Обшаривая все вокруг, юноша нашел толстую оплетенную бутыль с промасленной пробкой. Осторожно вытащил пробку и, засунув в горлышко палец, убедился, что бутыль полна.



\"Голубая стрела\" старательно набирала скорость, вырываясь за пределы темного железнодорожного парка, все быстрее и быстрее, пока не поплыла мимо пустого города, мягко скользя по гладким рельсам,

— Ура, масло! Не оливковое, конечно, но для освещения годится! Нет ничего проще, чем подкармливать огонек. Фонарь похож на корабельный и должен гореть все двадцать четыре часа. Раз нет часов, будет отмечать мне дни. Я же сказал, что это солнце! А это что еще такое?

Дэвид едва справился с искушением дернуть за серебряный шнурок, чтобы свистящим гудком оповестить о своем отправлении. Ему очень хотелось остаться незамеченным.

Он наткнулся на длинный, твердый, тяжелый предмет, который не заметил раньше под камнями и песком, покрывавшими дно пещеры. Тотор наклонился и удивленно вскрикнул. Это был толстый металлический прут, заостренный с одной стороны и расплющенный с другой так, чтобы получился скошенный край.

И еще он просто разрывался между двумя желаниями. С одной стороны, его так и тянуло остаться созерцать вид из окна и наблюдать рассвет из водительского сиденья. А с другой – его ожидали картриджи. Решившись наконец, он вернулся в комнату, выбрал приключенческий роман и включил аппаратуру. Появились звук и изображение – звук глубоко раздавался в ушах, в то время как перед его глазами предстала вполне реальная картина описываемых событий. Каждый раз, когда эмоции переполняли парня, он, не в силах сдерживать себя, выключал звук и изображение и смотрел, как \"Голубая стрела\", слабо урча, катится по рельсам по направлению к Калифорнии и Убежищу…

— Это же инструмент, которым дробят камни! Великолепный лом, метр двадцать пять в длину, очень прочный. Откуда он взялся? Наверняка не подарок мистера Дика. Тогда чей же?



Парижанину вспомнился стук от падения какого-то предмета перед самым взрывом динамита, когда Тотора замуровали. Тогда еще послышалась милая канадская песенка — ее насвистывал один из матросов, смутно различимый в полумраке.

До рассвета оставалось сорок девять минут

Случай это или хорошо обдуманный поступок? Может быть, кто-то из людей Дика хотел помочь несчастному пленнику? Если стальным ломом орудовать умело и энергично, можно пробить камни и обломки, загромоздившие вход в пещеру.

Очень скоро Охотник поднимется.

Юноша совсем было поверил в чей-то благородный поступок, как вдруг острое подозрение пронзило его сердце.

И облачится в одежды Охотника.

И испросит благословения на святую месть…

А может быть, это новая дьявольская выдумка мистера Дика — внушить пленнику ложную надежду, увеличить его страдания и истощить побыстрей сверхчеловечески трудной работой?

— Надо попробовать, — сказал себе Тотор. Его рыцарская душа предпочла допустить, что это благородный порыв. — Начали!

Глава 6

Он поднял лом и, подойдя к стене, попытался на ощупь отыскать щель, хотя бы трещину, чтобы вставить его. Но ничего не нашлось.

Сверхразуму Хьюланна пришлось ждать всего несколько мгновений, пока органический мозг вернется к жизни.

— Темно, как в печи!

Когда Хьюланн полностью пришел в себя, он сразу же ощутил сильный холод. Если наоли воспринимает температуру воздуха вокруг так остро, значит, положение дел оставляет желать лучшего.

Юноша взял фонарь и тщательно осмотрел наглухо зацементированную горловину пещеры.

Что, впрочем, так и было. При падении он вылетел из вездехода и скатился по склону заснеженной горы, ободрав до крови в нескольких местах свою грубую кожу. Сейчас он лежал в глубоком сугробе, который намело возле семи толстых сосен. Выглядывая из свой берлоги, он изучал стенки колодца, пробитого его телом. Тепло кожи наоли растопило белые кристаллы, но из-за сильного холода они снова замерзли. Хьюланна покрывала ледяная корка, которая то таяла, то снова замерзала. В местах разрыва кожа нестерпимо болела. Раны не кровоточили только потому, что кровь застыла на морозе.

— Вот, — весело сказал он, — тут можно поработать.

Даже наоли не могут долго выжить в подобных условиях. Шатаясь, он приподнялся, затем выпрямился и изо всех сил рванулся вон из сугроба. Он стоял на морозном воздухе раннего утра, за полчаса до рассвета, пытаясь разглядеть в темноте хоть какие-то признаки Лео и вездехода.

Между двумя неровными камнями проходила глубокая щель. Вставив в нее плоский конец лома, юноша попытался выломать один из камней. Огромная масса вздрогнула и немного подалась.

Но ничего не увидел.

Стиснув зубы, натужившись, напрягая все мускулы, Тотор пыхтел, стонал, ворчал, выкрикивал:

К тому же даже то, что он видел, периодически покрывала пелена клубов пара, извергаемых всеми четырьмя его ноздрями. Особенно нижними, которые брали на себя основную нагрузку при дыхании. Хьюланна это сильно раздражало (он не мог прикрыть вторичные ноздри). А ведь ему нужно было сейчас действовать как можно быстрее и обдуманно.

— Пошла, черт возьми, пошла! Эх! Дернем как следует! Загнешься от такой работы! Скрипит, крошится! Давай, Тотор! Не жалей ни крови, ни пота! Еще раз! Готово!

Он поднял голову и начал осматривать гору, однако ее вершина была скрыта от глаз. Темнота и падающий снег ограничивали диапазон видимости на уровне тридцати футов.

Объемистый камень, величиной с тыкву, внезапно выпал и покатился к фонарю, едва не раздавив его. Отважный юноша так напрягся, что не смог удержаться на ногах и растянулся на земле. Моментально вскочил и, посветив фонарем, увидел дыру сантиметров сорок в диаметре.

Сколько же они летели с обрыва? В каком месте он вылетел из машины? Упал ли вездеход у подножия горы или завис где-то на полпути? Лео жив или мертв? Или умирает?

— Главное — начать, теперь само пойдет! — радостно воскликнул он.

Хьюланн почувствовал, как его охватила паника после последних вопросов. Если Лео мертв или умирает, какая же у него теперь цель? Если Лео мертв и наоли не сможет помочь ему, тогда весь этот полет, все его преступление, с которого все началось, потеряли всякий смысл. Придется сдаться. Смысл утерян. Символ погиб.

— Сегодня же снесу порядочный кусок стены, а первый результат прибавит сил. Однако какая замечательная идея — оставить мне лом! Благословен тот друг, которому я буду обязан жизнью! Конечно же, это друг! Догадываюсь, нюхом чую, уверен, что это не проделки канальи Дика. А теперь за следующий камешек!

– Лео! – громко позвал он, но слова унесло ветром, и они потонули в вое бушующей стихии.

Главное, когда ломаешь стену, — вынуть первый камень. Самое тяжелое уже было сделано. Благословляя неизвестного доброхота, Тотор азартно продолжал трудиться.

Хьюланн развернулся, съежившись от встречного ветра, сложил у рта руки и позвал снова. Его ладони чуть приглушили крик, но они и помогли несколько ослабить рассеивание звука ветром. Хотя, если предположить, что Лео мертв или без сознания, толку от его криков не много.

Однако дело шло не так споро, как казалось поначалу. Большие, свинцово тяжелые и, главное, неровные камни были накрепко схвачены цементом. Юноше почти вслепую в темноте приходилось откалывать кусок за куском от стены толщиной в добрых два метра.

Он стоял, широко расставив ноги, по колено в снегу, осматриваясь по сторонам, растерянный и испуганный. За все предыдущие почти триста лет жизни он еще не оказывался в таком положении. Самые опасные ситуации пугали его не больше, чем крыса-мутант в подвале несколько дней назад. Да вдобавок ко всему, он находился сейчас в незнакомой стране, как в капкане, – без транспорта, полагаясь только на свои ноги, в то время как погода вокруг была до такой степени ужасной, что он не мог вспомнить что-либо подобное на своей родной планете. А где-то рядом был мальчик, возможно тяжело раненный, которого обязательно нужно найти. И даже если им удастся выбраться отсюда на дорогу, идти им будет некуда. У них нет друзей.

Он провел за работой долгие часы, чтобы только наметить проход. Длинный… такой длинный, что оторопь берет.

А ветер вокруг все кружил и кружил, задувая снег глубоко под чешуйки на его коже. В некоторых местах крошечные льдинки так и оставались там. Хьюланн стоял неподвижно, в то время как его глаза пытались различить какое-то слабое свечение вдали. Сейчас он больше напоминал статую, вылепленную сумасшедшим, чем кого-либо, хоть в какой-то мере наделенного разумом. Чужой среди чужого мира. Ему показалось, что даже ветер беснуется от одного лишь его присутствия, а снег падает только из-за того, что он просто стоит и всматривается в темноту.

О, если бы у Тотора было время, как у заключенных, которые могли по крохам, постепенно делать подкопы в самых страшных застенках и недоступных темницах! Но у нашего героя не было и двух недель, а ему требовались месяцы!

Наконец он наугад пошел вправо. Ему подумалось, что это более подходящее направление, хотя и не было никаких признаков, по которым он мог это осознанно определить.

Хьюланн полагал, что машина при падении с горы должна была оставить след, и он надеялся, что наткнется на этот след, последует по нему и найдет вездеход или то, что от него осталось.

Довольный первым результатом, он сжевал галету, глотнул из бурдюка и сказал себе:

По мере того как он продвигался вперед, удары мягких молоточков ветра неустанно избивали его. Он мог идти только согнувшись, превратившись в таран, чтобы пробить себе дорогу сквозь сплошную снежную преграду, которую выстраивала на его пути стихия. Завывала вьюга, охватывая его своим ледяным дыханием и унося во мглу. Он упорно пробирался к последней сосне, дальше деревьев не было.

— Я проглотил бы в десять раз больше, но придется экономить крошки и капли! Сил больше нет, хорошо бы вздремнуть! Эй, стоп! Не забыть масло в фонарь: если он погаснет, я пропал!

Пройдя ярдов сто, он уже начал жалеть о таком выборе направления. К тому же он не обнаружил никаких признаков машины, только сплошное белое покрывало. Но его ведь не могло отбросить слишком далеко от машины. Хьюланн решил сделать еще двадцать агонизирующих шагов, после чего вернуться, чтобы поискать в другом месте. На семнадцатом шаге он оказался на краю обрыва.

Наоли чуть было не оступился. Когда он опускал ногу, то почувствовал, как носок провалился вперед, – явный признак пустоты. Очень осторожно он оттянул ногу назад и опустился на колени, вглядываясь в неопределенную пелену снежной бури. Сосредоточившись, мало-помалу он начал различать очертания обрыва. Он не видел противоположного края. Тянулся обрыв на несколько сотен ярдов, но что там, на другом конце, и на каком расстоянии тот находится, определить не удалось.

Приняв эту меру предосторожности, юноша заснул, унесшись в страну мечтаний. Ему снились дирижабли, скафандры, замечательно удобные дрели; деревья и цветы, птицы и бабочки под ярким солнцем. Ему виделась юная Нелли: улыбаясь и опираясь на его руку, она уводила его в роскошные луга, сверкающие лазурью и пурпуром.

Овраг был глубоким. Внизу проглядывали неясные острые очертания скал, то тут, то там выступавшие из-под белого покрывала.

Хьюланн поднялся и повернул обратно. После ста новых шагов он увидел, что ветер уже стер его следы, и вынужден был полагаться только на немногие знакомые признаки в окружающей его пустыне, чтобы выбраться отсюда. И, даже ориентируясь по соснам, как по указателям, он два раза сбивался с пути. Он нашел сугроб, в котором очнулся, так как при падении оставил глубокую вмятину и ветер не успел замести ее снегом за прошедшие несколько минут. Здесь он прислонился на какое-то время к стволу дерева, пытаясь восстановить дыхание, силы и хоть немного потерянного тепла.

Проспав десять часов, отважный парижанин внезапно проснулся во мраке могилы, куда палач бросил его живым.

Он начал сдирать лед, покрывший все его тело сплошной коркой, оставив нетронутыми только места суставов. Но вскоре бросил это бесполезное занятие, решив, что ледяной покров поможет сохранить плоть от жестокого ветра. Он не хотел думать о том, что мог бы избавиться ото льда, забрав тепло у своего организма.

После краткого трехминутного отдыха Хьюланн снова выпрямился, потянулся и отправился на осмотр еще неисследованных окрестностей слева. Сначала ветер дул со спины, и, казалось, он подталкивал Хьюланна, облегчая ему движение. Но вскоре эта иллюзия исчезла. Ветер обернулся огромным кулаком, безжалостно молотившим Хьюланна в спину, раскачивавшим его из стороны в сторону, чтобы бросить на землю и с воем закружиться над головой. Хьюланн насколько мог вжал свою продолговатую голову в плечи, хотя ледяной покров на затылке постоянно давал о себе знать.

Не давая себе послабления, бравый Тотор потянулся, встал и, снова взяв в руки тяжелый стальной лом, сказал себе:

В конце концов ему удалось различить на девственно чистой снежной мантии след вездехода, хотя снег уже начал заполнять его, а мощные удары ветра дополняли его работу, заметно сужая границы широкой полосы, оставленной машиной. Хьюланн посмотрел на верхушку горы. Интересно, как далеко отбросило Лео от машины? Наоли попытался вспомнить, как они падали, перелетев через обочину. Но все это было скрыто в полном тумане даже для его наблюдательного мозга. Ему оставалось только надеяться, что мальчик все еще находится в машине. И, зашагав по ее следу, он начал спуск, чтобы найти хоть что-нибудь.

— За работу!

Временами, когда путь становился слишком крутым, Хьюланн боялся оступиться и покатиться вниз, потеряв контроль над собой. В таких местах он становился на колени, переползая от одного ростка какого-нибудь кустика к другому, от одного выступа на скале к следующему. Здесь, наверное, машина зацепилась, а потом отлетела, продолжая скольжение.

Хьюланн нашел несколько искромсанных обломков.

Наконец ему удалось пробить циклопическую стенуnote 186. Прекрасный результат превосходил даже самые смелые ожидания… Казалось, свобода уже близко: Тотор дошел до породы, обрушенной взрывом динамита, и поверил в возможность пробить себе дорогу.

Он прихватил с собой парочку и продолжал пробираться вперед, пока не понял, что это бессмысленно. Он откинул обломки в сторону, чтобы освободить руки.

Холодный воздух огнем жег легкие. В груди появилась какая-то странная боль, спазмы боли пронизывали весь торс с такой яростью, что это заставляло его останавливаться и скрежетать игловидными зубами так сильно, что на губах выступила кровь. Хьюланн понял, что нежные ткани легких обмораживались холодным зимним воздухом. Мягкая влажная внутренняя плоть твердела и трещала от такого испытания. Ему приходилось дышать чаще, неглубоко, чтобы воздух успевал хоть как-то согреваться по пути в легкие. Воздух с трудом проходил сквозь первичные ноздри, и Хьюланну пришлось напрячь мышцы первичной пары, чтобы протолкнуть блокирующий клапан дальше к пазухам носа.

А почему бы и нет?

Все вокруг стало загадочно серым. Приближался рассвет. Чуть позже наконец-то начало светать, и он различил впереди искореженный корпус машины.

С тех пор, как его замуровали, прошло около тридцати часов.

Вездеход зацепился между двумя острыми скалами, которые возвышались подобно воротам в священную обитель. Сначала Хьюланн подумал, что кто-то нарочно установил здесь эти каменные монументы, но потом понял, что они были природными, хотя и очень странными образованиями. Машина висела на боку между двумя скалами, прижатая третьей, и была изуродована до неузнаваемости. Выбрав удобную позицию для наблюдения, Хьюланн смотрел на машину и видел только днище. Два ротора снесло, и все механизмы были оторваны. Да он и не ожидал увидеть машину в сохранности, чтобы продолжать на ней свое бегство. Хотя такая окончательная, полная смерть угнетала

Хьюланн скатился по склону по направлению к машине и врезался в нее с задней стороны. Он ухватился за борт, тяжело дыша через вторичные ноздри. Когда он отдышался, то осмотрел вездеход, отмечая выбоины и царапины, затем зашел со стороны водительской двери. Вторая дверь была прижата к земле.

Тотор лихорадочно принялся рыть породу, к счастью, легкую и рыхлую, в которой, увы, встречались крупные глыбы известняка. Лишь время от времени он прерывал работу для еды и сна. Какая-то лихорадка овладела им и удесятерила силы.

Он ничего не видел внутри, в кабине для пассажиров царил густой мрак.

Он рыл неустанно. Но как убрать обрушенную породу? Лом не годился, а другого инструмента не было.

– Лео!

Голь на выдумки хитра. Тотор расплющил консервную банку и сделал из нее подобие совка. Потом вынул бутыль с маслом из ивовой оплетки, превратив ее в корзину.

Ответа не последовало

Совком он насыпал в корзину разрушенную породу, чтобы освободить проход, который понемногу удлинялся.

– Лео!

Его ногти были содраны, пальцы в крови. Не обращая внимания на боль, недостаток сна, лишения, он все дальше продвигался вперед. Уже образовался туннель длиной метров в десять! Неслыханный подвиг занял неделю.

И снова тишина.

Хьюланн пролез, изворачиваясь, к двери, совсем обезумевший от горя. Чувство вины, которое только-только начало пропадать, вспыхнуло еще сильнее, чем до этого. Если мальчик мертв, то это он, наоли, убил его. Да. Он. Потому что он был за рулем, потому что он был не достаточно внимателен, потому что он был наоли, а наоли всегда точно выполняют предписания, необходимые для успешного полета.

Выбрасывая завалы породы, наш землекоп нашел штук пятнадцать динамитных шашек, которые по неизвестной причине не взорвались. Они сохранились заряженными, с куском погасшего фитиля.

Дверь не поддавалась, зажатая изнутри изогнутыми и смещенными поврежденными частями. Машина лишь трещала по швам

Тотор осторожно вытащил их и отложил в сторону:

Хьюланн дергал дверь до изнеможения. Затем он снова позвал мальчика.

Тот не отвечал.

— Могут пригодиться! Грубое орудие, но действенное! Хорошая находка!

Он пытался уловить хоть какие-то признаки жизни в машине, но был оглушен бурей, усиливавшейся с каждой минутой. Ее завывания становились все более громкими и резкими.

Потом он снова копал без отдыха. По его оценке, каторжная работа длилась уже дней девять. Быть может, немного больше, но наверняка не меньше. Девять дней и почти столько же ночей, потому что спал наш бедный Тотор мало. А ел еще меньше. Несмотря на жесткую экономию, запасы уменьшались с пугающей скоростью. А он бодро говорил себе, ежедневно заправляя фонарь:

Сделав еще несколько безуспешных попыток, Хьюланн осмотрел заднюю часть машины в поисках пролома в корпусе, чтобы пробраться внутрь. Он увидел, что ветровое стекло по всему периметру было разбито. По краям рамы осталось только несколько осколков. Он выбил их ладонью, затем, упершись ногами о скалу и капот, пробрался в машину.

Лео, должно быть, отполз – или его отбросило – за сиденья в багажный отсек. Там осталось единственное безопасное место в тяжелой, искореженной машине. Хьюланн поднял вещмешок с ноги мальчика и перевернул его на спину.

— Еще восемь, еще шесть, еще четыре дня!

– Лео, – позвал он мягко. Затем громче. Потом он уже кричал, хлопая ладонью по маленькому личику.

Ведь количество затраченного масла приблизительно показывало ему количество истекших часов.

Лицо мальчика оставалось мертвенно-бледным. Губы слегка посинели. Используя чувствительные подушечки на кончиках пальцев, Хьюланн ощупал кожу мальчика, чтобы определить температуру его тела, и установил, что она была ужасающе низкой. Он вспомнил, какая у людей низкая сопротивляемость к холоду. Двух часов на морозе было достаточно, чтобы причинить непоправимый вред их хрупкому организму.

Он порылся в вещмешке, вытащил мощный персональный обогреватель и нажал большим пальцем кнопки на гладком сером предмете, похожем больше на отполированный водой камень. И в ту же секунду почувствовал мощный поток тепла, которое даже ему было приятно. Он положил прибор возле мальчика и принялся ждать.

Был, наверное, девятый день, а может быть, даже десятый, когда, согнувшись, скрючившись в глубине огромной норы, он наткнулся окровавленной рукой на твердую поверхность.

Через несколько минут снег, набившийся в машину, растаял и потек по наклонному полу, скапливаясь в углах. Синее лицо мальчика начало розоветь. Хьюланн посчитал, что самое время ввести стимулятор. Из разбросанных в мешке медикаментов он наполнил иглу сывороткой и ввел ее в пульсирующую вену на запястье мальчика, стараясь быть предельно осторожным, чтобы не причинить вреда, не рассчитав свои силы.

Мальчик зашевелился и вдруг вскочил как после ночного кошмара. Хьюланн успокоил его, погладив по золотистой голове. Однако прошло еще десять минут после этих первых признаков возвращения Лео к жизни, когда мальчик осознанно открыл глаза. Они были налиты кровью.

— Черт возьми, — ужаснулся он, — целая скала! Этого можно было ожидать.

– Привет, – сказал он Хьюланну. – Как холодно.

– Сейчас станет теплее.

Он сходил за ломом, тотчас вернулся и стал бить по камню, который отзывался приглушенно, слегка резонируя, что указывало на значительный его объем. Встревоженный пленник подземелья простукивал сверху вниз и справа налево, обливаясь холодным потом.

Мальчик придвинулся к обогревателю.

Скала закупорила туннель. Продолжать подкоп было невозможно.

– Ты в порядке?

– Замерз.

Тотор попытался расшатать ее ломом, но лишь истощил силы в бесплодных стараниях.

– А кроме этого? Переломы? Раны?

— Эта штука весит тысячи килограммов! Не повезло мне, — проворчал он.

– Не думаю.

Хьюланн прислонился к спинке пассажирского сиденья, а сам сидел на том, что должно было быть стеной. Он глубоко вдохнул через рот, почувствовал, что первичные ноздри все еще закрыты, и открыл их. Теплый воздух приятно разливался по легким.

Вернувшись в пещеру совершенно измотанный, ожесточенный сражением, он решил:

Через некоторое время Лео встал, придерживая голову руками, и начал массировать виски.

— Отдохнем, поспим, а потом подумаем. Попробую подорвать скалу динамитом.

– Нам нужно выбираться отсюда, – сказал Хьюланн. – За нами скоро пошлют. Нам нельзя терять ни минуты. К тому же наш единственный источник обогрева очень скоро выйдет из строя, если мы будем включать его на полную мощность. Нам нужно найти место, где укрыться и восстановить силы.

– Где?

Он устроился на разбросанной по пещере земле, которую вытащил из подкопа.

– Выше в горах. Нет смысла спускаться вниз. Мы не знаем, есть ли там что-нибудь вообще. А наверху – дорога. Если мы выйдем на дорогу, следуя по дорожным ограничителям, то обязательно рано или поздно выйдем к какому-нибудь зданию.

Прошло четверть часа. Он уже начал засыпать, когда послышался глухой шум. Тотор вскочил, подобрал фонарь и бросился к туннелю.

Лео с сомнением покачал головой:

— Гром и молния! Я пропал!

– Это очень высоко?

– Не очень, – солгал Хьюланн.

Прохода не стало! Внезапный обвал свода завалил его совершенно!

И следа не осталось от огромного проделанного труда! Девятидневную работу придется начать сначала.

– Но я замерз. И устал. А еще я очень хочу есть.

Но еды у Тотора было едва ли на три дня, а воды и того меньше.

– Мы используем обогреватель, – сказал Хьюланн. – И сейчас немного поедим перед дорогой. Тебе нужно как-нибудь справиться со слабостью. Мы должны спешить. Скоро пошлют Охотника.

– Охотника?

– Один из наших. Но не такой, как я. Он охотится.

ГЛАВА 2

Когда Лео заметил в глазах Хьюланна неподдельный ужас, он прекратил всякие пререкания. Наверное, существуют два вида наоли. С одними люди сражались – с такими, как Хьюланн. Хьюланн такой дружелюбный. А другие – охотятся. Может, это и объясняет, почему началась война. Но Хьюланн дал ему понять, что есть только один Охотник – или всего несколько. Тогда вообще непонятно, зачем эта война. Все это оставалось сплошной загадкой.

Тотор не теряет мужества. — Экскурсия. — Таинственные звуки. — Под ногами пемза. — Соленая вода. — Подводный вулкан. — Трудное возвращение. — Тотор хочет воспользоваться вулканом. — Динамит. — Зарядная камера. — Взрыв. — Землетрясение.

Хьюланн вытащил что-то напоминающее по составу пшеничный хлеб – хотя, подумал Лео, вкус несколько отличался, и в худшую сторону. Он не сказал этого вслух. Хьюланн гордился качеством продуктов, которые ему удалось раздобыть, и считал их некоторыми из немногих наольских деликатесов. В любом случае спорить с этим означало унизить его.

Человек, менее закаленный, чем наш герой, сошел бы с ума, потерял бы голову и предался бы самому ужасному отчаянию. Но Тотор хладнокровно взирал на картину бедствия и с удивительным спокойствием произнес:

Они также съели несколько рыбьих яиц, залитых кисло-сладким гелем. Это, отметил Лео, было действительно чем-то особенным. Он бы съел и больше, но Хьюланн указал на опасность того, что на переваривание пищи расходуется много тепла, и таким образом он потеряет тепло, необходимое для того, чтобы не умереть от холода. Поэтому было бы мудро использовать тепло более рационально.

— Да, это удар ниже пояса! И все-таки даже в беде я счастливчик! Меня могло раздавить, как крысу. Положение не из веселых. Правда, три-четыре дня еще будет чем прокормиться, хотя бы и впроголодь, и, кто знает, если с толком потратить оставшееся время, все может измениться. Самое главное, пока жив, не терять надежды! Худшее, что может случиться — протяну ноги. И это не будет неожиданностью. Я ко всему готов, — решил он.

После того как они закончили трапезу и по возможности согрелись, Хьюланн закрыл мешок и швырнул его в окно. Тот скатился по капоту и повис на скале. Затем наоли вылез сам, очутившись в снежном вихре, и вытянул Лео через разбитое окно. Они сползли на землю. Хьюланн подхватил сумку. Он поручил Лео нести обогреватель, не обращая внимания на протесты мальчика по поводу того, что наоли был абсолютно голым. Хьюланн пообещал, что будет периодически приближаться к Лео, чтобы ловить волны тепла.

Они направились вверх по склону горы. Несмотря на то что был уже день, видимость улучшилась не намного. Они могли различать только расстояние в пределах тридцати шагов. Облака висели низко-низко и грозили остаться в таком положении надолго. Но Хьюланн был доволен. По крайней мере, из-за темноты и сплошной стены из белых хлопьев Лео не сможет увидеть, как далеко от них вершина горы…

Отважный юноша понял: бесполезно, да и невозможно снова приняться за подкоп.

– Я пойду впереди и буду прокладывать дорогу, – сказал он Лео. – Держись ближе ко мне, шаг в шаг. Ползи, где я ползу, шагай, когда я встану. Договорились?

– Я могу выполнять приказы, – заявил мальчик высокомерно.

Так что же делать?

Хьюланн засмеялся, хлопнул Лео по плечу, повернулся и сделал первый шаг на пути к вершине…

…и одновременно с этим услышал первое слово тревоги по Фазисной системе.

Уже примерно двое суток с противоположного конца пещеры до Тотора доносился подземный гул, все более отчетливый и сильный, похожий на далекие раскаты грома. Иногда он также ощущал слабый запах сернистой кислоты.



Занятый земляными работами, юноша не обращал на это особого внимания. Но теперь его любопытство росло с каждым часом.

Баналог напрягся всем телом, сидя на стуле, когда услышал, как в Фазисной системе прозвучали первые слова тревоги. Сладкий наркотик полностью прекратил свое действие еще час назад, но Баналог решил ждать по возможности дольше, перед тем как объявят тревогу и на поиски Хыоланна и мальчика выйдет Охотник. Сначала он подумал, что эта тревога касается не Хьюланна. Она исходила от женщины по имени Фиала, археолога и весьма известного в технических кругах современного эссеиста. Но когда он убедился, после первых же слов сообщения, что Хьюланн и ее связал и заткнул рот кляпом, он не мог больше ждать. Он присоединил свой голос к ее голосу.

Спустя всего несколько мгновений после их сообщения в офисе появились наоли и отвязали его от стула, вытащили кляп. Один из военных офицеров, которого звали Зенолан, был очень большой, на фут выше Баналога, настоящий суперящер с головой вполовину больше обычной. Он выхватил пустую иглу со следами наркотика из рук другого наоли.

— Что-то там необыкновенное происходит, — сказал он себе, — но что? Раз проклятый обвал прервал мою карьеру сапера, самое простое — пойти посмотреть.

– Сладкий наркотик? – спросил он Баналога, хотя это и так было ясно.

Не откладывая, Тотор наполнил маслом фонарь, взял галету, чтобы пожевать на ходу, и решительно тронулся в путь.

– Да.

– Когда?

Как человек опытный, он предусмотрительно стал считать шаги: эта мудрая предосторожность поможет ему определить пройденное расстояние.

– Вчера вечером, – солгал Баналог.

Он двигался довольно быстро. Пещера была просторна, пол несколько шероховат, но ровный и прочный. К тому же фонарь светил достаточно ярко, чтобы видеть препятствия и избегать их. Отсчитав тысячу двести шагов, Тотор заключил, что он в километре от нужной точки. До сих пор уклон в пещере был невелик, но тут стал очень заметным и даже крутым, а подземный путь начал заметно изгибаться кольцами, радиус которых понемногу становился все меньше. Тотор понял: он спускается словно по винтовой лестнице. Парижанин все шагал и удивлялся:

– Зачем он приходил сюда?

– Он приходил обследоваться. Зенолан осмотрел свисавшее с потолка оборудование в приемной офиса:

– Обследование? Ночью?

— Странно. Ей-богу, это напоминает раковину улитки, колоссальную раковину, конечно! Что бы это значило? А какая пальба! Бах! Ба-бах! Бум! Скверная музыка в аду!

– Был еще не поздний вечер, – пояснил Баналог. – А пришел он вечером потому, что забыл о назначенной встрече. Или он так сказал. Я часами пытался связаться с ним, чтобы напомнить. Но он не желал этого даже тогда. Пытался найти отговорки, Но я не принимал ни одну из них.

Врач посмотрел на Зенолана, пытаясь определить, какой эффект произвел на военного этот рассказ. Казалось, великан поверил.

Уклон становился все круче, и Тотор, быстро спускаясь, подумал:

– Продолжайте, – велел он.

– Затем он пришел сюда и попытался обвести машину вокруг пальца. Что конечно же невозможно.

— Придется попотеть, чтобы вернуться назад!

– Конечно.

– Когда я раскрыл его секрет, – что он прячет мальчика, – он применил силу, ударил меня головой об пол, после чего я потерял сознание, не успев войти в контакт с системой.

Он все еще считал шаги и, чтобы не сбиться в счете, после каждой сотни клал в карман камешек.

– Вы уверены, что это произошло не раньше?

Баналог пришел в замешательство:

— Две тысячи двести… раз, два, три четыре, пять… две тысячи триста. Ого! Уже почти два километра, а я все спускаюсь! Пальба все громче, а серный запах сильней. Что там варится в этой адской кухне, и в какой дьявольский котел сунут меня головой вниз? Две тысячи четыреста…

– Если бы это случилось раньше, наркотик уже давно бы прекратил свое действие и я бы вышел на контакт с Фазисной системой.

Юноша уже заметил, что почва быстро меняется. Сначала неровная, каменистая, но зато твердая, она стала рыхлой, сухой и скрипела под ногами.

– Вот об этом я и говорю.

Тотор подобрал комок и принялся внимательно изучать его при свете фонаря. Неровно обломанное легкое, серебристо-серое вещество было пористым и жестким, как терка или наждачная бумага. При ходьбе от этих комков поднималась тонкая пыль, оседавшая в горле. Парижанин воскликнул, удивляясь все больше и больше:

– Вы полагаете…

— Но это же пемза! note 187 — Наш герой остановился, вытер вспотевшее от духоты лицо рукавом и добавил: — Нелишне бы немного отдохнуть.

– Нет. – Зенолан мотнул огромной головой. – Забудьте об этом. Я просто не в себе.

Тотор уселся прямо на слой вулканического шлака и продолжил свой монолог:

Баналог фыркнул. Он знал, что лучше не переигрывать, изображая себя разгневанным. Преувеличенная ярость могла возбудить в них подозрение, будто он пытается что-то скрыть. Когда врач обдумывал свой следующий шаг, на столе зазвонил телефон. Интересно, подумал он, о чем же это частное сообщение, которое нельзя передать по Фазисной системе. Он взял трубку и услышал:

– Вы придете ко мне через десять минут, – произнес вкрадчивый, холодный голос. – Мне нужно полное изложение вашей истории.

— Значит, я иду по потоку пемзы. А в природе это вещество не образуется само по себе, его происхождение связывается с вулканами. Следовательно, где-то рядом — вулкан. В этой части океана вулканов много. Расположенные здесь тысячи коралловых островков и островов на самом деле — потухшие кратеры. Миллиарды бесконечно малых частиц — молекулы построили на них рифы, барьерные рифы и атоллы. Среди подводных вулканов есть еще действующие. Шум, что я слышу, наверняка исходит от вулкана. Вулкан! Да еще подводный! Посмотрим, что можно извлечь из этого! Я рвусь к вольному воздуху, к свободе, работаю как каторжный, чтобы увидеть Мериноса и Нелли, и вдруг оказываюсь нос к носу с вулканом! Черт возьми, на Монмартре такого и представить невозможно!

Это был Охотник Доканил.



Он раздумывал с минуту, потом провел языком по ссохшимся губам и прошептал:

Охотник Релемар вышел из цистерны в тысячу галлонов на территорию сталелитейного завода в городе, который когда-то назывался Атланта. Он вступил в контакт с Фазисной системой и проинформировал военное командование, которое руководило его действиями (и, естественно, любого, имеющего выход к зоне Атланты и системе Четвертой Дивизии), что выполнил задание. Затем он прервал контакт.

Он даже не оглянулся, чтобы посмотреть на то, что когда-то было Сарой Ларами.

— Надо было захватить с собой воды, умираю от жажды, а источников в этих местах не видно. Что же делать? Черт возьми, идти вперед во что бы то ни стало и вглядываться во все дыры и щели. Чтобы найти, я должен рисковать. А потом, кто знает?..

Охотник засунул когтистые руки в карманы шинели и направился через двор к воротам.

В воздухе чувствовался легкий морозец, а он не мог ходить без одежды, как другие наоли.

Он был Охотником.

Бедный Тотор, какая безумная надежда заставляла биться его смелое сердце? Что думал он найти в глубинных пропастях, где все вещества расплавлены? Он сам этого не знал и тем не менее шел вперед без страха, не поддаваясь усталости, не обращая внимания на жажду и удушающую адскую жару.

Он был другим.



Где-то в это время…

Он шел и шел навстречу таинственной неизвестности по огромной спирали, которая все дальше и дальше проникала в недра земли. Должно быть, Тотор спустился уже на большую глубину.

Фиала закончила подготовку необходимых документов, чтобы подать прошение на должность директора археологической бригады. Это назначение первой должна была получить она, а не Хьюланн. А теперь не существовало больше никаких препятствий. Она не может не получить это место. Хьюланн и без ее помощи дал трещину. Сейчас она просто наслаждалась тем, что все произошло именно так.

Он все чаще останавливался. Но не потому, что ослабевало его железное упорство. О нет! Он дойдет, иначе не был бы Тотором. Но дышать становилось все труднее. Глаза слезились, во рту пересохло, сердце бешено колотилось. Тотор снова остановился, боясь потерять сознание, сел и тотчас ощутил неожиданную в таком месте сырость.

Дэвид наслаждался рассветом из окна в кабине водителя в передней части мощного экспресса \"Голубая стрела\", в то время как поезд несся по двухмильному скату по направлению к равнине, где так легко набрать скорость. Это был самый красивый рассвет, когда-либо виденный им. Когда восхитительное зрелище закончилось и день вступил в свои права над миром, он решил немного вздремнуть в спальном вагоне.

Тело мертвого патрульного, погибшего под вездеходом Хьюланна, было накачено сладким наркотиком, завернуто в пурпурный саван, а затем сожжено…

— Подо мной вода! — проговорил он. — Странное место и время для приема сидячей ванны! Но зато вода! Умираю от жажды. Вот если бы она оказалась пресной!

Края воронки, где вели свою работу конверсирующие биоснаряды возле Великих Озер, продолжали расползаться, шипя и извергая сверкающий зеленый свет…

Тотор осмотрел стенку и увидел струйку воды толщиной в палец. Он опустился на колени, приложился к ней губами, но тотчас с отвращением сплюнул.

Глава 7

\"Внимание!\"

— Фу! Так и знал, жутко соленая. Значит, я ниже уровня моря и это инфильтрацияnote 188 под огромным давлением. Полезные сведения!

Сообщение обрушилось на Хьюланна с тяжестью огромного молота. Ощущение не было физическим. Оно ошарашило его сознание и чувства. Наоли замер, продолжая принимать поступающие сигналы тревоги до тех пор, пока их не заменили официальные распоряжения и инструкции, следовать которым он не собирался. Толку от этого было бы мало или не было бы совсем.

Юноша вымыл лицо и руки, поплескался, смочил одежду и почувствовал себя лучше, затем спустился еще ниже, отметив, что струек становится все больше. Вода сочилась отовсюду.

– Что случилось? – спросил мальчик.

– Обнаружили, что меня нет, а также узнали почему.

— Странный вулкан, — удивился Тотор, — его огонь питается водой!

– Как?

Наконец парижанин ступил на что-то вроде лестничной площадки, ниже которой зияла пустота. Насколько мог проникнуть взгляд — головокружительная пропасть в ярких огнях, над которыми вихрились клубы пара.

– Они нашли того травматолога, которого я связал, заткнув кляпом рот, и женщину, у которой я угнал вездеход.

Все это пылало, скрывалось на время и снова возникало в разрывах облаков непрекращающейся, постоянно громыхающей грозы. Ниже площадки острыми пиками громоздились затвердевшие конусы из лавы и пемзы. А выше, в остатках старых извержений, фантастически отражались огненные сполохи.

– Но откуда тебе все это известно?

– Фазисная система.

Сама площадка состояла из одной плиты лавы, по которой, в глубоком желобе, проторенном непрестанным течением вод, бежал ручей.

Лео с недоумением посмотрел на Хьюланна и сморщился так, что его рот и глаза, казалось, сошлись к кончику носа.

— Потрясающе! Сногсшибательно! А главное, какая феерия! — воскликнул Тотор, снова присаживаясь. — И какая жалость, что видит все это несчастный бедняга, которому и жить-то осталось дня два!

– А что это такое?

– У вас этого нет. Только наоли обладают подобной системой, благодаря которой можно общаться, не разговаривая, следовательно, поддерживать связь друг с другом на любом расстоянии.

Он смотрел долго, завороженный волнующим зрелищем, но мозг его неустанно работал.

– Телепатия?

– Что-то вроде этого. Только все происходит механически. Когда ты становишься достаточно большим, чтобы покинуть питомник, в твою голову вживляют маленький прибор.

– Питомник?

— Итак, мы под водой, — рассуждал он вполголоса, — и на довольно значительной глубине. «Мы» — потому что нас двое: я и вулкан. Сейчас он кажется спокойным, хотя и ворчит, как дог на привязи, но и он когда-то яростно рычал и брызгал лавой. У вулканов прескверный характер! Так вот у моего, а я могу называть его своим по праву первооткрывателя, так вот мой, трясясь с обычной для его собратьев яростью, приподнял морское дно… Эта поднятая часть вздулась довольно высоко… Газы, выделявшиеся от чудовищного жара, прошли через плавящуюся массу и вырвались наружу… Все проще простого, и я заключаю только, что вершина и стенки укрывающего меня приподнятого свода очень тонки. Как раз эта приподнятая часть земной коры уравновешивает давление окружающей воды, поэтому она и просачивается отовсюду. Вывод: достаточно небольшого усилия, чтобы нарушить равновесие. Скажем, щели, дыры шириной всего в два метра, проделанной мгновенно в этой ермолке, прикрывающей вулкан… Какой возникнет водяной смерч, какой серо-зеленый поток хлынет в огромный пожар! Под страшным давлением воды отверстие увеличится и настоящая Ниагара обрушится в раскаленное добела пекло. Затем проявится непримиримая вражда между водой и огнем… Внезапное испарение миллионов литров… Освобождение неисчислимых сил… Взрыв свода, который лопнет под неудержимым напором скопившегося пара… А потом? Наверное, пещера будет обрезана поперек в тысяче или тысяче двухстах метрах отсюда, а остальное разлетится на куски в океане… Тут в разрыве может появиться уголок синего неба, если только вулкан, которому наверняка не понравится душ, не рассердится по-настоящему и не разнесет все в клочья! Вот так! Хватит рассуждать! Я уже не могу больше, умираю от жажды, поджариваюсь как на сковороде. Пора сматываться отсюда!

– Возле каждого дома в определенном месте обязательно находится специальный питомник, где… – Хьюланн вдруг замолчал, прищурив большие глаза. – Забудь об этом. По крайней мере, сейчас. Все объяснить не так уж просто.

Лео пожал плечами.

Неисправимый балагур встал, забрал фонарь и начал трудный подъем.

– Возьмешь обогреватель? – спросил он.

– Пусть он побудет пока у тебя, – отказался Хьюланн, – нам нужно идти.

— Главное, не забыть переносное солнце, — говорил он себе. — Оно же — глаз пехотинца и принадлежность Диогенаnote 189. Нужно ко всему относиться философски, ни о чем не жалеть, вооружиться мужеством, самому разобраться в жизни, минуты которой у меня отныне скупо отмерены.

Едва он сказал это, как вдруг послышался грохот, раздавшийся где-то поблизости. Он был похож на металлический скрежет, после чего по всей округе разносилось гулкое эхо.

– Что это было? – настороженно поинтересовался Хьюланн.

Бедный Тотор! Он действительно переоценил свои силы. Уставший от изнурительной работы последних дней, с иссушенной адской жарой гортанью, он шел с большим трудом, спотыкаясь на каждом шагу крутого подъема.

– Кажется, где-то там. – Мальчик махнул рукой влево.

Грохот повторился, на этот раз не так сильно, хотя скрежет металла стал более отчетливым. Казалось, что столкнулись две какие-то железные громадины.

Он затратил едва ли три четверти часа на спуск к вулкану, но, возвращаясь к своему убогому лагерю, прошагал более четырех часов.

Хьюланн старался подавить в себе страх, утешаясь мыслью о том, что вряд ли Охотник мог оказаться здесь так быстро. Охотник мог получить сигнал тревоги не раньше, чем Хьюланн. Так что у них в запасе оставалось еще достаточно времени.

Он повернулся и направился в сторону раздававшихся ударов. Лео, не отставая, следовал за ним. Не прошли они и сорока футов, как вдали сквозь пелену снега показались неясные контуры вышек, между которыми качался квадратный корпус вагончика.

Задыхаясь, шатаясь, Тотор едва дотащился до завала, куда уже не надеялся дойти, и повалился среди своих скудных припасов.

– Канатная дорога, – с удивлением сказал Хьюланн больше себе, чем Лео.

Он был поражен этим зрелищем, хотя не раз уже слышал, что земляне строили эти сооружения там, где невозможно было установить лифт.

О, с каким исступлением набросился он на бурдюк, где булькало еще несколько глотков застоявшейся воды, показавшейся ему восхитительным напитком! Но он не выпил все сразу с жадностью обезумевшего зверя, и это был настоящий героизм.

– Она должна куда-то вести, – предположил Лео. – Возможно, наверху поселок. Мы смогли б там укрыться.

– Возможно, – безразлично произнес Хьюланн, приковав свой взор к качавшемуся желтому вагончику; его движения, если прищурить глаза, напоминали танец какой-то огромной желтой пчелы на ветру.

Поев немного, совершенно разбитый, он заснул у фонаря, который только что заправил.

– Ты говорил, что нам надо торопиться… – Голос Лео прервал его наблюдения.

Неизвестно, сколько он спал. Вероятно, очень долго: фонарь был почти пуст. Юноша потянулся, размялся, протер глаза и сказал:

Хьюланн перевел взгляд на мальчика, затем вновь на вагончик, который все еще пошатывался на едва заметном канатном волоске, и произнес:

— Черт побери! Неплохо же я поспал! Еще немного — и остался бы без света, а значит, пропал бы! Но зато чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было! Очень кстати, потому что все, что осталось от сил, вскоре пригодится. А ты, мой светильник, послужи еще раз! Проглоти последнюю порцию масла, а я съем последнюю галету и выпью последний глоток воды! Все у нас кончается, и сегодня предстоит трудное дело. Да, через несколько часов все будет поставлено на карту: жизнь или смерть! А теперь — назад к вулкану, который освободит или уничтожит нас.

– Может быть, нам действительно лучше прокатиться, чем идти.

Наш герой подобрал динамитные шашки, рассовал по карманам, а те, что не поместились, засунул за пазуху; повесил на шею галстук из нескольких колец фитиля и водрузил на плечо лом, под который подложил вместо подушки опустевший бурдюк и сказал:

– Тогда нужно спуститься вниз, к тому месту, где можно сесть. Все же легче, чем подниматься вверх.

Неистовый ветер то завывал, то умолкал. Казалось, с еще большей силой, чем прежде, проносился он меж деревьев, безжалостно расстреливая их снежной дробью.

— Теперь сыграем ва-банк!

– Я думал, наш путь будет короче, – вздохнул Хьюланн.

Сгибаясь под тяжестью груза, он снова направился к вулкану.

– Ты что, тогда солгал мне? – удивился мальчик.

Что же задумал Тотор? Какой шаг он предпримет, чтобы вступить в игру, ставка в которой — жизнь и которая, увы, заранее кажется проигранной?

– Выходит, так. Лео усмехнулся.

– Или ты сейчас лжешь, – наверное, ты просто хочешь прокатиться по этой дороге?

С фонарем в левой руке, придерживая лом на правом плече, он бодро отправился в путь, как человек, принявший решение и счастливый тем, что так или иначе все кончится.