Талорк тихо зарыдал. Он приложился щекой к мертвому лбу женщины-птицы. Слезы текли непрерывным потоком, все тело Талорка содрогалось. Он вспоминал, как завел себе это существо, как вез его в клетке, как приручал, как она тысячи раз кусала его за руки, пока наконец не привыкла к нему. Как она вскидывалась ему навстречу, едва заслышав его голос. И хоть ему и говорили, будто подобные существа напрочь лишены чувств, Талорк не верил. Его женщина-птица любила своего хозяина.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АДСКИЙ ПАТРУЛЬ *
Слуга молча выпрямился. Он уставился на Олдвина как на умалишенного.
ГЛАВА I
— Ну-ка припомни, — настаивал Олдвин. — Со мной был здоровенный верзила-варвар.
Крым. – Его стратегическое значение.– Херсонес. – Опасения русских.– Корнилов и Тотлебен. – Импровизация защиты. – Прибытие союзной армии.– Важные позиции. – Траншеи, – Бомбардировки и приступ.
Слуга сказал:
— Да кого здесь только вчера не было, господин!
Крым расположен на северном берегу Черного моря и соединяется с континентом Перекопским перешейком. Поверхность Крыма занимает не более двадцати шести тысяч квадратных километров, что равняется четырем французским департаментам, но значение этой маленькой территории необъятно. Удобное положение Крыма среди вод Черного моря делает его абсолютным владыкой этого большого интернационального озера, которое омывает обе Турции, дунайские провинции и Кавказ, куда впадают реки Днепр и Дон, великие артерии юго-западной России. Хозяева Крыма всегда будут владыками Черного моря. Поэтому обладать Крымом стремились еще малоазийцы, Митридат, византийцы, генуэзцы, турки вплоть до нынешних хозяев его, русских.
— Меня ты, положим, не запомнил, но уж на киммерийца ты всяко не мог не обратить внимания! — заявил Олдвин. — Огромного роста, с черными волосами. Он выдворил из кабака женщину. Вынес ее на руках за порог и запретил входить внутрь.
Крым – это крепость южной России, а Севастополь – крепость Крыма.
В юго-западной части его находится узкая полоса земли, вдающаяся в море острым концом, где горит маяк. Это – мыс Херсонес, образующий вершину треугольника, омываемого с двух сторон морем, а с востока закрытого линией утесов.
Лицо слуги прояснилось.
Треугольник представляет собой возвышенность Херсонеса, простирающуюся на сто двадцать пять квадратных километров. В продолжение долгих месяцев здесь, на этих исторических высотах, четыре великие народности – русские, турки, англичане и французы вели отчаянные битвы. Эта возвышенность достигает трехсот метров вышины и окружена холмами. Некоторые из них получили кровавую известность, например «Ravin de la Quarantaine», «Ravin des Anglais», «Ravin du Carenage».
— О, — проговорил он почтительно, — этот твой спутник, должно быть, великий воин.
На левом берегу южной бухты расположен Севастополь, русский город, богатый и красивый, гордый своими сорока двумя тысячами жителей, лепящийся по склонам горы. С севера на юг его пересекают две великолепные улицы: Морская и Екатерининская. Масса бульваров, общественных и частных садов с прекрасными вековыми деревьями. Повсюду прекрасные дома, богатые магазины, административные здания, которые выглядят настоящими дворцами, – все это образует грандиозное целое, над которым высятся и сияют золоченые купола церквей.
— Ну вот, хвала богам, ты его запомнил! — обрадовался Олдвин. — Разумеется, он великий воин, и разорвет тебя на кусочки, если ты мне не поможешь.
Слуга медленно покачал головой.
На правом берегу находятся больницы, казармы, военные магазины, бассейны, доки. Административный, морской и военный город развернулся в Корабельной бухте, около которой высится Малахов курган. Город оставляет впечатление богатства, цветущего благоденствия и силы, но только с первого взгляда. Если со стороны моря стены и крепости могут создать иллюзию безопасности, зато со стороны Херсонеса не сделано ничего, чтобы защитить город от нападения. Всего несколько подготовительных работ, окончание которых требует много времени, людей и денег. Кроме того, никто не ожидал атаки Севастополя и этой победы на Альме. Русская армия отступила, Севастополь открыт, и союзная армия в пяти днях пути.
— Великий воин никогда не разорвет меня на кусочки, потому что великий воин не снизойдет до такого ничтожества, как я. И я не налью тебе бесплатно выпивки, пока не проснется мой хозяин, а он будет отдыхать до полудня. Так что прощай.
Если не хватило денег и времени, зато остались люди. И какие люди! Корнилов, Тотлебен! Первый – контр-адмирал, второй – инженер-полковник!
— Мне вовсе не нужна выпивка! — оскорбился Олдвин. — Благодарение Белу, я умею пить так, чтобы наутро не было никаких последствий… — В этот миг головная боль решила отомстить за себя и яростно стиснула виски бритунца своими железными пальцами, так что лицо его поневоле исказилось жуткой гримасой. — Насчет меня можешь не беспокоиться.
Разбитый Меньшиков, конечно, не решился запереться в Севастополе. Боясь, что его армии придется выдержать блокаду, голодать и в конце концов сдаться неприятелю, он двинулся усиленным маршем в глубь Крыма и здесь решился ждать. Назначив Корнилова главнокомандующим, а Тотлебена присоединив к его штабу, Меньшиков сказал им:
— Я совершенно не беспокоюсь, господин, — заверил Олдвина слуга.
– Оставляю вам двадцать пять тысяч войска, поручаю именем Государя, защищать Севастополь до… смерти и отдаю в ваши руки спасение отечества!
— Слушай меня, умник! — зашипел Олдвин. — Со мной и киммерийцем был еще третий. Паренек помладше тебя. Ну, молодой мужчина, можно сказать. Лет двадцати, словом. Помнишь такого?
Корнилов отвечает просто:
Слуга моргал, и лицо у него было очень скучное. Было совершенно очевидно, что расспросы приезжего нагоняют на него тоску.
– До самой смерти! Мы исполним свой долг!
— Да не помню я, господин, никакого паренька, — уныло протянул он.
По отъезде Меньшикова Корнилов дает Тотлебену все полномочия, чтобы защищать город. Севастополь – в тревоге! Повсюду – прокламации… Отечество – в опасности! Воззвание к патриотизму, к самопожертвованию! Великие слова, которые всегда находят отзвук в русском сердце!
— Я к тому, что может быть ты видел, куда он ушел, — продолжал Олдвин.
Барабаны и трубы гремят, колокола звонят…
Слуга не ответил и вернулся к своей работе. Олдвин в бессильной ярости посмотрел на него. Но слуга слишком хорошо знал, что приезжий ничего не в состоянии с ним поделать. Кабачок закрыт, слуга занят своей работой, а Олдвин, коль скоро он ни за что не платит, не является клиентом, — следовательно, и нахамить ему можно безнаказанно.
Сердца содрогаются, глаза увлажняются слезами, руки сжимаются, крики гнева и энтузиазма звучат в воздухе!
Олдвин вернулся под навес в смутной надежде, что Эан уже появился там с рассказом о своих ночных похождениях наготове. Но Эана не было.
— Конан! — Олдвин потряс киммерийца за плечо.
Какое геройское зрелище! Солдаты, матросы, чиновники, рабочие, торговцы, горожане, старики, женщины, дети бегут по улицам, крича: – Защищаться! До смерти! До смерти!
Ответом ему было яростное горловое рычание. Можно было подумать, что на соломе спит не человек, а какой-то дикий зверь в обличье человека.
— Конан! — Олдвин не отступал.
Сначала самое главное – укрепления… Надо окружить траншеями находящийся в опасности город. Десять тысяч импровизированных работников готовы; разумеется, неловких, но дышащих горячим патриотизмом, который творит чудеса. Из арсеналов достают орудия, ломают деревья…
Киммериец открыл глаза и вдруг улыбнулся.
Потом, под предводительством офицеров, толпа бросается к тем пунктам, которые надо укрепить. Во главе толпы идет женщина в черном и несет русское знамя.
— Мне снился великолепный сон! — сообщил он. — Будто я сражаюсь с одним великаном, и вот, когда я перерубил ему голень, он… — Тут он увидел Олдвина, помятого после вчерашних возлияний и встревоженного утренним открытием, и сразу омрачился. — Что-то случилось?
Ее приветствуют восторженными криками:
— Возможно, ничего, — Олдвин пожал плечами. — Когда я проснулся, Эана рядом не оказалось.
– Княгиня! Да здравствует княгиня! Да здравствует русская патриотка!
— Эан — взрослый человек, — сказал Конан. — И довольно симпатичный в глазах женщин. Так что в его отсутствий нет ничего удивительного.
Живо! Офицеры намечают места. За работу! Княгиня требует, чтобы ей позволили сделать первый удар лопатой. За ней толпа набрасывается на твердую почву возвышенности и беспощадно взрывает ее. Эта работа продолжается целые часы, дни, ночи – неустанно, безостановочно. Дама в черном в первом ряду рабочих с ожесточением отдается грубой работе.
— Да, но… — Олдвин замялся.
И когда ее окровавленные руки не могут более держать кирку или лопату, она, совсем разбитая, едва двигаясь, находит в себе силу схватить русское знамя и гордо пройтись с ним по всей линии укреплений.
— Что? — Конан выглядел удивленным. — Что-то не так?
Прекрасная в своем черном одеянии, она кричит своим металлическим голосом:
— Эан такой беззащитный… Он почти двести лет не жил среди обыкновенных людей. Он мог позабыть о том, как это опасно.
– Бодритесь, дети! Бодритесь! За Государя! За святую Русь!
— Эан двести лет жил среди чудовищ и сам был чудовищем, — резко возразил Конан. — Полагаю, это тоже довольно опасно, не так ли?
Все эти труды и усилия увенчались успехом. Быстро углубляются траншеи, растут насыпи, бастионы, укрепления Так как для работ не хватало дерева, в ход пустили все: доски, мебель, сундуки, ящики – все годилось для молодцов, готовых защищать город своими трупами.
— Да, — согласился Олдвин и тут же строптиво добавил: — Однако вряд ли так же опасно, как иметь дело с обычными людьми.
В это же время привозят пушки, ядра, маскируют амбразуры мешками с землей. Эта гигантская работа длится сто двадцать часов… Четыре дня и четыре ночи. Защитники Севастополя сделали больше, чем было в человеческих силах.
Конан засмеялся.
— Сразу видно, что вы академик! Вас, кажется, не переспоришь.
Когда все было готово, Корнилов попросил духовенство благословить войско и работы. Священники появились на укреплениях в сопровождении адмирала, который после службы обратился к солдатам с этими историческими словами:
— Меня этому учили, — скромно признал Олдвин. И тут же добавил: — В любом случае, меня тревожит его отсутствие. Может быть, нам следует поискать его?
– Дети, будем драться до последнего! Всем начальникам я запрещаю бить отбой, если кто из начальников прикажет бить отбой, заколите такого начальника! Товарищи! Если бы я приказал ударить отбой, не слушайте, и тот из вас будет подлецом, кто не убьет меня!
— Позже, — зевнул Конан. — Сперва подождем. Возможно, он скоро вернется и расскажет нам, что влюбился. Или мы увидим его возле позорного столба на городской площади с надписью «Вор» на груди.
Все готово. Русские спокойно ждут неприятеля.
С этим он вновь растянулся на соломе.
Англо-французская армия подошла к Херсонесу только 26 сентября. Ей понадобилось почти два дня, чтобы подобрать своих раненых и похоронить убитых, и не менее четырех дней, чтобы пройти двадцать пять километров расстояния, отделявшего Альму от Севастополя.
Олдвину удалось растолкать Конана только к полудню. Тревога бритунца росла. От Эана по-прежнему не поступало никаких известий. Кабачок уже открылся, но после утреннего разговора с грубым слугой Олдвин решительно не желал заходить туда.
Правда, все продовольствие и амуниция солдат заключается в их мешках, потому что весь резерв находится на кораблях союзного флота, и снабжение продовольствием армии находящейся в пути, было очень длинной и трудной процедурой. Как бы то ни было, время было потеряно. Историки единодушно порицают англичан за их медлительность, которая становилась легендарной и страшно раздражала французских офицеров и солдат. Англичане никогда не были готовы, опаздывали есть, спать, идти далее Это был какой-то кошмар: вечно в запоздании!
— Я ни глотка больше в этом месте не выпью! — объявил он.
Их нарочно ставили впереди других войск, боясь оставить их позади или потерять где-нибудь! Сейчас за англичанами шли зуавы генерала Боске, буквально наступавшие им на пятки. Эти неутомимые ходоки болтали, шутили, смеялись, подбадривая англичан.
— Нам и не придется, — успокоил его Конан. — В честь праздника, полагаю, на всех перекрестках будет даровая выпивка.
– Ну, ну, поскорее, англичане! Ползите! Идите, милорды, идите, заставьте работать ваши пятки… Ну… плетитесь… поскорее!
— Даровая выпивка, как правило, очень дрянного качества, — нахмурился бритунец.
— Возможно, в Бритунии так оно и обстоит, — засмеялся Конан, — но мы в Заморе, здесь любое вино недурно, даже самое дешевое. Что, от Эана нет вестей? По-моему, он всерьез влюбился.
– Ба! да это устрицы! Надо перевернуть их лицом назад… они сейчас отлично поползут!
— В проститутку нельзя влюбиться, — нахмурился Олдвин.
Англичане шумно смеялись, показывая свои национальные челюсти, и шутливо отвечали:
Конан подтолкнул его кулаком в бок, так что бритунец потерял равновесие и едва не упал.
– Добрые, славные французы!
— Не стоит говорить о том, чего не знаете, — сказал варвар. — Но вы правы, дружище, Эану уже следовало бы появиться здесь. Пойдемте-ка побродим по городу. Может быть, мы его встретим. Должно быть, он угодил в какой-нибудь разбойничий притон, где у него отобрали всю одежду, и теперь он, голый, скрывается от людских глаз.
В ответ им кричали:
Однако сколько они ни бродили по Аренджуну, сколько ни заглядывали в кабачки и ни расспрашивали всех встречных, — никто не видел Эана и никто не имел даже малейшего предположения о том, что могло бы с ним случиться.
– Славные англичане!
Когда обе армии подошли к Херсонесу, свершилось чудо. Севастополь был готов к защите. Решили начать правильную осаду, которая, по общему мнению, не должна была затянуться надолго.
Союзные флоты заняли два пункта. Англичане взяли себе бухту Балаклавы, а французы – бухту на юго-западе Севастополя.
Затем выгрузили на берег материал для осады, продовольствие и амуницию для войск. Нужно было еще укрепить набережные, организовать транспорт до самого театра предстоящей битвы. Все это заняло много времени.
Когда Эан очнулся, он обнаружил, что ему трудно пошевелиться. Сперва он решил было, что все дело в лишней выпивке и что это от избытка спиртного у него окоченело все тело. Но затем негромкий звон подсказал ему иной ответ. Эан вздрогнул всем телом от ужаса. В первое мгновение ему почудилось, что все это — лишь страшный сон, что сейчас он очнется и увидит правду: он спит на соломенной подстилке под навесом из листьев, на задах дешевого кабачка, где они с Конаном и Олдвином куролесили всю ночь.
Русские, защищенные сетью стрелков, продолжали неутомимо рыть землю.
Но звон и непонятная тяжесть в руках и ногах сопутствовали каждому его движению. В конце концов Эан открыл глаза и увидел железную решетку.
Он находился в клетке. И это было еще не все. Его руки и ноги были закованы в цепь, свободный конец которой крепился к полу клетки.
Их укрепления заключали в себе два страшных для противников пункта: первый – на корабельной пристани, вправо от южной бухты, второй – перед самым Севастополем.
Что с ним случилось? Как он очутился здесь? Эан метнулся вправо-влево. Гром железа был единственным ответом на мириады вопросов, что роились у него в голове. Несколько раз цепи натягивались так сильно, что больно впивались в запястья и щиколотки. В конце концов Эан поранился и вынужден был замереть на месте и выждать, пока боль успокоится.
Решено было, что англичане займутся осадой первого пункта и расположатся справа, а французы начнут осаждать второй и устроятся слева.
Как ни странно, именно боль вернула ему ясность рассудка. Он перестал паниковать и медленно перевел дух.
Перед англичанами находились русские укрепления, названия которых тесно связаны с историей этой памятной осады.
Сперва следует осмотреться и понять, где он находится. Потом уже можно будет подыскивать какой-то план действий. Возможно, скоро Конан отыщет его. Мысль о том, что киммериец, возможно, решил избавиться от странного спутника, подобранного при весьма странных обстоятельствах, даже не приходила Эану в голову. Равно как не допускал он и возможности, что киммериец не станет его вызволять.
Это были Большой Редут, Малый Редут, Малахов курган, первый, второй и третий бастионы. Французы обратили все свое внимание на центральный четвертый бастион.
Обостренным чутьем, которое осталось у Эана еще с той поры, когда он был чудовищем и обитал в песчаной трясине, в зыбучих песках на краю оазиса Гуайрэ, молодой человек ощущал: Конан не из тех, кто отказывается от своих спутников. Нет, Конан скоро придет. Скоро.
Небольшую колокольню сделали арсеналом и траншейным депо. Тут же расположился командир траншей подполковник Рауль, достойный противник Готлебена. В беговой беседке устроился походный лазарет, а поблизости от него склад габионов.
Эан осторожно встал, стараясь двигаться так, чтобы цепи не слишком врезались в тело. Тот, заковал его, знал свое дело. Этот неведомый тюремщик позаботился о том, чтобы узник не смог вывернуться из кандалов, так что железные обручи плотно охватывали запястья и щиколотки.
Все эти труды и заботы занимали армию до 7 октября, когда была открыта первая траншея. Ночью около тысячи пехотинцев, сопровождаемых саперами, тихо двинулись вперед с ружьями на перевязи, вооруженные кирками и лопатами.
Пленник приблизил лицо к решетке и выглянул наружу — насколько ему позволяло его положение.
Три батальона следуют позади, а пять остальных находятся в резерве, готовые прибежать на помощь при малейшей тревоге.
Он увидел большое помещение, в котором находилось еще несколько клеток. В каждой, очевидно, имелось запертое живое существо.
Каждый из солдат нагружен габионом (цилиндрическая корзина, открытая с обоих концов, которая наполняется землей и поддерживает внешние насыпи траншеи). Отряд разделяется на две линии, которые сначала идут рядом, потом одна поворачивает – вправо, другая – влево.
— Эй! — позвал Эан. — Кто-нибудь меня слышит? Отзовитесь! Расскажите мне, куда я попал!
По сигналу каждый солдат кладет на землю свой габион, свое оружие и свои орудия. Намечают линию габионов и с бьющимся сердцем ждут сигнала.
Но ответом ему послужил лишь странный чавкающий звук. Если бы Эан мог заглянуть в клетку, откуда он доносился, то увидел бы слизнеобразную тварь, которая хлопала склизкой «подошвой» по полу клетки, требуя кормежки.
В это время отряд, обязанный защищать рабочих, делится на роты, взводы и ставит повсюду часовых. Строго запрещено стрелять, стучать оружием, шуметь. Приказы отдаются шепотом. Наконец капитан тихо произносит команду, которая передается по всей линии: «Руки вверх».
Затем из второй клетки донесся громкий лай. Там содержался песьеголовый мальчик. Эан не видел его, но по звукам догадался, что существо, их издающее, лишено человеческого рассудка.
Тысяча лопат поднимаются вверх и опускаются, взрывая землю. Каждый хранит молчание, которое представляет из себя вопрос жизни и смерти.
Ночь очень темна, и русские не подают и признака жизни. Солдаты работают с лихорадочной торопливостью. Разрытая земля бросается в габион, который мало-помалу наполняется и представляет собой отличную защиту против огнестрельного оружия.
Когда Талорк вошел в свой зверинец с ведром, полным кусочков вареной рыбы и разваренного зерна, там царил невероятный гвалт. Все его питомцы прыгали по клеткам, лаяли, рычали, бились о решетки, шипели. Талорк остановился. Обычно Великолепные Уроды вели себя гораздо спокойнее. Ни переезды с места на место, ни многолюдные толпы не приводили их в такое неистовство. Все дело в новичке, понял Талорк. Этот новенький что-то такое сделал, отчего они так разбушевались.
В полночь новые рабочие приходят заменить усталых. Траншея растет.
Ничего, Талорк быстро их утихомирит. Он поставил ведро на пол и взялся за большую палку. Сперва он через прутья решетки огрел по голове песьеголового мальчика.
Вдруг раздается оглушительный выстрел из пушки, другой, третий, и русские укрепления заволакиваются дымом. Несмотря на огонь, работы продолжаются, число рабочих увеличивается.
Тот сел на пол, схватился за голову руками и жалобно заскулил.
Артиллеристы прорезают амбразуры для пушек, громоздят мешки с землей, уравнивают площадки. Саперы устраивают настоящие лестницы для стрельбы, которые годятся и для осады, когда пушка пробьет брешь в неприятельских укреплениях. Но есть и серьезное затруднение. Не хватает земли для насыпей, кирки колотят о каменистый грунт. Приходится взорвать скалу, брать землю издалека, с полей, и таскать ее мешками сюда.
— То-то же! — воскликнул Талорк. — Я принес тебе еду, а ты себя так ведешь! Стыдно! Стыдно! А ну, лежать!
Каждый солдат соперничает в усердии и энергии с другими, работая над траншеей, готовясь затем к бомбардировке, к приступу и полной победе.
Песьеголовый мальчик лег ничком и положил морду на вытянутые вперед руки. Талорк открыл дверцу и плеснул варева ему в глиняную плошку.
Через пять дней насыпи готовы. Несмотря на адский огонь русских, вооружают батареи, ставят на места восемьдесят орудий, снабжают их порохом, ядрами, гранатами. Все готово, чтобы атаковать город с суши. Со стороны моря флот также детально готовится к осаде. Ожидают только сигнала. Каждый нетерпеливо, с тоской и надеждой задает себе вопрос: не завтра ли это будет?
— Ешь, — сказал он строгим тоном и закрыл дверцу. — Ешь, можно.
Мальчик принялся лакать похлебку длинным синеватым собачьим языком.
Скоро и другие получили свои порции. Постепенно шум в зверинце утихал. Эан стоял у прутьев и наблюдал за происходящим. Про себя он решил, что ни за что не подчинится тому, кто захватил его в плен. Пусть лупит палкой, пусть держит в цепях, морит голодом или жаждой — Эан не покорится. Двести лет рабства у Гуайрэ — с него довольно. Теперь он будет свободным.
Закончив обходить клетки, Талорк приблизился наконец к Эану. В руках у него была палка с окованным железом наконечником.
ГЛАВА II
— Видишь? – показал он это орудие Эану. — У меня всегда найдется управа на строптивое животное. Так что не вздумай бунтовать.
Новый главнокомандующий. – Капитан Шампобер. – Сорви-голова делается капралом и начальником патруля. – Вольные стрелки. – Бомбардировка. – Гибель русских артиллеристов. – Дама в черном стреляет из карабина.
— Я не животное, — сказал Эан. — Что тебе нужно от меня?
— Да брось ты! — воскликнул Талорк. — Это ты-то не животное? Рассказывай сказки кому-нибудь другому, но только не мне! Как тебе удалось переполошить весь мой зверинец? Они давно уже не проявляли такого беспокойства!
Прошел месяц со времени победы при Альме. Сент-Арно умер через неделю, 29 сентября, передав командование войсками генералу Канроберу.
Я просто позвал на помощь, — ответил Эан.
Новый главнокомандующий еще молод: сорока четырех лет, энергичный, деятельный, добрый к солдатам, также отвечающим ему любовью, неустрашимый до крайности, он вполне отвечает своему высокому положению. Это человек среднего роста, живой, подвижный, с огненным взглядом. Особая примета: носит длинные волосы, покрывающие воротник его вышитого золотом мундира.
— Ну конечно! — издевательски воскликнул Талорк. — Нравится мне это «просто»! Нет, уродец, у тебя есть какая-то своя магия, иначе они не стали бы так беситься.
Известен его ответ императрице, подшучивавшей над его шевелюрой.
Эан понял, что спорить с ним бесполезно. Он молча уставился на Талорка и мысленно поклялся себе, что не скажет ему больше ни слова.
– Мои волосы, государыня, принадлежат истории!
Казалось, Талорк понял это, потому что опустил палку и заговорил примирительным тоном:
Увы, он ошибся, история забыла о нем и его волосах.
— Послушай, что я тебе скажу. Наверное, до сих пор тебе хорошо удавалось скрывать свое уродство, поэтому никто о нем и не знал. А если люди узнают, кто ты такой на самом деле, — начнется травля, и кто знает, останешься ли ты вообще в живых! Люди бывают чрезвычайно жестоки. Особенно к тем, кто сильно отличается от них.
Прежде всего это человек битвы, бросавшийся в середину врагов, солдат, с безрассудной смелостью рисковавший своей жизнью.
Эан лихорадочно соображал: «Откуда этот чужак мог узнать о том, что случилось со мной двести лет назад? Неужели он тоже побывал в оазисе? Нет, это невозможно, все, кто там находился, мертвы, так или иначе… Все, кроме Конана и Олдвина. Ну и меня. Нет, здесь что-то другое, что-то, о чем я еще ничего не знаю. Нужно молчать. Может быть, он сам проговорится. Слушая вопросы, можно разрешить многие недоумения… Я должен запомнить все, о чем он спрашивает. Таким образом он невольно выдаст — что он знает и чего не знает».
Тяжело раненный в сражении на Альме, он велел посадить себя в седло и, бледный, окровавленный, каким-то чудом остался на лошади до конца битвы. Превосходный исполнитель, он самый нерешительный из всех главнокомандующих.
— У меня была любимица, — продолжал Талорк доверительным тоном. — Женщина-птица. Я обожал ее. Она немного разговаривала на человеческом языке. Немного. Ее язык не был приспособлен для беглой речи, но она старалась. И еще она пела. Она была прекрасна. Но в последнее время она дурно себя чувствовала. Митра свидетель, я заботился о ней! Ты не должен думать, будто я не забочусь о своих любимцах, нет. Каждая из этих тварей, — Талорк показал на клетки широким жестом, — имеет все необходимое.
Огромная ответственность, желание пощадить солдат, переговоры с английским главным штабом, предчувствие всяких затруднений – все это парализует в нем всякую инициативу и отдает его во власть событий. Но теперь, в начале кампании, ничего этого не видно. Дела идут хорошо, на завтра назначена бомбардировка.
— Кроме свободы, — хриплым голосом выговорил Эан, забыв на миг о своем твердом решении не разговаривать с тюремщиком.
Сопровождаемый своим штабом, главнокомандующий обходит траншеи. Он идет пешком, держа руку на перевязи, рядом с Боске, который на целую голову выше всех окружающих. Они подходят к центральной траншее. Двести артиллеристов ждут около орудий. В группе офицеров находится молодой капитан, бледный после недавнего ранения.
— Свобода! — презрительно воскликнул Талорк. — Кому она нужна? Только не им, не этим уродливым существам! Да окажись они на свободе — их в первый же день заклевали их так называемые «нормальные» собратья. Вон там, — он кивнул головой на клетку, откуда доносилось поскуливанье, — сидит песьеголовый мальчик. Думаешь, его жизнь на свободе была бы длинной? Да толпа разорвала бы его на куски, сочтя опасным чудовищем. Между тем он — мирное и доброе создание. Только ему требуется особый уход. А ты? Нет, свобода тебе не нужна. Тебе нужен хороший пригляд, сытная пища… Разве ты в состоянии заботиться о себе? Скажи, ты умеешь зарабатывать деньги? На что ты способен?
Над двумя потертыми галунами на его рукаве нашит третий золотой галун. Это – повышение по службе, столь же недавнее, как рана.
Эан прикусил губу. Он знал, что кое в чем Талорк совершенно прав. Эан всегда был никчемным. У него не получалось зарабатывать. Он не смог поправить дела своей семьи, когда взялся за это. Наоборот, Эан все окончательно погубил. И теперь он решительно ни на что не годится. Он не воин, не ученый, не лекарь, у него нет средств к существованию. Его даже в ученики не возьмут — ни одному ремесленнику не нужен такой переросток, которого поздно чему-то обучать.
Несколькими секундами ранее прихода генералов прибегают, запыхавшись, пятеро зуавов. С ними мальчик в форме зуава с огромным букетом осенних цветов в руке. При виде их капитан делает дружеский жест, как вдруг раздается команда: – На караул!
Талорк правильно истолковал молчание своего пленника.
Громко звучит Труба, и звуки ее сливаются с громом пушек, мортир, с ружейной стрельбой.
— Вот видишь! — с торжеством произнес он. — Ты уже начинаешь признавать мою правоту. Тебе не нужна свобода. Тебе нужен кто-то, кто заботился бы о тебе. Я буду о тебе заботиться. Я умею это делать. Для начала скажи, как тебя называть.
Канробер подходит к капитану, салютующему ему саблей, останавливается подле него и громко произносит:
Эан не ответил. Ему не хотелось, чтобы этот человек обращался к нему по имени.
Именем Императора объявляю вам, поручики, подпоручики, унтер-офицеры, бригадиры, канониры и барабанщики, что вы должны повиноваться присутствующему здесь – капитану Шампоберу, как своему непосредственному начальнику во всем, чего он потребует от вас по долгу службы и по правилам военного регламента!
— Ты обладаешь разумной речью, — сказал Талорк. — Стало быть, обладаешь и именем. Не хочешь мне сказать? Я придумаю тебе другое. И ты будешь отзываться на него, иначе отведаешь палки!
Потом добавляет ласково:
— Меня зовут Эан, — сказал пленник. — Не смей давать мне другое имя.
– Капитан, я счастлив пожать руку такому храбрецу, как вы! Ваша рана вылечена?
— Я всегда говорил, что палка решает три четверти проблем, — заявил Талорк.
– Да, ваше превосходительство!
– Чудесно! Что делают здесь эти зуавы? – добавляет главнокомандующий, улыбаясь им как старым друзьям.
— А отвращение — все остальные, — пробормотал Эан. — И в данном случае речь шла именно об этих «остальных».
– Они спасли меня там, на Альме, ваше превосходительство, после того как защищались и отбили орудия вместе с капонирами!
— У тебя довольно сложный склад ума, — заметил Талорк. — Это произведет впечатление.
– И хотели первыми поздравить вас с повышением? Браво, мои смелые шакалы! Браво!
Эан звякнул цепями.
— Сними с меня это, — попросил он.
Затем, остановившись перед статным зуавом, начальником маленького отряда, главнокомандующий замечает на его груди крест Почетного Легиона и говорит ему:
— Я надеялся, что ты этого захочешь, — произнес Талорк. — Хорошо, я избавлю тебя от цепей, но ты останешься в клетке.
– Как, у тебя крест, и ты еще не капрал?
— Я не хочу сидеть в клетке. Я не дикое животное, чтобы…
– Ваше превосходительство, я только сегодня вышел из лазарета!
– Твое имя?
— Тише, тише, — остановил его Талорк. — Ты ведь мечтаешь о том, чтобы железо не впивалось в твою кожу, не так ли? Но я сделаю это для тебя при одном условии. Ты не будешь хотеть слишком многого. Ты останешься в клетке.
Боске вмешивается и отвечает:
— Нет, — сказал Эан.
– Генерал, имею честь представить вам Сорви-голову, героя второго полка зуавов, храбреца, который спас нас при взрыве замка графа Нахимова! Старый сержант, прекрасный солдат, умный, но горячая голова…
– Тем лучше… мы сделаем из него офицера! Но так как ты, будучи сержантом, не можешь стоять на часах и нести солдатскую службу, я делаю тебя капралом… в ожидании лучшего… Вольно, ребята! Отдохните теперь и повеселитесь! Завтра утром приглашаю вас к бомбардировке!
— Да! — рассердился Талорк. — Я не желаю, чтобы ты сбежал. А ты сбежишь и погибнешь.
– Да здравствует Канробер! Да здравствует отец солдат! До здравствует Боске!
Эти восторженные крики раздаются далеко кругом. Перед уходом оба генерала обмениваются несколькими словами, и Канробер делает утвердительный жест.
— Для чего я тебе нужен? — спросил Эан.
– Это хорошо! Превосходная мысль! – добавляет он. – Потрудитесь заняться этим!
Боске кричит своим громким голосом:
— Ты еще не понял? — удивился Талорк. — Кажется, я так подробно все тебе рассказал… Моя любимица, женщина-птица, умерла. Не больше нет!
– Сорви-голова!
— Мне жаль ее, — проговорил Эан. — Хоть я ее и никогда не видел. Но мне жаль это существо, которое было красивым и провело свою жизнь в неволе.
– Есть, ваше превосходительство!
— Ни я, ни тем более она не нуждаемся в твоей жалости! — резко ответил Талорк. — Но ее больше нет, а мне нужно давать представление. Это просто счастье, что я нашел тебя.