— Бумеранг, — произнес парижанин, вспомнив, что именно это слово слышал от Кайпуна.

— Бумеранг, — повторил Кайпун, в восторге от того, что его спаситель не пренебрегает языком туземцев.

Он принес то, что мы условно назвали саблей, и Фрике стал с любопытством рассматривать эту страшную штуку. Выточенный при помощи кремня или обсидиановым топором из куска дерева, твердый, плотный, полированный и слегка гибкий бумеранг был длиной семьдесят пять — девяносто сантиметров. Выдолбленный посередине, он напоминал кривую саблю шириной в пять сантиметров при двухсантиметровой толщине, совершенно плоскую на одном конце и слегка утолщенную — на другом.

Перед тем как метнуть бумеранг, туземцы хватают его обеими руками за утолщенный конец, выпуклой стороной наружу, раскручивают над головой и бросают вперед.

Посланный таким образом, бумеранг летит, рассекая воздух, на довольно большое расстояние, от пятнадцати до пятидесяти метров, падает на землю, снова подпрыгивает, поднимается на несколько футов и с гудением возвращается назад, причем с поразительной точностью, дробя все, что попадается на пути.

Фрике вдруг пришла на память забавная история, вычитанная им в публичной библиотеке Мельбурна, и он не сдержал улыбки. Герой этой истории — известный немецкий натуралист Блюменбах, о котором мы уже упоминали выше.

Пораженный австралийской флорой и фауной, чудаковатый ученый вообразил, что эта страна не что иное, как осколок кометы.

Тот же Блюменбах, услышав о бумеранге, противоречащем всем законам баллистики, просто не поверил в его существование и заявил, что это выдумка. Не мог туземец, тупой и необразованный, не сведущий ни в математике, ни в других науках, изобрести такую удивительную штуку. Свое утверждение Блюменбах сопровождал громогласным смехом, олицетворявшим чванство и педантизм немцев.

Губернатор Сиднея, собственными глазами наблюдавший феномен, подумал, что опыт убедит скептика. Он велел привести туземца, известного своим умением обращаться с бумерангом, в прилегающий к дому парк и предложил Блюменбаху стать мишенью. Натуралист согласился и, улыбаясь, скрестив на груди руки, стал, как было условлено, позади воина. Австралиец, хотя и удивленный этой странной затеей вполне серьезного человека, не заставил повторять приказ. Счастливый возможностью хорошенько отделать одного из белых, которых он справедливо считал заклятыми врагами своей расы, туземец поглядел на немца, стоявшего с высокомерным и насмешливым видом в двадцати метрах позади него, раскрутил свое оружие и со всего размаха запустил.

Деревянная «сабля» пролетела какое-то расстояние и, гудя, полетела с такой быстротой назад, прямо к Блюменбаху, что, не растянись тот вовремя на газоне, вернулся бы в свой университет весь покалеченный.

Австралиец предложил повторить опыт, но Блюменбах, шаря в траве в поисках своих очков, пристыженный, сказал, что вполне удовлетворен.

К великой радости Фрике, Кайпун нацеливал свой бумеранг то на копье, воткнутое в землю, то на цветок на длинном стебле, и всякий раз оружие достигало цели. Копье, словно стекло, оказывалось разбитым, с цветка слетала головка, а бумеранг возвращался к хозяину. Фрике тоже пробовал запустить бумеранг, но всякий раз он падал на расстоянии трех десятков шагов и так и оставался неподвижно лежать на земле.

Да, превосходное оружие, им можно справедливо гордиться, как, скажем, ружьем фирмы «Гринер». Самые искусные стрелки племени, обсудив все достоинства бумеранга, высоко оценили его.

Видя, что Фрике огорчен, Кайпун дал ему свой «бумеранг войны» («барнгет»), но и с ним у парижанина вышла осечка. Как и с «бумерангом охоты» («вонгимом»).

— Странно… очень странно, — бормотал раздосадованный Фрике. — Еще Ньютон говорил, что всякое действие человека можно осмыслить. Почему же я не в состоянии понять, как управляется мой друг Кайпун со своим бумерангом?.. Может быть, гениальный Ньютон разгадал бы загадку этой удивительной машины, изобретенной руками дикаря… Блюменбах, во всяком случае, не смог этого сделать, хотя едва не пострадал из-за своего неверия… Возможно, я решу задачу, над которой бился не один математик, и выяснится, что это совсем несложно… Ах! Черт побери! Любопытно… Смотри, друг Кайпун, взгляни на этот примитивный бумеранг, он улетает и прилетает, поднимается и опускается, вибрирует, скользит, словом, ведет себя точь-в-точь как твой вонгим. — Это слово я навсегда запомню. Бумеранг охоты — ей-богу, это лист, просто лист эвкалипта, сорванный с ветки и несомый ветром. Да, эти наивные дети природы не так уж глупы!

Фрике прав. Бумеранг и в самом деле очень похож на матовый лист эвкалипта. Даже пропорции те же. Не говоря уже о форме.

Все дело, видимо, в ветре, который, унося лист, придает ему импульс вращательного движения. Возможно, именно это и навело туземца на мысль о бумеранге.

— Кажется, я догадался, — тихо произнес парижанин, наблюдая за крутившимся в воздухе листом.

Молодой человек снова взял вонгим и стал изучать самым тщательным образом.

— В самом деле, поразительная штука! Но только, для тех, кто не видел ее вблизи, как я сейчас. Например, для Блюменбаха. Он не заметил, что концы бумеранга на разных уровнях. Бумеранг устроен по принципу пропеллера. Легкий деревянный пропеллер может удержаться в воздухе, если придать ему вращательное движение. Нечто подобное я наблюдал в детстве. Я был тогда ростом с сапог отца Шникмана, моего первого учителя. Весь Париж бегал за Надаром и его воздушным шаром, который, как говорили, тяжелее воздуха. Да. Любопытную в то время придумали игрушку — деревянный стержень с двумя-тремя картонными крылышками, расположенными как винты пропеллера. С помощью веревки стержню придавали вращательное движение, как волчку. Крылышки ввинчивались в воздух и поднимали вверх стебель, более тяжелый, чем воздух. Кажется, между этой игрушкой и австралийским бумерангом есть много общего, с той лишь разницей, что рука охотника заменяет веревочку. Ну-ка, Кайпун, покажи еще раз, на что ты способен.

Польщенный, Кайпун запустил бумеранг дальше чем на сто метров. Достигнув финиша и, казалось, исчерпав всю силу броска, бумеранг поднялся, вращаясь с головокружительной быстротой, принял горизонтальное положение, вернулся назад, описав длинный эллипс, на пятьдесят метров пролетел точку старта и снова вернулся, не переставая вращаться с прерывистым гулом.

Описав несколько концентрических кругов над головой Кайпуна и пробежав около трехсот метров, бумеранг полетел к хозяину, но сильный порыв ветра заставил его упасть на двадцать метров дальше. Теперь у Фрике не осталось больше сомнений. Он разгадал загадку.

Кайпун послюнил указательный палец, поднял над головой, определяя направление ветра, как заправский моряк, и развел руками, мол, я ни при чем, ветер переменился.

— Значит, я не ошибся, — радостно заявил парижанин. — Твой бумеранг зависит от силы и направления ветра. Нам, гребцам на шлюпках, это хорошо известно. Если же ветер вдруг перестанет дуть, бумерангу будет трудно вернуться назад. Но как бы то ни было, работа эта красивая, требует большого мастерства и дураку не под силу. Оружие как будто примитивное, но с его помощью можно и защищаться, и добывать пищу. Так вот, друг Кайпун! За то время, что мне предстоит провести в твоем обществе, ты должен научить меня обращаться с твоим бумерангом. Говорят, только австралиец на это способен. Но твоя ловкость опровергает ошибочное утверждение кабинетных путешественников. Я буду вторым, кто докажет несостоятельность их суждений. Итак, по рукам?

ГЛАВА 7

Кем оказался белый дикарь. — И вон Кербехель, 1860.— Фрике тоже становится дикарем. — Последствия смерти вомбата[265].— Похоронный обряд у туземцев Виктории. — Суеверие, связанное с белыми. — Происхождение суеверия. — Снова каторжники. — В путь за неизвестной судьбой. — Фрике находит самородок золота. — Ивон не хочет покидать Фрике. — Пещера с золотом. — Не это ли сокровища морских пиратов? — Мыс на озере Тиррелл. — Голоса австралийского ада. — Фрике узнает голоса.



В других обстоятельствах Фрике с его бешеным темпераментом и склонностью к авантюрам был бы счастлив пообщаться с настоящими австралийцами. Случай предоставил ему редкую, почти уникальную, возможность изучить жизнь племен, обреченных на вымирание, ибо колонизаторский «гений» англичан беспощаден. Пытливый ум француза несомненно впитывал в себя все, что ему доводилось видеть и слышать.

Но при всей своей любознательности и жажде познать неизведанное парижанин не испытывал никакой радости.

Дело в том, что Фрике, для которого дружба и преданность были смыслом всей его жизни, вот уже три недели мучило беспокойство.

За это время он прочесал лес и равнину, исходил горы и долины. Все напрасно. В окрестностях озера Тиррелл друзей не было и в помине. Молодого человека приняли в австралийское племя благодаря Кайпуну, оказавшемуся помощником вождя, белый дикарь не нуждался ни в пище, ни в крове и разделял с туземцами растительный рацион. Нельзя, однако, сказать, что общение с австралийцами не принесло Фрике никакой пользы. Когда они пришли в селение аборигенов, Кайпун рассказал о себе совсем немного, но вполне достаточно для того, чтобы признать в нем бывшего французского моряка, к тому же соотечественника Пьера Легаля.

Радуясь как ребенок, показывающий новому другу игрушки, Кайпун сначала выложил две блестящие медные пуговицы, видимо срезанные с матросского бушлата, затем старый полинявший погон, мятый, весь в пятнах. Эти своеобразные реликвии хранились в мешочке из шкуры опоссума, причудливо украшенного шерстью летучей мыши, и Кайпун очень ими дорожил. Кроме того, Фрике заметил у него на руке едва различимую татуировку, сделанную, видимо, еще в детстве: якорь, под ним имя Ивон Кербехель, а еще ниже — 1860.

Фрике и на этот раз не ошибся. Предположения его подтвердились. Скорее всего человек этот, в прошлом юнга, потерпел кораблекрушение и был подобран туземцами. С тех пор он так и живет среди них, даже родной язык позабыл.

Такое и прежде случалось. Лет двенадцать назад среди австралийцев был найден французский моряк Нарцис Пелетье, тоже потерпевший крушение. Он совершенно забыл родной язык и уподобился своим новым друзьям-дикарям. Раненный во время стычки с матросами, пришедшими за водой к устью реки, он был доставлен на корабль и репатриирован. Со временем он снова стал цивилизованным человеком, выучил французский язык, был назначен сторожем маяка на нашем западном побережье. Целых восемнадцать лет провел он среди дикарей. Та же участь наверняка постигла и Кайпуна, охотника на кенгуру, Ивона Кербехеля, как его теперь называл Фрике.

Нет слов, чтобы описать привязанность Ивона к парижанину.

Он ходил следом за молодым человеком словно тень, стараясь, как мог, скрасить его пребывание среди дикарей.

Заточенный на два дождливых дня в вонючую хижину из коры, двух метров в диаметре, похожую на собачью конуру, где теснились три, а то и четыре человека, Фрике едва не задохнулся. Отвратительный запах гнили, смешанный с «козлиным ароматом», исходящим от дикарей, не смог вынести даже привыкший ко всему парижанин.

Пришлось Ивону построить ему хорошо проветриваемую хижину и повесить у входа шкуру кенгуру. В хижине не было ничего, кроме ложа из сухих листьев папоротника, покрытых шкурой опоссума, зато здесь не кусали паразиты и не было вони.

Фрике даром времени не терял, прилежно учил туземный язык и не упускал возможности поговорить по-французски с Кайпуном.

Кайпун, надо отдать ему должное, тоже проявлял прилежание и делал немалые успехи. Спустя три недели словарь его значительно пополнился, но он еще не мог построить фразы и смешивал французские слова с австралийскими.

Мало-помалу к нему возвращалась память, и Фрике чувствовал, что недалек тот день, когда он узнает всю историю Ивона, сможет увезти его в Европу и вернуть в цивилизованное общество.

Постоянно занятые добыванием пищи, этой извечной проблемой на бедной австралийской земле, Ивон и Фрике в то же время не прекращали поисков доктора, Андре, Пьера Легаля и Мажесте, совершая долгие и трудные походы к берегам озера Тиррелл. К счастью, местность была хорошо знакома Кайпуну, и искусный охотник постоянно заботился о пропитании.

Фрике сумел убедить своего нового друга в необходимости поисков этих благородных людей, и Ивон взялся за дело с присущей дикарям напористостью.

Молодому человеку очень хотелось узнать, за что Ивона собирались предать суду Линча, но все вопросы парижанина оставались без ответа. То ли Ивон не хотел об этом рассказывать, то ли ему пока не хватало знаний французского языка. Тем временем с одним из туземцев произошло несчастье, благоприятно сказавшееся на судьбе Фрике. Этот туземец полез на самую верхушку эвкалипта за вомбатом, свалился на землю и на месте скончался, сломав себе крестец.

Австралийцы считают смерть бесовским наваждением, а потому все члены племени громко рыдали, понося солнце, луну, эвкалипты, а главное колдуна, обернувшегося вомбатом, чтобы заманить охотника на дерево и потом сбросить вниз.

Вздумай европеец выть с такой силой, как это делают дикари, его голосовые связки просто не выдержали бы.

У австралийцев цвет траура — белый. Поэтому все мужчины выкрасили себя белой краской, изобразив на теле скелет, после чего занялись приготовлениями к обряду погребения.

Следует заметить, что вечно голодные аборигены в большинстве случаев поедают своих мертвецов. К счастью, на сей раз этого не случилось. Провизия была в изобилии, в озере ловили рыбу, и дикари ограничились тем, что содрали с покойника кожу. Пока колдун племени совершал этот страшный обряд, туземцы сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее приближались к мертвецу и в знак печали ударяли себя топором по голове. Только увидев потоки крови, Фрике поверил, что делают они это не для видимости.

Наконец страшный обряд закончился. Тогда колдун стал целовать истекавших кровью людей, замазал их раны глиной, после чего разрешил взглянуть на покойного.

Труп расчленили, кости и внутренности закопали в землю, а остальное — кожу, к которой еще прилегали уши, нос и волосы, а также руки, ноги и череп — подержали на солнце и потом положили в мешки. Эти мешки, несмотря на исходившее от них зловоние, жены умершего должны были носить с собой на протяжении шести месяцев.

Даже ночью нельзя было расстаться с мешком, его клали под голову, дабы память об умершем присутствовала всегда. А по вечерам несколько часов кряду плакали. После ста восьмидесяти дней столь мрачного траура кости и кожу оставляли либо в дупле, либо в отдаленной пещере.

То же самое происходило и в том случае, когда мать теряла ребенка. Она носила останки своего чада с собой до тех пор, пока он окончательно не разлагался. После этого женщина высушивала кости, прятала в мешок и клала под голову.

После окончания похоронной церемонии несчастные, искалеченные туземцы дружно запели песню ликования и стали плясать вокруг Фрике.

Парижанин не знал, что и думать, но Ивон постарался ему все объяснить, как умел, на своем странном языке.

Австралийцы считают, что все их покойники возрождаются в белых людях. И дикари верили, что Фрике принесет племени счастье.

Парижанин ждет друзей, и в одном из них, самом близком и дорогом, и возродится погибший охотник. При этих словах Фрике не мог скрыть своей радости.

— От всего сердца благодарю вас, дорогие друзья, — сказал он. — Ваше предсказание совпадает с моим заветным желанием. Я хорошо понимаю вас, хотя ваша мысль, признаться, мне кажется несколько странной.

Итак, каждый представляет себе рай по-своему. Негр, униженный и несчастный, мечтает после кончины возродиться в белом, который может вволю поесть, попить и поспать.

Существует не одна легенда происхождения этого суеверия. Расскажу о самой популярной, с моей точки зрения. Но для этого надо вернуться ко времени основания колонии.

Едва высадившись на берег, каторжники с конвоем, следовавшим за отрядом коммодора Филиппа, с удвоенной энергией взялись за старое. Кражи и убийства стали для них нормой существования. Самые суровые меры, предпринимаемые англичанами, были бессильны пресечь зло.

Не удовлетворяясь разбоем на суше, бандиты овладели большими судами и стали пиратствовать, хозяйничая в прибрежной полосе шириной в сто морских миль, неся с собой страх и разорение.

Долго так не могло продолжаться. Действия разбойников могли погубить едва зарождавшуюся колонию, и английские власти объявили пиратам беспощадную войну. Почти все они были уничтожены: расстреляны, повешены, брошены в море на съедение акулам. Лишь немногим удалось спастись. Они скрылись в лесах и, чтобы обезопасить себя, приняли вид туземцев; разрисовали тело краской, сделали себе татуировки, стали ходить без одежды, прикрываясь звериными шкурами, в спутницы взяли туземных женщин, называя их женами. Так им удобнее было разбойничать. Они выдавали себя за предков туземцев, внушив аборигенам, что все покойники превращаются в белых, как гусеницы в бабочку.

Обман удался. Доверчивые дикари были уверены, что их черные собратья, созданные Моо-Тоо-Ону, духом добра, после кончины, проходя через могилу, становятся белыми. Смерть меняет не только цвет кожи, но и голос, гортанный и звонкий.

У этих новых белых племен совсем другое оружие. Сверкающие ножи, металлические трубочки, из которых вырывается молния, старых австралийских обычаев они не помнят, дух-шутник, Уа-Уа, замутил им память.

Такой была первая легенда о возрождении туземцев в белых, и каторжники, надо сказать, извлекли из нее для себя немалую пользу. Их почитали, им, как предкам ныне живших отцов и сыновей, отвели самое лучшее место у огня, отдали в жены самых красивых девушек.

Эта легенда, льстившая самолюбию аборигенов, постепенно приобрела необычайную популярность среди большинства туземцев Новой Голландии, даже стала символом веры, и, защищая ее, дикари готовы были принять муки.

Итак, церемония погребения, невольным свидетелем которой оказался Фрике, закончилась. Австралийцы, еще в большей мере кочевники, чем бедуины Сахары и киргизы азиатских степей, снялись с лагеря и собрались в путь. Сборы были недолгими. Мужчины взяли свои самодельные копья и бумеранги, а женщины, сгибаясь под тяжестью мешков с провизией и обливаясь потом, последовали за ними. Хижины были брошены случайным гостям.

Фрике недоумевал: почему вдруг туземцы с такой быстротой свернули лагерь? Но когда он спросил об этом у Ивона, тот пожал плечами и воздел руки к небу, что, видимо, означало: «Откуда мне знать…»

— Нет, — сказал парижанин. — Я так не могу. Мои дела не позволяют мне далеко отлучаться. Я остаюсь. А ты как хочешь. Смотри! — воскликнул вдруг молодой человек, подобрав возле свежевырытой могилы желтый, словно закопченный камешек. — А какой тяжелый! Будто свинец! Может быть, это…

— Золото, — подхватил Кайпун.

— Золото… Это… настоящее золото!

— Золото…

— Знаешь, друг мой, здесь самое меньшее на тысячу франков. Тебе на это наплевать, а мне нет. Сейчас, разумеется, от него столько же проку, сколько, скажем, от партитуры оперы-буфф[266]. Но кто знает, что случится потом? Положу-ка я его в карман. Может, удастся побывать в каком-нибудь цивилизованном заведении, тогда пропустим стаканчик-другой. Похоже, я становлюсь капиталистом. Начало положено. Найти бы килограммов двадцать, и не о чем тогда беспокоиться. Ведь в этой стране главное — деньги. Господину Андре и остальным моим друзьям понадобится много денег.

Негры уже исчезли из виду, нисколько не беспокоясь о Фрике и Кайпуне.

— Пошли, — решительно сказал Ивон.

— Куда?

— Туда… озеро.

— К озеру, охотно. Мы там сможем найти…

— Золото.

— Золото?

— Да… много… очень много…

И жестом, куда более красноречивым, чем слова, Ивон показал, сколько они могут найти драгоценного металла.

— Что-то я не совсем понимаю. Ты хочешь сказать, что знаешь богатую россыпь?

— Нет… не россыпь. Золото… Настоящее золото. Целая пещера.

— Ах, черт! Это совсем другое дело. Ты делаешь большие успехи во французском. Я тобой горжусь. Значит, ты видел куски золота, самородки?

— Да… да… самородки… куски.

— В пещере? И ты знаешь, где она?

— Да… да… — сияя, ответил Ивон. — Для тебя… Все для тебя… Ты хороший.

— Все для меня… Ты хочешь сказать, для нас? Но сначала надо туда попасть. Мы по-братски поделимся, не будем жадничать. Гром и молния! Может быть, это и есть сокровища Бускарена? Вот была бы удача! Убить сразу двух зайцев, переломать кости этому подлецу, нет, лучше схватить его, перевязать, как колбасу, и пусть скажет, где спрятал нашу дорогую крошку, а если заартачится… Если не захочет, клянусь, я буду его поджаривать, пока не заговорит… Вот так! Договорились, Ивон. Пошли, дружище. Только будь начеку. Риск очень большой. Главное — не промахнуться и, если что, тихонько смыться.

Путь был долгим и трудным. Фрике догнал наконец негров. Они шли так быстро, что даже парижанин со своей неуемной энергией был в полном изнеможении, когда Ивон переливчатым свистом скомандовал привал.

Маленький отряд остановился на поляне шириной около двадцати метров, расположенной на склоне горы высотой в пятьсот — шестьсот метров, с тощей растительностью. Эта площадка вдавалась гранитным мысом в озеро, до самой его середины, формой напоминая гигантскую рыбью кость, и, окруженная с трех сторон обрывами, она была доступна лишь с одной стороны, где вилась крутая тропинка, по которой Фрике и его товарищи и взобрались наверх. Беспрерывно поливаемая тропическими дождями, исхлестанная ветром с океана, эта поляна была образована из потоков базальтовых лав с блестящими вкраплениями слюды. Она находилась на открытом месте, на головокружительной высоте, и Фрике сквозь карликовые мимозы и большелистные растения мог созерцать редкой красоты пейзаж.

Негры, против обыкновения, не расположились лагерем, не стали разводить огонь, а хранили боязливое молчание, в то время как женщины сидели сгорбившись на своих мешках, обхватив голову руками, спиной к бескрайнему сверкающему озеру.

Вдруг со стороны озера донеслись раскаты хриплых человеческих голосов, перекрывшие журчанье ручья, невидимого, но ясно различимого по шуму создаваемого им небольшого водопада. Аборигены в приступе безотчетного ужаса бросились ничком на землю, истошно вопя:

— Wiami! Wiami! (Ад!)

— Возможно, это и ад, — сказал Фрике, оторвав взгляд от великолепного пейзажа. — Но почему-то мне знакомы голоса населяющих его дьяволов… Ну и денек! Сколько приключений. Если эти мошенники здесь, значит, и главный негодяй недалеко. Фрике, мальчик мой, будь осторожен. Иначе ты пропал…

ГЛАВА 8

Тилигал и Моо-Тоо-Ону. — Австралийские легенды. — Что стало с волосом из бороды, брошенным Байамаи в песок. — Несчастия луны. — Дьяволы говорят по-английски и по-португальски. — Что увидел Фрике, заглянув в пропасть. — Золотая глыба. — Жадность двух мошенников. — Вторичное появление мастера Холлидея и сеньора Бартоломеу ду Монти. — Выкупленный бандит. — Дела мастера Холлидея. — Сеньор Бартоломеу со своей глыбой золота становится падающей звездой. — Таинственное судно. — Выстрел из карабина в море.



Крики перепуганных насмерть туземцев ничуть не смутили Фрике. По природе своей и образованию чуждый всего сверхъестественного, наш друг сразу понял, что вопли ужаса, мольбы о помощи, угрозы и проклятия исходят от людей, сцепившихся на дне пропасти в смертельной схватке.

У одного из них, к удивлению Фрике, слышался португальский акцент, в другом, по сиплому, пропитому голосу и резким интонациям, сразу можно было признать янки.

Фрике подполз к краю пропасти, заглянул вниз, и глазам его предстало ужасное зрелище.

Туземцы между тем продолжали вопить, опасаясь, как бы злой дух не сбросил их нового друга со скалы в озеро.

Несчастные дикари больше верили в духа зла Тилигала, чем в духа добра Моо-Тоо-Ону.

И в этом не было ничего удивительного. Туземцы жили в ужасных условиях. Нищета и постоянные преследования англичан довели их до отчаяния, сделали суеверными до предела. И об этом, пусть читатель меня простит, я хочу сказать несколько слов.

Наша цель — поведать не только о приключениях парижского гамена, но и дать сведения, пусть самые элементарные, о тех странах, в которых ему довелось побывать.

Не стану распространяться о более чем странных обрядах, празднованиях «таинств», которыми изобилует «теология» туземцев. Силу их воображения не в состоянии описать никакое перо. Простим же этим несчастным их невежество. Поистине они достойны сострадания.

Справедливости ради следует сказать, что среди различных культовых преданий туземцев можно найти замечательные притчи о морали и, что очень часто, о вере в загробную жизнь.

Туземцы верят, что после смерти человека ждет либо награда, либо кара. В их аду, виами, много элементов местного колорита, что делает честь воображению негров. Расскажу одну из легенд.

Представьте себе огромную песчаную пустыню, без деревьев, без капли воды, окруженную со всех сторон раскаленными скалами. Три громадных солнца, расположенных треугольником, испепеляют эту печальную местность. Здесь обречены печься на солнце грешники. Те, кто оскорбил жреца, ударил старика, убил вождя, похищал девушек.

Байамаи, или Моо-Тоо-Ону, дух добра, огромного роста негр с белыми волосами, горящими глазами, непомерно длинными руками и ногами, извлек из небытия кенгуру, эму и вомбата. Затем создал злаки и солнце.

После этого Байамаи с белым покрывалом на голове поднялся на вершину Уораган, горной цепи, которую европейцы потом назвали Австралийскими Альпами, и плюнул на все четыре стороны. Так образовались озера и реки. Сначала Байамаи населил их пресноводной треской.

Мы не станем подробно рассказывать о том, как создал Байамаи озера, лагуны и море. Легенда повествует об этом в столь непристойных выражениях, что воспроизводить их, даже покрыв густой кисеей, просто невозможно.

Моо-Тоо-Ону, вначале вполне удовлетворенный своим творением, вскоре разочаровался в нем. На пастбищах, населенных эму, казуарами, вомбатами, на озерах с треской не хватало более совершенных существ. И дух добра, спустившись с горы, целый день трудился над созданием мужчины и женщины, родоначальников черной расы с гладкими волосами.

Устав от трудов праведных, Моо-Тоо-Ону передохнул несколько дней и, видя, как созданные им существа чахнут под палящим солнцем, вытащил из земли камедные деревья и араукарии, чтобы на голой земле появилась тень.

Будучи после этого в полном изнеможении, Моо-Тоо-Ону еще нашел в себе силы вырвать из бороды волос и бросить его в песок.

Волосок сразу пустил корни, стал расти на глазах и превратился в Мать лиан. После этого одна за другой стали появляться лианы, они достигли гигантских размеров и покрылись яркими цветами.

Теперь Моо-Тоо-Ону больше не беспокоился. Он видел, что отец и мать черной расы с гладкими волосами счастливы, снова поднялся на гору, оттолкнулся от нее ногами и бросился в эфир, где пребывает и по сей день.

Он сидит позади солнца, наблюдает за своими творениями и пальцем приводит в движение солнце.

В этой примитивной космогонии есть и легенда о луне. Она рассказывает, что богиня ночей была очень красивой и наслаждалась счастьем, охотясь на кайпунов, эму и вомбатов. Не знаю, за какие провинности, но австралийская Диана-охотница[267] была изгнана из океанических земель и ввергнута навечно во мрак ночи.

По сей день оплакивает богиня свою злую судьбу. Слезы ее превратились в звезды и усеяли небо.

Представление о том, что мертвые туземцы возрождаются в белых, о котором я уже упоминал выше, не насчитывает и ста лет.

Вернемся, однако, к парижанину. Несмотря на мольбы туземцев, он продолжал заглядывать в пропасть, прислушиваясь к разговору людей, оказавшихся здесь каким-то непостижимым образом.

Уцепившись за карниз, шириной в ступню, в пятидесяти метрах от вершины мыса, янки, с непокрытой головой, несмотря на палящее солнце, в шерстяной рубашке с распахнутым воротом, поносил другого, того, что висел над пропастью на раскачивающейся веревке.

Веревка выходила из круглого отверстия в базальтовой стене, добраться туда можно было лишь подземным путем, с противоположной стороны склона.

Фрике недоумевал: как эти люди здесь очутились? Он сделал знак Ивону держать его за ноги, а сам стал медленно ползти, еще ниже склонившись над пропастью.

Вдруг он заметил узкую расщелину с раскорячившимся рядом американцем, из нее и выходила веревка, на которой повис один из дружков. Из расщелины вытекал серебристой струей ручеек, грациозно устремившийся в озеро. В воздухе медленно плыла водяная пыль, окрашенная всеми цветами радуги. Время от времени Фрике видел, как сверкал, словно в ореоле, огромный самородок золота, сросшийся с базальтовой скалой.

Ручей, как золотоискатель, вековым действием вод обнажил этот удивительный самородок, превосходящий по величине самые замечательные образцы из минералогического отдела музеев Сиднея и Мельбурна.

Постоянно омываемый водой, самородок отражал солнечные лучи и, похожий на пылающее зеркало, казалось, вот-вот оторвется от места, в которое его поместила фея золотых россыпей. Но прошли века, а самородок, не знавший прикосновения человеческих рук, оставался неподвижным.

Пораженный этим зрелищем, Фрике замер. Он не был подвержен золотой лихорадке, однако испытал некоторое волнение. Но оно длилось какой-то миг, после чего вниманием парижанина завладела разыгрывавшаяся на его глазах драма. Сомнений нет. Эти двое обнаружили самородок и объединились, чтобы заполучить его. Один из них поверил другому на слово, скользнул по веревке и, рискуя сорваться в пропасть, невероятным усилием оторвал самородок от скалы.

— Так, — сказал себе Фрике, — эти мошенники обделали неплохое дельце. Рабочая сила им ничего не стоила. Но я очень удивлюсь, если дележ завершится благополучно.

Как раз в этот момент из уст авантюристов снова раздались крики ликования и ужаса одновременно. Одно неверное движение — и самородок выскользнет из рук того, кто его с трудом удерживал, и полетит в пропасть. Туземцы были вне себя от страха, слыша беспрерывные вопли, усиливаемые эхом.

— Поднимите меня, сеньор Холлидей…

— Значит, Холлидей, — произнес Фрике. — Впрочем, я сразу узнал обоих. Американский пират, чем только он не занимается? Лучше бы этот мерзавец был подвешен за шею на другом конце веревки. Однако терпение… Это становится интересным.

— Быстрее… Сеньор… Ради Бога, золото жжет мне грудь… давит на сердце.

Пират стал быстро тянуть веревку наверх, но, когда дружок его оказался в двух метрах от карниза, остановился, словно осененный какой-то дьявольской мыслью.

— Пожалуйста… сеньор, поторопитесь… у меня темнеет в глазах. Ах! Что же вы делаете?

— Поговорим, сеньор Бартоломеу ду Монти?

Фрике развлекался, он чувствовал себя словно на балконе в театре.

— Ага! Здесь ты не такой гордый, как в «Барракане» в Макао. Торговля желтыми не принесла тебе счастья. Смотри, как бы золото не стало причиной твоей смерти.

— Прекратите! — завопил тот, что висел на веревке. — Вы что, не видите? Силы мои на исходе!

— Ладно! Передайте мне этот кусочек золота, тогда вас будет легче поднять.

— Клянусь вечным спасением, я этого не сделаю. Ведь тогда вы сбросите меня в пропасть.

— А кто вам сказал, что я не сделаю этого сейчас?

— Это не в ваших интересах. Самородок — моя защита.

— Дурак! Самое трудное было оторвать его от скалы. А теперь пусть летит в озеро, черт побери! Водолаз отыщет его. Решайте живее! Отдаете золото или нет?

— Да покарает вас Бог! Вы — мошенник…

— Да, сэр. Самородок!

— Бандит…

— Согласен. Самородок!

— Вы хотите ограбить партнера…

— …Самородок!

— Самородок принадлежит мне… Нам обоим… Давайте его поделим.

— Ваша жизнь в моих руках… Самородок — это выкуп. Либо вы отдаете его мне, либо я отпускаю веревку.

Португалец ничего не ответил, лишь заскрипел зубами и задрожал всем телом. На губах выступила пена.

Кровь бросилась в голову американцу.

— Вы слышали? — зарычал он. — Золото, или я отпускаю веревку!

— Вы все равно меня убьете… когда… я вам его отдам… Так пусть лучше озеро… поглотит меня вместе с ним.

— Как хотите! — ответил американец и опустил веревку метра на три. Это было предостережение.

Несчастный португалец издал громкий вопль и так прижал к себе самородок, что едва не сломал ребра.

— Решайте же!

— Пощадите!.. Пожалейте!.. Сеньор Холлидей… Вы — мой старый друг… За это золото я могу поплатиться жизнью…

— Хозяин не вправе потребовать самородок. Он наш.

— А! — тихонько произнес Фрике. — Значит, главный прохвост скоро явится. Это важно.

— …А вы не боитесь, что хозяин потребует у вас отчета в моей смерти? Мы все равны перед ним… Наш устав категорически запрещает убийство.

— Не важно. Здесь мы одни, — ответил американец уже более мягко.

— Пощадите… Это наше золото.

Увлеченный разговором мошенников, Фрике старался не пропустить ни одного слова.

Оба бандита, явившиеся причиной несчастий Фрике, волей судьбы снова встретились ему на пути.

Хозяин, которого они ждали, был не кто иной, как Винсент Бускарен, предводитель пиратов. Ступив на австралийскую землю, торговец людьми и пират, видимо, стали бушрейнджерами. Habent sua fata… latrones[268].

Эти мошенники не могли долго находиться в обществе честных людей.

Для полного счастья парижанину оставалось лишь получить какие-нибудь сведения о друзьях. Что вскоре и случилось.

В момент, когда сеньор Бартоломеу ду Монти истошным голосом взывал о помощи, в том месте, где небо сливается с озером, образуя высокую голубую стену, появилась черная точка.

Точка быстро увеличивалась. Это была не лодка. Туземные челноки не такие широкие. И не плот. Плот не может двигаться с такой скоростью.

Увидев этот плавучий предмет, мастер Холлидей изрыгнул страшное проклятье и стал поносить португальца с яростью, не свойственной флегматичным американцам.

Дон Бартоломеу ду Монти, ошеломленный, бормотал, икая, что-то бессвязное. Алчность и страх смерти довели беднягу почти до безумия.

Приближалась развязка.

Американец закрепил веревку в базальтовом углублении. Хотя руки его были сильны, он боялся, что не удержит португальца да еще с самородком. Затем достал длинный нож, с которым никогда не расставался. Он стриг им ногти, заострял зубочистки, а при необходимости мог вспороть кому-нибудь живот.

— Умри, мерзавец! — прорычал Холлидей. — Сдохни как собака… Сгинь вместе со своим проклятым сокровищем.

Американец так ожесточенно ударил ножом по веревке, что лезвие с треском зазубрилось о скалу.

Португалец издал последний вопль, дважды перевернулся и упал вниз головой в озеро. Только вода зловеще зашумела.

Парижанин, наблюдая это страшное зрелище, даже глазом не моргнул и насмешливо произнес:

— Один готов! Всех бы их туда, меньше будет работы палачу.

Мастер Холлидей замер, переводя взгляд с кругов, которые пошли по озеру при падении португальца, на обрезанную веревку, извивающуюся в воздухе, словно змея, затем спокойно спрятал нож, укрепился на скользком карнизе и приготовился скрыться в черном отверстии, зияющем в отвесной скале.

Но не успел. Таинственное судно приблизилось со скоростью птицы. Оно было легким, устойчивым и напоминало одновременно и плот и лодку.

Двое из плывших на судне гребли, третий, стоя на корме, рассматривал в бинокль американца и его жертву и, наконец, четвертый, сидя на корточках на носу, целился из ружья.

Раздался выстрел, мастер Холлидей вздрогнул и покачнулся, словно подстреленный заяц.

— Вот это здорово! — вскричал Фрике. — Но, черт возьми! Я узнаю звук выстрела.

Парижанин подался всем телом назад, сбил с ног Кайпуна и одного из туземцев.

— Это они! Я не ошибся!.. Они!..

ГЛАВА 9

Дон Бартоломеу ду Монти вместе с самородком остается на дне. — Фрике узнает друзей. — Ад снова становится безмолвным. — В поисках причала. — Как Ивон срубил лиану. — Виами отдает свою жертву. — Доктор Ламперьер удивлен, что его называют Нирро-Ба и что он обрел целую семью. — О кузнечных мехах как инструменте навигации. — Лодка с тремя бочками умещается в кармане. — Кем был Ивон Кербехель. — Трогательная сцена.



Итак, раненый американец быстро скрылся в расщелине скалы.

Таинственное судно достигло подножия мыса и остановилось возле того места, где нашел свою смерть сеньор Бартоломеу ду Монти.

Уж не собирались ли моряки выловить из пучины несчастного португальца? Вполне возможно. Но надежды их оказались напрасными. Утонувший не всплыл на поверхность. Слишком тяжелым был самородок, который сеньор Бартоломеу ду Монти так и не выпустил из рук.

Сердце Фрике едва не разорвалось от волнения. Он увидел своих друзей. Андре и Мажесте сидели на веслах, Пьер стоял на корме с биноклем, а доктор Ламперьер держал в руках еще дымившийся карабин.

Видя, что сеньора Бартоломеу ду Монти не спасти, моряки решили обогнуть мыс. Весла уже ударили по воде, когда воздух разорвал радостный крик парижского гамена.

— Пии… у… ит!.. — Казалось, глотка у Фрике луженая.

При этом хорошо знакомом сигнале, в свое время призвавшем их во дворец султана Борнео, мужчины так вздрогнули, что закачалась лодка. Весла в руках у гребцов застыли, и все четверо моряков задрали головы, глядя вверх, откуда донесся крик пересмешника.

— Пии… у… ит… — снова послышалось с высоты.

Пьер Легаль встал, приложил рупором руки ко рту и громовым голосом окликнул невидимого парижанина.

— Эй! На жердочке попугая, эй!..

— Эй, на шлюпке! Эй!.. — эхом отозвался Фрике.

— Матрос!.. Сын мой!.. Неужели ты? Только без шуток! Провалиться мне на этом месте, если я ошибся…

— Это я, старина! Честное слово, Фрике, парижанин, ваш общий матрос, дорогие друзья! Так что не надо проваливаться… Это опасно.

— Фрике! — воскликнули все четверо в один голос. — Дорогой мальчик!

Тут раздался великолепный бас доктора, взволнованный и в то же время веселый:

— А ты кто? Султан, как на Борнео, или просто вождь племени австралийцев?

— Пока еще нет! Трон свободен, ждет одного из вас.

— Хорошо… Попробуем потихоньку причалить… Где мы, черт возьми? Гидрографы не поставили вехи на берегу, так что придется самим искать место для высадки, чтобы снова не уплыть в океан.

— Я знаю не больше вас. Думаю, надо обогнуть мыс и попытаться пристать с другой стороны. Мы с товарищами пойдем вам навстречу. Только будьте осторожны. Местá тут чертовски опасные.

— Это мы успели заметить. Хотелось бы знать, подлец, которому доктор, вероятно, прострелил лапу, не тот ли несчастный американец, звездный пират с «Лао-цзы»?..

— Он самый. А треска, что нырнула, — португалец из Макао, торговец желтыми людьми.

— Надо все знать. На всякий случай. Итак, в путь…

Во время этого разговора австралийцы, окончательно обезумев от страха, лежали ничком на скале, не подавая никаких признаков жизни, только зубы стучали и дрожь пробегала по телу.

Туземцы не помнили, чтобы когда-нибудь голоса дьяволов звучали так долго и так громко.

Проклятья американца, предсмертные вопли португальца, выстрел из карабина, звонкий голос Пьера, нескончаемые речи доктора — все это слилось в одну адскую симфонию, от которой черные лица туземцев приняли серый оттенок.

Только Кайпун, точнее, Ивон Кербехель, уже немного европеизированный от общения с Фрике, да простит мне читатель этот неологизм, стоял и смотрел, как возвращается судно.

— Canotte… — сказал он, напрягая память и прибавив к последнему слогу окончание «te», привычное для моряков[269].

— Да, мой добрый Ивон, шлюпка… смазанная салом, с экипажем из самых ловких матросов мира. Сейчас ты их увидишь.

Поскольку в аду наступила тишина, туземцы понемногу успокоились, зашевелили руками и ногами, открыли глаза.

Кое-как Фрике объяснил своим новым друзьям, что надо спуститься вниз к берегу и найти более пологое место.

Туземцы охотно согласились, они были уверены, что только белый мог так долго, не подвергаясь опасности, беседовать с дьяволами из ада.

Австралийцы съели несколько испеченных в золе бататов, проглотили целую пригоршню кусочков смолы эвкалипта и, поглаживая себя по животу, объявили, что готовы отправиться в путь.

Как раз в этот момент судно обогнуло крайнюю точку мыса и повернуло направо. Парижанин и его отряд, преодолевая многочисленные препятствия, последовали в том же направлении.

Они шли несколько часов по раскаленной почве, обжигающей ноги. Даже никогда не унывающий Фрике чувствовал, что силы его на исходе, а берег, насколько хватало глаз, оставался крутым и обрывистым, как стена, так что о высадке нечего было и думать.

Моряки чувствовали, что больше не в силах грести, а дело шло к ночи, которая в тропиках наступает мгновенно.

Фрике уже не знал, какому богу молиться, когда судно остановилось.

— Послушай, Фрике, — послышался голос Андре, — нет ли у тебя веревки метров в двадцать пять — тридцать длиной?

— Нет, господин Андре. А зачем она вам?

— Мы могли бы по ней подняться наверх вместе с оружием и грузом. Привязали бы к ней трос. А то когда еще найдется место для высадки.

— А лиана не годится?

— Конечно, годится.

— Тогда мы вам спустим лиану. Кто-нибудь из моих товарищей полезет за ней на камедное дерево. Но что будет с лодкой? Вы ее бросите?

— Бросим? — вскричал Пьер Легаль. — Да ты рехнулся. Где это видано, чтобы французские моряки бросали судно? Мы и его поднимем.

— Оно такое легкое?

— Словно пылинка… Будет развеваться на конце швартова как флюгер на бакштаге.

— Не может быть!

— Вот увидишь. Давай сюда скорее лиану. А то трещишь, как попугай.

— Хорошо, хорошо, сейчас.

Срубить лиану Фрике поручил Ивону. Кайпун взял свой топор и с гордым видом встал перед исполинским камедным деревом.

Густой хвост лиан ниспадал до самой земли, и Фрике с беспокойством думал о том, как заберется Ивон на вершину.

Но Ивону Кербехелю было не занимать сноровки, силы и проворства, любой туземец мог ему позавидовать, недаром Ивона выбрали помощником вождя.

Двумя ударами он вбил в кору в метре от земли заостренную на конце дощечку, поставил на нее ногу подтянулся, одной рукой ухватился за кору, а другой вбил еще одну дощечку и поставил на нее вторую ногу. Так наш ловкач перекладывал топор из руки в руку и вбивал дощечки все выше и выше с удивительной ловкостью. Аборигены одинаково хорошо владеют обеими руками; в детстве матери привязывают детям на длительное время то одну руку, то другую, чтобы каждая рука научилась действовать самостоятельно.

В этом искусстве Ивон превзошел своих соплеменников. Фрике с любопытством следил за ним. Не прошло и нескольких минут, как белый дикарь предостерегающе крикнул и Фрике быстро отскочил в сторону.

Лиана, толщиной в палец, со свистом падала вниз, а следом за ней со скоростью циркового клоуна спускался помощник вождя.

Фрике не мешкая схватил лиану, сбросил ее прямо в лодку, поднял привязанный к лиане трос, намертво прикрепил его к соседнему дереву и стал с волнением ждать друзей.

Первым взобрался Мажесте, да так ловко, что вызвал восхищение Ивона и туземцев, великолепных гимнастов.

Добрый негр от радости потерял дар речи. Он бросился к Фрике и, с трудом сдерживая рыдания, едва не задушил его в объятиях. После Мажесте поднялся доктор, спокойно и важно, без суеты. Длинный и тощий, с огромными руками и ногами, он напоминал гигантского паука.

Неудивительно, что туземцы в себя не могли прийти от удивления. Они кинулись к Ламперьеру, даже не дав Фрике обнять друга, и что-то быстро-быстро заговорили на своем языке, без конца повторяя: Нирро-Ба. Фрике до крови кусал губы, чтобы не расхохотаться.

— Это ты, о Нирро-Ба? Брат мой! — воскликнул один из туземцев.

— Ты вышел из ада! О, Нирро-Ба! Ты поохотишься на эму вместе с нами.

— Это Нирро-Ба, наш умерший брат…

— Нирро-Ба, возродившийся в белом человеке.

Вдруг негры расступились, пропуская женщину с тяжелым мешком, распространявшим зловоние. Она подошла к доктору, внимательно осмотрела его, воздела руки к небу и вскричала:

— Это Нирро-Ба!.. Мой муж!..

После этого к доктору подбежали четверо маленьких Нирро-Ба, грязных, растрепанных и завизжали:

— Это Нирро-Ба!.. Наш отец!..

Добрейший доктор не знал, что и делать от смущения.

— Послушай, Фрике! Чего хотят, черт возьми, от меня эти добрые люди? Кажется, то же самое произошло с нашим другом Онезимом Барбантоном.

— Нет доктор. Барбантона признали святым, а вас главой семьи.

— Главой семьи?

— Конечно. Почтенная дама с мешком.

— Эта обезьяна?

— Ваша супруга, доктор. Она таскает останки Нирро-Ба, своего мужа, и уверена что он возродился в вас. А эти малыши, что визжат и дрыгают ногами, ваши отпрыски.

— Хватит шутить. Я — убежденный холостяк. Еще слово, и я возвращаюсь на судно.

— Да, господин доктор, вам можно посочувствовать. Невеста не очень красива, — раздался веселый голос Пьера Легаля.

— Молния в парус! Слово бретонского матроса, ничего страшнее этой черномазой я не видел!

Главный канонир между тем горячо обнял Фрике и сказал:

— Ну, сын мой, хватит болтать. Оставим господина доктора с его семьей, а ты пойди помоги подняться господину Андре.