Подчёркнутое мною «не совсем точной анкете» заставило Батырева покраснеть, но он тут же сумел взять себя в руки.

— Мы бедные крестьяне, пришли с сыном в Бандайу в поисках работы, — забормотал он.

Молоденький лейтенант посмотрел на него.

— Да-а, — протянул допрашиваемый, — кое-что мне пришлось в анкете изменить, а кое о чем умолчать. Время, видите ли, такое, что не все положено говорить даже самому себе. Начнутся пересуды, сплетни, кому это нужно? Но от работников органов ГПУ у меня секретов нет. Извольте, дополню анкетные данные.

— А что вы делаете здесь?

Оказалось, что Батырев вовсе не крестьянский сын, а сын богатого сельского торговца. Социальное происхождение, по его словам, пришлось в анкете изменить, чтобы попасть на учёбу в городскую торговую школу. Школу закончил, теперь можно и правду сказать: ведь специальность торгового работника у него никто отнять не может. А расхождений с остальными анкетными данными, пожалуй, нет. Да, был женат, но развёлся: вздорной, пустой и сварливой бабёнкой оказалась бывшая его жена. Где теперь живёт? С матерью, сестрой и её мужем. Ищу себе новую работу. Почему уволился из продуктового магазина? Очень просто: мизерная зарплата. Рыба, как известно, ищет, где глубже, а человек — где лучше. Разве нельзя?

— Да вот увидели дым и подумали...

— Можно, конечно, — согласился я. — А как к этим поискам относятся ваши родные и знакомые?

— Подумали, что сможете чем-нибудь поживиться, — оборвал его лейтенант.

— Кто, например? — Батырев насторожился.

— Ну, мать… Сестра… Петров…

— Нет, ваша светлость, — обиженно запротестовал Котяра. — Мы подумали, что сможем помочь. Мы не знали, что здесь военные.

— Какой Петров?

— Муж вашей сестры.

Лейтенант посмотрел на меня.

— Он не Петров, а Попов. Замечательный, скажу я вам, человек. Умница, энергичный, не мелочный…

— Сколько лет мальчишке?

— А кроме этого Попова вы могли бы назвать своих близких знакомых?

— Моему сыну Хуану почти двенадцать, ваша светлость.

Назвал охотно, чуть ли не целый список. Вот, мол, как много в городе людей, близко его знающих!

— Мы ищем восьмилетнего мальчишку, — сказал лейтенант. — Сына этого бандита Ксеноса.

Но почему-то в этом перечне не нашлось места для фамилии меховщика. Пришлось спросить.

— Откуда же нам его знать? — быстро ответил Котяра.

Тут же последовал недоуменный ответ:

— Вы же просили близких знакомых назвать, а этого человека я видел раза два, не больше. Едва ли он сможет сказать вам что-либо хорошее или плохое обо мне.

Лейтенант снова посмотрел на меня с явным недоверием.

— Дело не в вас, а в нем. Вы знаете, что он недавно арестован?

— Он такой же смуглый, как и твой сын.

— Кажется, слышал. Но не придал значения…

— Напрасно, нас этот человек весьма интересует. Не можете ли вы вспомнить, когда и где последний раз встречались с ним?

— Стань прямо, Хуан! — Котяра повернулся к солдатам. — Видите, какой высокий мой Хуан? Разве восьмилетний мальчишка может быть таким высоким?

Батырев заметно приободрился, ослабил насторожённость, даже улыбнулся.

Лейтенант продолжал внимательно разглядывать меня.

— Встречался где? С неделю назад у них в универмаге. Проходил мимо секции мехов, кивнул ему, и дальше. У нас с ним никогда не было ничего общего.

— Сколько тебе лет, мальчик? — внезапно спросил он.

И тут я решил нанести первый, пробный удар.

— Почти двенадцать, сеньор.

— Для чего же в таком случае вы приходили к нему домой?

— А почему у тебя такая темная кожа? Я не понял, что лейтенант имел в виду, и посмотрел на Котяру.

— Когда? — Батырев выпрямился на стуле, свёл брови. — Я приходил? Ничего подобного. Вы меня с кем-то путаете.

— Его мать...

— Возможно, что я ошибаюсь. В таком случае придётся пригласить жену арестованного. Это она опознала вас вот тут, на фотографии, — я показал ему снимок.

— Я спрашиваю мальчишку, — оборвал Котяру лейтенант.

— А разве она не могла ошибиться?

Я перевел дыхание.

— Могла. Но опознали и её соседи — они тоже видели вас. Так что же, пригласить очевидцев?

— Моя мама негритянка.

На лбу у Батырева высыпали мелкие капельки пота. Он потянул за узел модного галстука, освобождая покрасневшую шею, и откинулся на спинку стула. Покорно произнёс:

Я почувствовал, как Котяра облегченно вздохнул. Лейтенант задал мне очередной вопрос.

— К чему звать? Я не намерен отрицать, что был у них.

— Где ты живешь?

— Зачем?

— Там, сеньор, — я показал рукой в направлении гор.

— Хотел узнать, нельзя ли устроиться на работу в универмаг. Надоели упрёки домашних в безделье.

— Мальчишка слишком хорошо говорит для крестьянина, — сказал лейтенант.

— Разве нельзя было выяснить это у директора универмага?

— Можно, но я его совсем не знаю. Поэтому и хотел заручиться протекцией старшего продавца отделения мехов.

— Как же вы надумали идти к человеку, с которым, по вашим словам, встречались всего лишь один-два раза? И тем более в то время, когда этот человек мог находиться только у себя на работе.

Ответы все труднее давались Батыреву. Все длиннее становились паузы между ними. Он глубже и глубже увязал в собственной лжи и наконец вынужден был признаться:

— Это благодаря церкви, ваша светлость, — быстро ответил Котяра, — его мать очень набожна, и там в горах он посещал церковную школу.

— Шурин меня надоумил. Попов. Пристал — не отвязаться. «Сходи да сходи, попроси, чтобы меховщик помог устроиться к ним. Поступишь в универмаг, будешь жить, как человек…»

— И вы только ради этого и пошли?

— Д-да…

Лейтенант некоторое время смотрел на него, потом сказал:

От недавней солидности Батырева не осталось и следа. Он сидел красный, растерянный, то и дело вытирая лицо и шею платком. Я разгладил на столе анонимный донос, спросил:

— Пошли с нами.

— Это письмо вам знакомо?

— Зачем, ваша светлость? — запротестовал Котяра. — Мы ведь вам не нужны, мы хотим вернуться домой.

— Я не писал его! Не знаю, кто написал. Я его первый раз вижу!

Мне-то было известно, что анонимка написана не его рукой. Но я хотел знать, должен был узнать, кто её написал.

— Вернетесь домой позже, — сказал лейтенант. — Полковник приказал задерживать всех подозрительных. Пошел!

Солдаты обступили нас.

— Первый раз видите письмо? Извините, но не верю, — сказал я. — Придётся вам на досуге вспомнить поточнее, зачем приходили к меховщику, а заодно и кто написал в угрозыск это письмо. Времени у вас хватит.

— Куда вы нас ведете? — спросил Котяра.

Батырев вскочил:

— В гасиенду дона Рафаэля Кампоса. Пошевеливайся.

— В тюрьму? Но за что?

Лейтенант двинулся по дороге, мы отправились за ним в окружении солдат. Я почувствовал на плече руку Котяры и услышал его шепот:

— Вы отлично знаете за что, — ответил я, убирая со стола документы.

— Ты не должен узнавать своего дедушку.

Шёл Батырев к двери ссутулившись, шаркая подошвами ботинок по полу. Чувствовалось, что у него развеялись последние надежды ускользнуть от разоблачения. Я ждал, что «визитёр» остановится, начнёт говорить. Но он не проронил ни слова, вышел. Что ж, пускай посидит, подумает, а мы тем временем займёмся поисками автора анонимки.

— А если он меня узнает? — прошептал я в ответ.

Чтобы не допустить ошибки, пришлось собрать образцы почерков всех знакомых Батырева. Неискушённому глазу во всех этих бумагах, пожалуй, не разобраться. Но графическая экспертиза быстро установила идентичность почерков Попова с анонимным письмом.

— Когда узнает, тогда и будем волноваться. Прошло несколько лет, ты здорово вырос, может, и не узнает.

Круг замыкался.

— О чем это вы шепчетесь? — спросил лейтенант.

Попов, в отличие от Батырева, держался скромнее и осторожнее. Отвечал на вопросы односложно, выбирая наиболее обтекаемую форму, чтобы не получилось ни определённое «да», ни твёрдое «нет». Чувствовалось, что этот тёртый калач умеет постоять за себя.

Чем занимается? А чем придётся. Где достаёт средства на жизнь? Бог мой, Советская власть предоставляет такие широкие возможности для проявления частной инициативы! Почему нигде не работает? Но разве обязательно трудиться в государственной системе, когда можно проявить свои организаторские способности в частном секторе…

— Да ни о чем, ваша светлость, — быстро ответил Котяра. — Просто говорим, что устали и есть хочется.

— А в чем заключаются эти проявленные вами способности?..

Показался отряд всадников, и мы отошли в сторону, чтобы дать им дорогу. Лейтенант окликнул одного из офицеров:

— В чем? — Попов разыграл удивление. — Во многом… Нэпманы хотят жить и процветать. По мере сил я помогаю им: знакомлю и свожу деловых людей, способствую оформлению финансовых и коммерческих сделок. И получаю, конечно, определённые проценты с той и другой стороны.

Как бы вспоминая что-то, он старается уточнить:

— Учтите, что моё участие не переходит рамки законности. Так что в этом отношении я перед органами Советской власти совершенно чист.

— Нашли что-нибудь? Всадник покачал головой.

Тонкая штучка. Настолько тонкая, что не знаешь, с какой стороны к нему подступиться: скользкий, увёртливый, словно угорь. Интересно, что он запоёт о своих родных и близких?

— Ничего. — Лейтенант посмотрел, как он развернул лошадь и поскакал дальше.

Тёщу Попов охарактеризовал коротко:

— Старушка тихая, безвредная. Пусть доживает свой век…

Во дворе гасиенды толпились мужчины, женщины и дети. Опечаленные собственной бедой, они не обратили на нас никакого внимания. Котяра отвел меня в сторонку.

— Ты знаешь кого-нибудь из них? Я покачал головой.

О жене отозвался определённее:

— Нет, ни одного.

— Отлично. — Он огляделся. — Я бы съел чего-нибудь, у меня урчит в животе.

— Женщина интересная, со вкусом. Умеет нравиться мужчинам и отлично знает это. Правда, обходится мне дорого, но её присутствие при оформлении любых сделок весьма благотворно действует на деловых людей.

Солнце палило нещадно, я устал и хотел пить.

А о брате жены, о Батыреве, заговорил с откровенным презрением:

— За домом есть колодец.

— Никчёмная личность, совершенно не умеет приспособиться к жизни. Ничтожен и на работе, и в семейных взаимоотношениях. Поэтому и жена его бросила, и недавно прогнали с работы.

— Забудь об этом, — быстро сказал Котяра. — Они сразу поймут, что ты знаешь, где находится колодец. И тогда нам крышка. — Он посмотрел мне в лицо и прижал к себе, голос его смягчился. — Пошли, сынок, найдем тень, где можно полежать и отдохнуть.

Мы нашли затененное местечко на переднем дворе рядом с повозкой. Котяра сел на землю, прислонившись спиной к большому колесу, а я растянулся рядом и моментально уснул.

— Почему же вы не поможете ему устроиться на хорошее место? У вас такие огромные связи.

Не знаю, как долго я проспал, когда Котяра разбудил меня.

— Вставай, сынок.

— Увольте! — Попов решительно покачал головой. — Не ребёнок, пора самому научиться думать о себе.

Я сел и потер глаза, солнце все еще было в зените, и, значит, я проспал не более получаса.

Солдаты толчками подгоняли людей к террасе, мы поднялись и присоединились к остальным.

— И вы никогда не пытались помочь Батыреву с работой?

На ступеньки взобрался солдат, оглядел нас и крикнул:

— Нет.

Стоп! Вот и первая ложь, первое конкретное и определённое «нет», не помогал.

— Постройтесь по два!

— Как же не помогали? Вы же совсем недавно посылали Батырева к старшему меховщику универмага на Советской улице?

Я оглядел толпу, нас было примерно человек пятьдесят, в том числе несколько мальчишек моего возраста, но главным образом взрослые. Я встал в первый ряд, но Котяра потянул меня назад и спрятал позади толстой женщины.

— Впервые слышу. Может быть, он и ходил, откуда мне знать об этом?

Дверь дома распахнулась, и из нее вышли два солдата, поддерживающие под руки старика. У меня перехватило дыхание, и я дернулся вперед, но Котяра сдавил мне руку, словно железными тисками.

— Что ж, истину не трудно установить. Батырев арестован, находится в тюрьме…

— Знаю.

Это был дедушка, но совсем не тот дедушка, каким я помнил его. Его всегда белоснежные рубашка и костюм были перепачканы и помяты, из уголков рта струйки крови стекали на бороду и на воротник рубашки. Он старался держаться прямо, но в глазах застыла боль, а щеки дрожали.

— Хорошо, что знаете.

Его подвели к перилам террасы. Из дома вышел офицер и встал позади. На нем были полковничьи эполеты. Он посмотрел на нас, потом на дедушку. У полковника была тоненькая, словно нарисованная карандашом, ниточка усов, на лице блуждала усмешка.

Попов сидел, щуря глаза и покусывая губу. Надо было не дать ему опомниться, собраться с мыслями, и я, чуть повысив голос, спросил:

Голос его был тонкий, пронзительный и скрипучий.

— Какое письмо вы посылали в уголовный розыск?

— Дон Рафаэль, эти люди называют себя крестьянами из долины. Они говорят, что вы их знаете и можете за ним поручиться. Внимательно посмотрите и, если обнаружите кого-то незнакомого, скажите. Вам ясно?

— Письмо-о? Что за письмо? Понятия не имею.

Дедушка кивнул.

— А это что? Графическая экспертиза установила: оно написано вашей рукой. Будете дальше увиливать или приступим к серьёзному разговору?

Попов был умнее своего незадачливого родича и понял, что отпираться нет смысла.

— Понимаю, — с трудом произнес он, — но я уже рассказал вам все, что знаю.

— Ладно, посмотрим, — в голосе полковника звучало раздражение. — Пусть медленно проходят мимо, — приказал он одному из солдат.

Обе шеренги начали медленно двигаться вдоль террасы, а дедушка смотрел на нас невидящим взглядом. Мы с Котярой были уже почти около него, когда раздался голос полковника:

— Да, в угрозыск написал я, — с завидным самообладанием признался он. — И форму гипсовую дал этому болвану, чтобы он незаметно подбросил её к меховщику. Надоело кормить дармоеда, хотел устроить его на местечко потеплее. На этом, собственно, мои прегрешения заканчиваются, не так ли? Письмо — моё, но, кроме него, я не сделал ничего предосудительного.

— Эй, мальчик. Повернись, чтобы мы могли тебя видеть.

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, чего он хочет. Я стоял в нерешительности, а когда Котяра вытолкнул меня в первый ряд, я почувствовал, что мне в спину уперлось что-то холодное. На миг я подумал, что бы это могло быть такое.

— И что же?

Теперь я смотрел прямо в дедушкины глаза, он узнал меня, и в его глазах промелькнули мгновенные искорки, но он тут же закрыл глаза, а когда снова открыт, они были по-прежнему безжизненны.

Полковник внимательно смотрел на нас.

— А то, — Попов снисходительно улыбнулся, — что мне можно предъявить обвинение лишь в косвенном соучастии в преднамеренном подлоге. В косвенном — да, в прямом преступлении — нет.

— Ладно, — сказал он через несколько секунд. — Проходи.

Шеренга двинулась дальше, и холодный предмет больше уже не упирался мне в спину. Вдруг я заметил, как лейтенант прошептал что-то полковнику на ухо.

— Кто же, по-вашему, преступник?

Полковник кивнул.

— Стой! — крикнул он. Все остановились.

— Батырев. Он упросил меня устранить меховщика из магазина. Он и фальшивые рубли принёс. А отлить по ним гипсовую форму мог любой. Что же касается моего совета сходить к меховщику, так Батырев мог меня и не послушаться. Это его дело.

— Вот ты! — полковник указал на меня. — Иди сюда.

Я посмотрел на Котяру, лицо его ничего не выражало, но глаза блестели. Он взял меня за руку, вышел вперед и поклонился.

— Вы так считаете?

— Да, ваша светлость?

— Безусловно! Не посоветуй я ему действовать осторожнее, мог бы ещё больших бед натворить. А теперь придётся голубчику целиком взять вину на себя.

Полковник уже повернулся к дедушке.

Повторялась обычная в таких случаях картина: схваченные за руку сообщники старались безжалостно топить друг друга. Интересно, что теперь скажет Батырев?

— Лейтенант сказал мне, что поймал этих двоих возле гасиенды вашего зятя. Они говорят, что пришли с гор, ищут работу. Вы их знаете?

Он был поражён показаниями Попова:

Дедушка посмотрел на нас, взгляд его был отрешенным.

— Что-о? Я во всем виноват? Как бы не так!

И начал выкладывать все начистоту.

— Я видел их здесь раньше, — равнодушно ответил он.

Попов не раз давал ему фальшивые рубли и полтинники, посылая сбывать их в торговых предприятиях и ресторанах города. Заставлял нелегально скупать и приносить ему серебряные украшения и посуду. Батырев собственными глазами видел, как его шурин пытался изготовлять и бумажные денежные знаки, но иметь дело с серебряными оказалось вернее и безопаснее. Крупнейший в городе универмаг они давно взяли на прицел: пробраться бы туда хоть в рядовые продавцы, а там и до заведующего секцией дойти нетрудно. Такие комбинации можно будет обтяпывать с нэпманами и спекулянтами, что любо-дорого!

Котяра плотнее прижался ко мне, в спину снова уперлось что-то холодное. Я попытался обернуться, но он крепко сжал мое плечо.

Слушал я эту гнусную исповедь, а сам думал: «Сколько невинных, честных людей задумали оболгать и погубить проходимцы!»

Меховщика освободили, дело о нем было прекращено. А Батырев и Попов под конвоем отправились в Тамбов, в губернский отдел ОГПУ.

— Кто они такие? — спросил полковник. Дедушка помедлил с ответом, потом облизнул губы и сказал:

Фальшивомонетчик получил в губернском суде сполна. Отправился отбывать срок наказания и его незадачливый подручный.

— Я старый человек, имен не помню, но я часто видел их в долине. Они приходили за работой.

Полковник повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Мальчишка смуглый, а ваш зять тоже смуглый.

ВОЛКИ ГИБНУТ В КАПКАНАХ

— Во многих из нас течет негритянская кровь, — тихо сказал дедушка. — Преступлением это до сих пор не считалось.

Работая помощником уполномоченного ОГПУ по Борисоглебскому уезду, я нередко встречался с теми, кого мы когда-то освобождали из временно созданных лагерей для участников контрреволюционного антоновского мятежа. Большинство из них уже обжилось, привыкло к мирной жизни.

Полковник задумчиво посмотрел на старика, затем вынул пистолет и направил на меня.

Но где-то затаились и такие, которых все ещё приходилось искать. Зная цену совершённым преступлениям, они продолжали скрываться. Прятался и один из ближайших сподвижников Антонова — П.И.Сторожев, названный за свою жестокость Волком.

Исчезновение Сторожева тревожило всех: сколько крови советских работников, сельских активистов, сотрудников милиции и чекистов пролил этот зверь! В том, что он жив, сомнений не возникало. А вот где затаился Волк, судя по всему, не знал ни один из бывших участников мятежа.

— Значит, вам безразлично, останется он в живых или умрет?

Интересовался Сторожевым и Тамбовский губернский отдел ОГПУ, непосредственно руководивший розыском опасного преступника. Для этого у него были и опытные работники, и необходимые для поисков средства. Наконец в августе 1925 года мы получили из губотдела срочное сообщение о том, что Сторожев в настоящее время проживает на нелегальном положении в городе Борисоглебске. Товарищи предупреждали, что он, вероятно, вооружён и может при аресте оказать сопротивление. А скрывается преступник у своей близкой знакомой Насти, живущей в сторожке при городской церкви.

В глазах дедушки появилась печаль, но она исчезла, когда он повернулся к полковнику.

Нам предписывалось: немедленно принять меры к установлению местонахождения П.И.Сторожева и его аресту.

— Мне все равно.

— Вот это здорово! — удивился уездный уполномоченный ОГПУ Андрей Иустинович Болдырев. — Мерзавец, оказывается, у нас под боком, а мы ничего не знаем. Утёрли нам тамбовские товарищи нос…

Полковник медленно прицелился. Дедушка отвернулся. Полковник не смотрел на меня, он наблюдал за дедушкой.

И, обращаясь ко мне, добавил:

Внезапно Котяра оттолкнул меня в сторону.

— Ладно, с этим разберёмся потом. Придётся тебе срочно заняться старым знакомым.

— Ваша светлость! — воскликнул он. — Умоляю вас! Пощадите! Не отбирайте моего единственного сына! Пощадите, ваша светлость! Ради Бога, пощадите!

Старый знакомый…

Полковник отвел от меня пистолет и направил его на Котяру. Голос его звучал спокойно и холодно:

Заочно я знал его давно. Были известны приметы, повадки и характер Волка. Нет, Сторожев не рядовой бандит, тем более не человек, случайно втянутый в ряды мятежников. Он убеждённый враг, и таким останется до конца. Волк понимает, что рассчитывать на снисхождение не может, стало быть живым не сдастся ни за что.

— Может быть, ты предпочитаешь умереть вместо него? Котяра рухнул на колени.

А хотелось взять его именно живым. Взять и заставить перед всем народом рассказать о своих преступлениях. Чтобы сами люди определили судьбу этого изверга.

— Пощадите, ваша светлость. Ради Бога, пощадите! Дедушка повернулся и плюнул в Котяру.

— С чего начнём? — спросил Болдырев. И сам же ответил: — С Насти.

— Убейте их обоих, и дело с концом, — презрительно произнес он. — Меня тошнит от того, как эти ничтожные трусы ползают в пыли!

Полковник внимательно посмотрел на него и сунул пистолет назад в кобуру.

Настю мы немного знали. Не составило большого труда осторожно навести о ней подробные справки у знакомых борисоглебских прихожан, по старой привычке наведывавшихся в городскую церковь. Пожилая, располневшая женщина, она в молодости если и не была красавицей, то во всяком случае выделялась среди своих сверстниц. По поведению же — была как все. А потом вдруг стала замкнутой, неразговорчивой, набожной. Поступила в церковные сторожихи.

Котяра моментально вскочил.

С тех пор, обычно в вечерние часы, Настю посещали в её сторожке возле церкви странствующие монахи и монашки. Правда, никогда долго не задерживались там…

— Благодарю вас, да благословит вас Бог!

Постепенно накапливая все эти сведения, мы одновременно наблюдали за сторожихой, тщательно изучали подходы к её жилищу. Наблюдение дало небезынтересные результаты: однажды вечером, едва начало темнеть, из города к сторожихе неторопливой походкой направился какой-то человек, по приметам очень похожий на Сторожева.

— Убирайся, — махнул рукой полковник.

Значит, он действительно здесь?

Котяра втащил меня назад в толпу, и мы медленно прошли до конца террасы и остановились там в молчании. Я посмотрел на Котяру.

Это надо ещё уточнить, чтобы не ошибиться и действовать наверняка. Но вот беда, сторожка находится за высокой каменной стеной, окружающей церковный двор. Большие железные ворота открываются только в дневное время. Рядом с ними — железная калитка. И её, и ворота Настя закрывает на замок сразу после окончания вечерней службы. Вторая калитка, недалеко от сторожки, хотя и не запирается на ночь, но скрипит так пронзительно, что своим визгом способна разбудить мертвеца.

— Он не узнал меня, — прошептал я.

А что, если устроить проверку днём?

— Узнал!

Но, во-первых, в дневное время нужного нам человека можно не застать, на рассвете он опять уйдёт в город. А, во-вторых, если человек этот на самом деле Сторожев, он не будет сидеть сложа руки — подготовится к встрече так, что без жертв наверняка не обойтись.

— Но...

Значит, брать его нужно ночью. И не завтра, а именно сегодня. Брать внезапно, без шума, чтобы не успел опомниться. Не сыграть ли нам роль обычных посетителей Насти, странствующих монахов? Это даст возможность без помех проникнуть в сторожку, а там будет видно, как сложится обстановка.

Котяра сжал мое плечо, вдоль строя к нам приближался полковник.

Оперативная группа в составе наших сотрудников Леонида Иванова, Сергея Мелихова, работника городской милиции и меня так и решила. Незадолго до полуночи мы уже были возле церковной ограды. Наблюдающие доложили, что, кроме Насти и явившегося вечером неизвестного, в сторожке никого нет. Последняя посетительница, знакомая сторожихи, покинула церковный двор за полчаса до прихода ночного гостя.

Оставив работника милиции на наружном посту, мы втроём бесшумно перебрались через кирпичную стену в заранее намеченном, удалённом от скрипучей калитки месте. Тихонько подобрались к сторожке. Обошли вокруг неё. Небольшое окно закрыто, света нет. Подёргали за дверную ручку: заперто…

— Как тебя зовут? — спросил он, остановившись передо мной.

Что ж, придётся постучать.

— Хуан, — ответил я.

В ответ на негромкий стук за дверью послышались шаркающие шаги, и заспанный женский голос сердито спросил:

— Иди за мной.

— Кто там?

Повернувшись, он направился к террасе. В шаге за нами трусил Котяра.

— Свои, — прижав губы к замочной скважине, зашептал Иванов. — Открывай скорее, Настя, срочное дело есть!

Полковник крикнул одному из солдат:

— Носит вас по ночам нечистая сила, — заворчала сторожиха, нехотя приоткрывая дверь. — Какое ещё дело в такую поздноту?

— Давай сюда старика, а остальные пусть проваливают.

Но нам уже было не до объяснений. Рванув дверь, мы с Ивановым бросились в комнату, а Мелихов придержал хозяйку, чтобы она не предупредила криком находящегося в сторожке человека.

Солдат крепко схватил дедушку за локоть и поволок вниз по ступенькам. С дороги позади нас донесся шум. Я оглянулся через плечо на крестьян, толпившихся там. Гневный гул пробежал по рядам, когда дедушку поволокли вниз.

Тоненький лучик электрического фонарика заметался по комнате, выхватывая из темноты то табуретку, то стол с остатками ужина на нем. Наконец остановился на кровати. На ней, открыв рот и широко раскинув руки, оказался, как мы и ожидали, наш «старый знакомый». Он так и не пошевелился. Даже свет карманного фонарика не разбудил его. Не теряя драгоценные секунды, я подскочил к кровати, сунул руку под подушку и выхватил оттуда револьвер. А «старый знакомый» продолжал спать. Или он слишком был уверен в своей безопасности, или уж очень устал за минувший день…

— Скажите им, чтобы убирались, — крикнул полковник. — Если не послушаются, стреляйте.

— Гражданин, проснитесь! — потряс его за плечо Иванов. — Предъявите документы!

— Пошли прочь! — закричал лейтенант, выхватывая пистолет. — Убирайтесь.

Впрочем, мне и без документов было ясно, что это за «гражданин». Правда, Сторожев сильно изменился: постарел, осунулся. Не легко ему, видно, жилось в последнее время. Но я сразу же узнал Волка. Не только по рассказам его бывших подчинённых, а и по фотографии, которая имелась у нас, — такого не спутаешь ни с кем.

Люди смотрели на него, не двигаясь, и только когда лейтенант выстрелил в воздух, медленно попятились.

А он и в эти минуты решил действовать по-волчьи. На секунду затих, не открывая глаз, и вдруг стремительно метнул руку под подушку.

Когда дорога опустела, полковник повернулся ко мне.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Ваш револьвер у меня.

— Старика не волнует, умрешь ты или останешься жить, — тихо сказал он. — Тогда посмотрим, безразлична ли тебе его смерть!

Скрипнув зубами, Сторожев откинул одеяло и сел. Из-под густых бровей кольнули злые глаза.

— Все-таки выследили, — проворчал он. — Сонного взяли. Эх, Настя…

Сторожиха заплакала, громко запричитала:

11

Было уже около трех, и солнце пекло нещадно. Пот на наших телах высох, слюна во рту испарилась, оставив легкий, солоноватый привкус. Несмотря на жару, меня колотила внутренняя дрожь, и я едва сдерживал ее, когда они стаскивали дедушку со ступенек.

— Да откуда же мне было знать, что это они? Будить пожалела, думала, что ко мне стучатся. Ой горюшко, что же теперь с нами будет?

— Оттащите его к повозке, — приказал полковник. Дедушка оттолкнул солдат.

— Я сам могу идти, — гордо заявил он.

— Хватит! — цыкнул на неё Волк. — Поздно реветь, теперь уж отпевать придётся.

Солдаты вопросительно посмотрели на полковника, тот кивнул, и мы увидели, как дедушка вышел на середину раскаленного двора. Подойдя к повозке, он обернулся и посмотрел на своих мучителей. Вид у него был больной, но глаза оставались ясными и спокойными. Он молчал.

— Разденьте его, — приказал полковник.

Мы не сразу позволили Сторожеву одеться. Я держал его на мушке, Мелихов, тоже с оружием наготове, стал возле двери. А Иванов сначала прощупал брошенные на стул пиджак и брюки преступника, потом так же тщательно проверил подушку и перину на кровати.

Солдаты рванулись к старику, он поднял руку, пытаясь остановить их, но они уже срывали с него одежду. Его худое тело было почти таким же белым, как и одежда, которую он носил. Без одежды он казался маленьким, дряблым, из-под кожи выпирали ребра, ягодицы и складки живота по-старчески обвисли.

— Ну, а теперь одевайтесь! — скомандовал Иванов. — Пора.

— Привяжите его к колесу.

Однако Сторожев не торопился. Может быть, надеялся, что и на этот раз удастся уйти, или ждал чьей-нибудь помощи? Чтобы не рисковать, а потом не раскаиваться в случайной оплошности, пришлось связать ему за спиной руки и только после этого приступить к обыску.

Два солдата грубо прижали дедушку к колесу, растянули в стороны руки и ноги и привязали их к ободу. Выступ ступицы упирался ему в спину, и тело его как-то похабно выгнулось вперед. Лицо его исказилось от боли в суставах, он закрыл глаза и повернул голову, чтобы солнце не било в глаза.

Он ничего существенного не дал. Создавалось такое впечатление, что бандит пришёл к Насте налегке, как бы по пути, не собираясь долго у неё задерживаться.

Полковник махнул рукой, ему ничего не надо было говорить солдатам, они хорошо знали свое дело. Один из них прижал голову старика к ободу колеса и крепко привязал ее кожаным ремнем.

Наконец, мы оформили все необходимые в таких случаях документы. Теперь, действительно, пора уходить; до рассвета оставалось совсем немного временя.

— Дон Рафаэль, — голос полковника прозвучал так низко, что я сначала не поверил, что это говорил он. — Дон Рафаэль.

Ни разу не взглянув на Настю, даже не кивнув ей на прощание, Волк тяжело переступил порог сторожки и зашагал по безлюдной улице.

А мне все ещё с трудом верилось, что нам удалось без единого выстрела взять этого матёрого, осторожного и жестокого врага. Помогла, конечно, Настя, помимо своего желания открывшая опергруппе путь к дорогому для неё Петру Ивановичу. Сколько времени оберегала, прятала, и вдруг, не разобрав спросонья, кто стучит, распахнула перед чекистами дверь…

Дедушка посмотрел ему прямо в глаза.

— Можно обойтись без этого, — сказал полковник прямо-таки почтительно.

Мы оставили её в сторожке, не трогали и позднее. Я потом не раз встречал Настю в городе. Она казалась мне одинокой, безучастной ко всему.