— Женщина интересная, со вкусом. Умеет нравиться мужчинам и отлично знает это. Правда, обходится мне дорого, но её присутствие при оформлении любых сделок весьма благотворно действует на деловых людей.
А о брате жены, о Батыреве, заговорил с откровенным презрением:
— Никчёмная личность, совершенно не умеет приспособиться к жизни. Ничтожен и на работе, и в семейных взаимоотношениях. Поэтому и жена его бросила, и недавно прогнали с работы.
— Почему же вы не поможете ему устроиться на хорошее место? У вас такие огромные связи.
— Увольте! — Попов решительно покачал головой. — Не ребёнок, пора самому научиться думать о себе.
— И вы никогда не пытались помочь Батыреву с работой?
— Нет.
Стоп! Вот и первая ложь, первое конкретное и определённое «нет», не помогал.
— Как же не помогали? Вы же совсем недавно посылали Батырева к старшему меховщику универмага на Советской улице?
— Впервые слышу. Может быть, он и ходил, откуда мне знать об этом?
— Что ж, истину не трудно установить. Батырев арестован, находится в тюрьме…
— Знаю.
— Хорошо, что знаете.
Попов сидел, щуря глаза и покусывая губу. Надо было не дать ему опомниться, собраться с мыслями, и я, чуть повысив голос, спросил:
— Какое письмо вы посылали в уголовный розыск?
— Письмо-о? Что за письмо? Понятия не имею.
— А это что? Графическая экспертиза установила: оно написано вашей рукой. Будете дальше увиливать или приступим к серьёзному разговору?
Попов был умнее своего незадачливого родича и понял, что отпираться нет смысла.
— Да, в угрозыск написал я, — с завидным самообладанием признался он. — И форму гипсовую дал этому болвану, чтобы он незаметно подбросил её к меховщику. Надоело кормить дармоеда, хотел устроить его на местечко потеплее. На этом, собственно, мои прегрешения заканчиваются, не так ли? Письмо — моё, но, кроме него, я не сделал ничего предосудительного.
— И что же?
— А то, — Попов снисходительно улыбнулся, — что мне можно предъявить обвинение лишь в косвенном соучастии в преднамеренном подлоге. В косвенном — да, в прямом преступлении — нет.
— Кто же, по-вашему, преступник?
— Батырев. Он упросил меня устранить меховщика из магазина. Он и фальшивые рубли принёс. А отлить по ним гипсовую форму мог любой. Что же касается моего совета сходить к меховщику, так Батырев мог меня и не послушаться. Это его дело.
— Вы так считаете?
— Безусловно! Не посоветуй я ему действовать осторожнее, мог бы ещё больших бед натворить. А теперь придётся голубчику целиком взять вину на себя.
Повторялась обычная в таких случаях картина: схваченные за руку сообщники старались безжалостно топить друг друга. Интересно, что теперь скажет Батырев?
Он был поражён показаниями Попова:
— Что-о? Я во всем виноват? Как бы не так!
И начал выкладывать все начистоту.
Попов не раз давал ему фальшивые рубли и полтинники, посылая сбывать их в торговых предприятиях и ресторанах города. Заставлял нелегально скупать и приносить ему серебряные украшения и посуду. Батырев собственными глазами видел, как его шурин пытался изготовлять и бумажные денежные знаки, но иметь дело с серебряными оказалось вернее и безопаснее. Крупнейший в городе универмаг они давно взяли на прицел: пробраться бы туда хоть в рядовые продавцы, а там и до заведующего секцией дойти нетрудно. Такие комбинации можно будет обтяпывать с нэпманами и спекулянтами, что любо-дорого!
Слушал я эту гнусную исповедь, а сам думал: «Сколько невинных, честных людей задумали оболгать и погубить проходимцы!»
Меховщика освободили, дело о нем было прекращено. А Батырев и Попов под конвоем отправились в Тамбов, в губернский отдел ОГПУ.
Фальшивомонетчик получил в губернском суде сполна. Отправился отбывать срок наказания и его незадачливый подручный.
ВОЛКИ ГИБНУТ В КАПКАНАХ
Работая помощником уполномоченного ОГПУ по Борисоглебскому уезду, я нередко встречался с теми, кого мы когда-то освобождали из временно созданных лагерей для участников контрреволюционного антоновского мятежа. Большинство из них уже обжилось, привыкло к мирной жизни.
Но где-то затаились и такие, которых все ещё приходилось искать. Зная цену совершённым преступлениям, они продолжали скрываться. Прятался и один из ближайших сподвижников Антонова — П.И.Сторожев, названный за свою жестокость Волком.
Исчезновение Сторожева тревожило всех: сколько крови советских работников, сельских активистов, сотрудников милиции и чекистов пролил этот зверь! В том, что он жив, сомнений не возникало. А вот где затаился Волк, судя по всему, не знал ни один из бывших участников мятежа.
Интересовался Сторожевым и Тамбовский губернский отдел ОГПУ, непосредственно руководивший розыском опасного преступника. Для этого у него были и опытные работники, и необходимые для поисков средства. Наконец в августе 1925 года мы получили из губотдела срочное сообщение о том, что Сторожев в настоящее время проживает на нелегальном положении в городе Борисоглебске. Товарищи предупреждали, что он, вероятно, вооружён и может при аресте оказать сопротивление. А скрывается преступник у своей близкой знакомой Насти, живущей в сторожке при городской церкви.
Нам предписывалось: немедленно принять меры к установлению местонахождения П.И.Сторожева и его аресту.
— Вот это здорово! — удивился уездный уполномоченный ОГПУ Андрей Иустинович Болдырев. — Мерзавец, оказывается, у нас под боком, а мы ничего не знаем. Утёрли нам тамбовские товарищи нос…
И, обращаясь ко мне, добавил:
— Ладно, с этим разберёмся потом. Придётся тебе срочно заняться старым знакомым.
Старый знакомый…
Заочно я знал его давно. Были известны приметы, повадки и характер Волка. Нет, Сторожев не рядовой бандит, тем более не человек, случайно втянутый в ряды мятежников. Он убеждённый враг, и таким останется до конца. Волк понимает, что рассчитывать на снисхождение не может, стало быть живым не сдастся ни за что.
А хотелось взять его именно живым. Взять и заставить перед всем народом рассказать о своих преступлениях. Чтобы сами люди определили судьбу этого изверга.
— С чего начнём? — спросил Болдырев. И сам же ответил: — С Насти.
Настю мы немного знали. Не составило большого труда осторожно навести о ней подробные справки у знакомых борисоглебских прихожан, по старой привычке наведывавшихся в городскую церковь. Пожилая, располневшая женщина, она в молодости если и не была красавицей, то во всяком случае выделялась среди своих сверстниц. По поведению же — была как все. А потом вдруг стала замкнутой, неразговорчивой, набожной. Поступила в церковные сторожихи.
С тех пор, обычно в вечерние часы, Настю посещали в её сторожке возле церкви странствующие монахи и монашки. Правда, никогда долго не задерживались там…
Постепенно накапливая все эти сведения, мы одновременно наблюдали за сторожихой, тщательно изучали подходы к её жилищу. Наблюдение дало небезынтересные результаты: однажды вечером, едва начало темнеть, из города к сторожихе неторопливой походкой направился какой-то человек, по приметам очень похожий на Сторожева.
Значит, он действительно здесь?
Это надо ещё уточнить, чтобы не ошибиться и действовать наверняка. Но вот беда, сторожка находится за высокой каменной стеной, окружающей церковный двор. Большие железные ворота открываются только в дневное время. Рядом с ними — железная калитка. И её, и ворота Настя закрывает на замок сразу после окончания вечерней службы. Вторая калитка, недалеко от сторожки, хотя и не запирается на ночь, но скрипит так пронзительно, что своим визгом способна разбудить мертвеца.
А что, если устроить проверку днём?
Но, во-первых, в дневное время нужного нам человека можно не застать, на рассвете он опять уйдёт в город. А, во-вторых, если человек этот на самом деле Сторожев, он не будет сидеть сложа руки — подготовится к встрече так, что без жертв наверняка не обойтись.
Значит, брать его нужно ночью. И не завтра, а именно сегодня. Брать внезапно, без шума, чтобы не успел опомниться. Не сыграть ли нам роль обычных посетителей Насти, странствующих монахов? Это даст возможность без помех проникнуть в сторожку, а там будет видно, как сложится обстановка.
Оперативная группа в составе наших сотрудников Леонида Иванова, Сергея Мелихова, работника городской милиции и меня так и решила. Незадолго до полуночи мы уже были возле церковной ограды. Наблюдающие доложили, что, кроме Насти и явившегося вечером неизвестного, в сторожке никого нет. Последняя посетительница, знакомая сторожихи, покинула церковный двор за полчаса до прихода ночного гостя.
Оставив работника милиции на наружном посту, мы втроём бесшумно перебрались через кирпичную стену в заранее намеченном, удалённом от скрипучей калитки месте. Тихонько подобрались к сторожке. Обошли вокруг неё. Небольшое окно закрыто, света нет. Подёргали за дверную ручку: заперто…
Что ж, придётся постучать.
В ответ на негромкий стук за дверью послышались шаркающие шаги, и заспанный женский голос сердито спросил:
— Кто там?
— Свои, — прижав губы к замочной скважине, зашептал Иванов. — Открывай скорее, Настя, срочное дело есть!
— Носит вас по ночам нечистая сила, — заворчала сторожиха, нехотя приоткрывая дверь. — Какое ещё дело в такую поздноту?
Но нам уже было не до объяснений. Рванув дверь, мы с Ивановым бросились в комнату, а Мелихов придержал хозяйку, чтобы она не предупредила криком находящегося в сторожке человека.
Тоненький лучик электрического фонарика заметался по комнате, выхватывая из темноты то табуретку, то стол с остатками ужина на нем. Наконец остановился на кровати. На ней, открыв рот и широко раскинув руки, оказался, как мы и ожидали, наш «старый знакомый». Он так и не пошевелился. Даже свет карманного фонарика не разбудил его. Не теряя драгоценные секунды, я подскочил к кровати, сунул руку под подушку и выхватил оттуда револьвер. А «старый знакомый» продолжал спать. Или он слишком был уверен в своей безопасности, или уж очень устал за минувший день…
— Гражданин, проснитесь! — потряс его за плечо Иванов. — Предъявите документы!
Впрочем, мне и без документов было ясно, что это за «гражданин». Правда, Сторожев сильно изменился: постарел, осунулся. Не легко ему, видно, жилось в последнее время. Но я сразу же узнал Волка. Не только по рассказам его бывших подчинённых, а и по фотографии, которая имелась у нас, — такого не спутаешь ни с кем.
А он и в эти минуты решил действовать по-волчьи. На секунду затих, не открывая глаз, и вдруг стремительно метнул руку под подушку.
— Не беспокойтесь, — сказал я. — Ваш револьвер у меня.
Скрипнув зубами, Сторожев откинул одеяло и сел. Из-под густых бровей кольнули злые глаза.
— Все-таки выследили, — проворчал он. — Сонного взяли. Эх, Настя…
Сторожиха заплакала, громко запричитала:
— Да откуда же мне было знать, что это они? Будить пожалела, думала, что ко мне стучатся. Ой горюшко, что же теперь с нами будет?
— Хватит! — цыкнул на неё Волк. — Поздно реветь, теперь уж отпевать придётся.
Мы не сразу позволили Сторожеву одеться. Я держал его на мушке, Мелихов, тоже с оружием наготове, стал возле двери. А Иванов сначала прощупал брошенные на стул пиджак и брюки преступника, потом так же тщательно проверил подушку и перину на кровати.
— Ну, а теперь одевайтесь! — скомандовал Иванов. — Пора.
Однако Сторожев не торопился. Может быть, надеялся, что и на этот раз удастся уйти, или ждал чьей-нибудь помощи? Чтобы не рисковать, а потом не раскаиваться в случайной оплошности, пришлось связать ему за спиной руки и только после этого приступить к обыску.
Он ничего существенного не дал. Создавалось такое впечатление, что бандит пришёл к Насте налегке, как бы по пути, не собираясь долго у неё задерживаться.
Наконец, мы оформили все необходимые в таких случаях документы. Теперь, действительно, пора уходить; до рассвета оставалось совсем немного временя.
Ни разу не взглянув на Настю, даже не кивнув ей на прощание, Волк тяжело переступил порог сторожки и зашагал по безлюдной улице.
А мне все ещё с трудом верилось, что нам удалось без единого выстрела взять этого матёрого, осторожного и жестокого врага. Помогла, конечно, Настя, помимо своего желания открывшая опергруппе путь к дорогому для неё Петру Ивановичу. Сколько времени оберегала, прятала, и вдруг, не разобрав спросонья, кто стучит, распахнула перед чекистами дверь…
Мы оставили её в сторожке, не трогали и позднее. Я потом не раз встречал Настю в городе. Она казалась мне одинокой, безучастной ко всему.
Судьба? Нет. Эту несчастную женщину погубил, лишив радости жизни, все тот же Волк.
Сам он стал угрюмым, держался с каким-то тупым безразличием к настоящему и будущему. Знал, конечно, что и братьев Антоновых уже нет, и что многие участники кулацко-эсеровского мятежа давно явились с повинной. У них была надежда остаться в живых.
Есть ли такая надежда у него, у Сторожева?
Мне очень хотелось услышать, что скажет этот страшный человек, с головы до ног залитый кровью невинных людей, о крушении всех своих планов. И хотя указаний допрашивать Сторожева не было, я получил разрешение уездного уполномоченного ОГПУ поговорить с ним перед отправкой в Тамбов.
Против ожидания, Волк не уклонился от разговора. Наоборот, стремился высказаться.
— Надоело бродяжничать, устал, — признался Сторожев. — Куда ни пойду — везде один. Даже близкие друзья-приятели шарахаются, как от чумы. А ведь, бывало, из моих рук пили-ели, по-собачьи в глаза заглядывали…
— Теперь иначе?
— Мразь! Рады, что уцелели.
— Вы не боялись, что они могут вас выдать?
— Где им… За свою шкуру трясутся. Хуже с теми, кто и раньше на меня косо поглядывал. Этих приходилось опасаться. Каждый готов за горло схватить, скрутить по рукам и ногам.
— Значит, напрасно надеялись найти опору у крестьян?
— А кто на неё надеялся, на эту опору? — Сторожев поморщился. — Разве что выскочка и горлопан Антонов. Его я давно знал — каким был авантюристом, таким до конца и остался. Братец Антонова вообще ничтожество, захудалый стихоплёт. Лучше бы оставался аптекарем, чем лезть со своим свиным рылом в калашный ряд… Знал я и заправил «Союза трудового крестьянства» — Гришку Плужникова и Ивана Ишина. Проходимцы они, а никакие не представители крестьян. Болтуны, в демократию играли. А мужика в кулаке держать надо!
Волк и теперь оставался все тем же деспотом, готовым подмять под себя всех.
Подумав об этом, я спросил:
— Почему же вы, лично, не попытались удержать этого самого мужика в кулаке? Правили внутренними делами, наводили свои порядки, суд и расправу чинили. Вам бы и карты в руки…
Сторожев сверкнул налитыми тоской и злобой глазами:
— Что я? Кончилась наша песня. Сколько ещё можно было мужика обманывать?.. Представителей тамбовских крестьян принимал сам Ленин. И хотя они знали, что могут поплатиться головой, все равно рассказывали об этом приёме. Антонов и эсеры врали, ничего не давая. А Ленин, что пообещал, то и сделал. За кем же трудовым крестьянам идти, как не за Советами?
И то ли жалуясь на свою судьбу, то ли в порыве внезапной откровенности Сторожев признался:
— Я был уверен, что вам меня не найти. В какую деревню ни сунусь, всюду свои. Но чувствовал, что вы неотступно идёте по следу. Это и не давало покоя. Вздохнуть нельзя, глаза на ночь смежить боязно… Ладно бы только вы, а то и свой мужик норовит с ног сбить! Тот же Яшка Санфиров против нас пошёл, полк сдал, вместе с вами брал Антоновых. Впрочем, Якову с нами было не по пути. Мужик он не глупый, вот и разобрался, что к чему. Одного не могу до сих пор понять: откуда у вас такая необоримая сила?
— Силу, как вы говорите, необоримую, нам народ даёт, — ответил я. — У нас с народом одна правда — та, которую услышали тамбовские ходоки от Ленина. В этой правде и есть причина вашей гибели. А вот как и почему вы оказались в Борисоглебске?
Сторожев улыбнулся:
— Хотел убраться подальше от родных мест, где меня каждая собака знает. И вас, чекистов, надеялся со следа сбить. Вот и вспомнил хорошую знакомую, ещё по молодым годам. Эта, думал, не выдаст. Укроет и покормит. Не ошибся… А что толку? Вы и её сумели перехитрить. Теперь — конец!
Бросив это короткое слово, Сторожев опустил голову и умолк. Разговаривать больше не о чем было. Я посмотрел на ближайшего подручного Антонова. Волк был уже во многом не тот, каким мы его представляли. И дело, конечно, не в том, что на нем не было синей, тонкого сукна, ладно сшитой поддёвки, которую он когда-то надевал по престольным праздникам, и после, при Керенском, когда был волостным комиссаром.
Весь его облик стал другим. Он очень похудел, стал длинным, сутулым и каким-то неуклюжим. Очень поредели его волосы. Когда-то надменное лицо стало морщинистым и измождённым. Чёрные глаза, в прошлом с дерзким взглядом, казались теперь усталыми, выцветшими. Единственное, что в них ещё оставалось — ненависть к людям, над которыми он когда-то властвовал и которые потом отвернулись от него. Обращала на себя внимание походка. Она была тяжёлой, как у человека после длинной дороги.
Вскоре под усиленным конвоем мы отправили Волка в Тамбов, в губернский отдел ОГПУ.
Это был его последний путь.
А волки помельче все ещё продолжали бродить по советской земле, творя свои гнусные дела. В осенние дни 1926 года в Борисоглебске появились три бандита, пробравшиеся в город из Новохоперского уезда, где их чуть было не схватили местные чекисты. По следу преступников к нам прибыл новохоперский уездный уполномоченный ОГПУ Анатолий Васильевич Гассельбаум, от которого мы и услышали подробности о грабительской шайке.
— Парни это молодые, здоровые, — рассказывал Гассельбаум, — с немалой бандитской практикой. Вооружены, стреляют метко, не останавливаются и перед убийствами. Терять им нечего. Знают, что пощады не будет. Поэтому считаю необходимым предупредить: взять залётную троицу будет нелегко.
Нелегко… А разве бывает у чекистов «лёгкая работа»?
Недолго осматривались непрошеные гости в новой обстановке. После первого же ограбления Гассельбаум узнал их «работу» по своеобразному бандитскому почерку. Последовали ещё грабежи. Правда, пока обходилось без убийств.
— Надо полагать, что у вас они долго не задержатся, — задумчиво сказал Гассельбаум. — Город небольшой, на крупную добычу надежды мало, вот и промышляют по мелочам. А тем временем, я уверен, нащупывают объект побогаче и побольше: хапнут куш и — ходу.
— Попробуют банк ограбить? — высказали мы предположение.
— Едва ли на банк пойдут: не любят возни с сейфами, да и охрана солидная. Есть у вас крупные склады, оптовые базы с дорогими товарами?
— Несколько.
— Излюбленный приём этих молодцов — неожиданный налёт. Стараются взять поменьше, но поценнее. И унести легче, и покупателя можно быстро найти среди спекулянтов и нэпманов. На каком складе хранятся самые дорогие дефицитные товары?
— На городской базе, — не задумываясь ответил Болдырев. — Кстати, она в стороне от центральных улиц. И подходы удобные.
— Туда и надо ждать гостей, — уверенно кивнул Гассельбаум. — Ждать в самые ближайшие дни: бандитам у вас задерживаться не с руки.
Новохоперский чекист не ошибся: осторожная проверка показала, что «гастролёры» уже успели установить наблюдение за городской базой. Правда, не сами, а подослали своих соглядатаев из местного жулья, и те несколько дней отирались вокруг складов, присматриваясь к тамошнему распорядку. Разгадать замысел бандитов было нетрудно: пробраться на базу в субботний вечер, убить единственного старика-сторожа и, прихватив наиболее ценное, с ночным поездом уехать из Борисоглебска. По воскресеньям база не работает. Обнаружат ограбление и убийство только в понедельник утром. А к тому времени налётчики успеют замести следы.
Пришлось немало поломать голову над тем, как предотвратить неизбежный налёт. Можно было, конечно, расставить на базе усиленные милицейские посты. В драку с милицией бандиты не полезут. Но в таком случае и в городе не станут задерживаться. А нам во что бы то ни стало надо их взять. Можно устроить скрытую чекистскую засаду на территории базы. А есть ли гарантия, что соглядатаи не обнаружат её и не предупредят бандитов?
Да и нет смысла вступать в перестрелку — ещё неизвестно, чем она кончится.
— А что, если взять прямо на улице? — предложил Болдырев. — В то время, когда они будут идти к базе?
— Разве туда ведёт одна улица? — спросил Гассельбаум.
— Нет, но самый близкий и удобный путь — по Советской. В субботние вечера на ней полно гуляющих. Среди них любой приезжий может незаметно пройти, не привлекая к себе внимания. По этой улице бандиты и пойдут, по-моему, к базе. Не иначе.
— Пожалуй, резонно…
— Вот только, дьяволы, пальбу бы не подняли, когда начнём брать, — с сомнением покачал головой Болдырев. — Могут ранить кого-либо из гуляющих…
— А если внезапно навалиться? — улыбнулся Гассельбаум. — Разом, со всех сторон, чтобы и опомниться не успели, а? Я-то их знаю, не ошибёмся.
— Что ж, решено! — и Болдырев хлопнул рукой по столу.
Готовиться к операции мы начали накануне, в пятницу. Прежде всего распределили, кто и что должен будет делать. Прошли по всей Советской улице, наметили посты для каждой группы, условились, кто и с какой стороны начнёт первым подходить к бандитам.
— Только бы оружие не успели выхватить, — хмурился Болдырев. — Надо не дать им опомниться, иначе наломают дров.
— Главное — не упустить, — поддержал его Гассельбаум. — Если не удастся взять живыми, придётся кончать на месте.
Утро следующего дня было серенькое, осеннее, с дождём, но к вечеру небо начало проясняться. Мы вышли заранее и, смешавшись с прохожими, рассредоточились по своим постам. К счастью, вечер был холодный — не очень многие горожане выбрались на прогулку. Предстоящая схватка с бандитами волновала меня и, быть может, поэтому время тянулось томительно медленно.
Но вот наконец и условный сигнал с соседнего поста:
— Внимание, идут!
Приглядевшись к прохожим, я увидел, как по тротуару неторопливо, с ленцой, приближаются трое парней, детально описанных нам Гассельбаумом. «Своего», которого мне нужно было брать, я узнал сразу. Ну и здоровенный, двинет кулачищем — с ног слетишь.
А парни уже поравнялись с нами, прошли мимо, не обратив на нас с Леонидом Ивановым ни малейшего внимания. Мы медленно, в нескольких шагах, последовали за ними. Я расстегнул куртку, проверил, легко ли вытаскивается из кармана револьвер. Навстречу нам двигались Болдырев с Мелиховым.
Едва они поравнялись с бандитами, как я прыжком бросился на «своего», одетого в полушубок, и повис у него на спине. Но руки были коротки, не смог обхватить этакую тушу. Бандит развернулся и так стукнул меня спиной о каменную стену дома, что от боли в глазах потемнело. Грохнул выстрел, что-то ударило меня по щеке, за воротник потекла струйка крови… С бандитом схватился Болдырев. Оба, не устояв, покатились на землю. Я бросился на помощь, мельком успев заметить, что в стороне товарищи связывают двух остальных.
К нам с Болдыревым подоспел бывший матрос, оперативный сотрудник Вася Знахарев. Втроём мы наконец-то скрутили осатаневшего от злобы здоровяка.
Борьба шла молча, в стремительном темпе, вокруг нас не было ни души. Внезапно грохнувшим выстрелом прохожих словно ветром с улицы сдуло. Пуля, угодившая в стену дома, оцарапала мне щеку куском отскочившей штукатурки. Но черт с ними, с царапиной и грязью, облепившей нас всех с головы до ног. Зато взяли «гастролёров» за какие-нибудь полторы минуты.
Получилось, как и было задумано. Бандиты никак не ожидали нападения на людной улице. Попав в кольцо чекистов, они растерялись и не успели схватиться за оружие.
— Молодцы ребята! — тяжело дыша, похвалил нас Болдырев. — Взяли без особого шума.
В похвале уездного уполномоченного чувствовалось смущение. Дело в том, что произвёл выстрел сам Болдырев. Случайно он спустил курок пистолета. Это, может быть, даже к лучшему — прохожие разбежались, и в городе будет меньше разговоров о том, что произошло в тот субботний вечер на Советской улице.
— Ну, добры молодцы, погуляли и хватит, — не смог удержаться от шутки, обращаясь к бандитам, Болдырев. — Пошли помаленьку, там вас ждёт хороший знакомый.
На операцию мы Гассельбаума, конечно, не взяли: бандиты могли узнать его. С каким удовлетворением встретил нас новохоперский чекист, когда вместе со связанными бандитами мы добрались до служебного здания. В ту же ночь грабителей увезли туда, где их давно ожидала скамья подсудимых.
А в Борисоглебске стало тремя опасными преступниками меньше.
Эта операция повлекла за собой первое неприятное событие в моей личной жизни. В этот вечер в кинотеатре у меня было назначено свидание с девушкой, с которой я встречался и имел серьёзные намерения. После окончания операции я возвратился домой, быстро привёл себя в порядок и поспешил в кино.
К началу сеанса я, конечно, уже не успел. Тихо войдя в полутёмный зал, я разыскал оставленное мне место и сел рядом с девушкой. Казалось, все шло нормально!
Однако главные испытания были впереди.
Когда по окончании сеанса в зале вспыхнул свет, знакомая увидела, что на моих ушах засохли комья грязи. В спешке я не только не умылся, но даже не посмотрел на себя в зеркало.
Замечена была, конечно, и царапина на лице.
Начался «допрос». Разумеется, я не мог сказать всю правду. Незачем было распространяться о только что закончившейся операции. Мои наскоро придуманные объяснения о том, что я случайно попал в драку, не были приняты во внимание.
Через несколько дней я рассказал девушке подлинную правду, но и она была воспринята с недоверием. Кончилось тем, что в наших отношениях наступил холодок.
А потом встречи и вовсе прекратились.
Вскоре в Борисоглебске появился новый неизвестный, сумевший быстро привлечь внимание сначала работников милиции, а потом и чекистов. Он открыто кутил в ресторанах с женщинами лёгкого поведения, чуть ли не каждый вечер проигрывал на бильярде крупные суммы денег, — в общем жил, как принято говорить в таких случаях, на широкую ногу. Однако порочащих или предосудительных фактов об этом кутиле ни у нас, ни у работников милиции не было, а значит, мы не могли предъявить ему какие-либо обвинения.
Точно так же, как этот приезжий, вели себя некоторые, в том числе и заезжие, нэпманы. Разве не мог он быть одним из них?
И все же мы приглядывались к гуляке. Присматривались, с кем он водит знакомство, какие рестораны предпочитает посещать.
Все стало ясно, когда из Ростова-на-Дону пришло сообщение, что от них сбежал фельдъегерь, захвативший с собой крупную сумму государственных денег и револьвер, полагавшийся ему по роду службы. В сообщении указывались приметы сбежавшего и предписывалось всем органам ОГПУ немедленно принять самые энергичные меры к его розыску и задержанию.
— Вот вам, пожалуй, и ещё один, — ознакомившись с письмом ростовчан, сказал Болдырев. — Надо проверить, не совпадают ли эти приметы с внешностью новоявленного забулдыги.
Приметы сбежавшего фельдъегеря и нашего гуляки совпадали как нельзя более точно, и уездный уполномоченный распорядился:
— Сегодня же взять подлеца!
Брать преступника решили в бильярдной, когда, увлечённый азартной игрой, он забудет об осторожности, а значит, не сможет оказать чекистам сопротивления при аресте. Это было тем более необходимо, что в другое время бывший фельдъегерь редко вынимал правую руку из кармана, где у него, очевидно, хранился револьвер. Играть же на бильярде, как известно, приходится обеими руками…
Вечером, когда в бильярдной по обыкновению собрались борисоглебские шулера, мы с двумя оперативными работниками милиции незаметно замешались среди них. Кутила уже вовсю резался на просторном зеленом поле, гоняя из угла в угол матово-белые шары. Но ему явно не везло. От партии к партии ставки игры «на интерес» стремительно повышались. Преступник решил отыграться во что бы то ни стало и не видел, как ловко околпачивают его местные жулики.
Время от времени, впрочем, удавалось выиграть и бывшему фельдъегерю. Тогда он с ещё большей горячностью и азартом шёл на новую партию и, осушив одним глотком стопку водки, тут же опять принимался орудовать бильярдным кием.
Воспользовавшись его азартом, мы постепенно, шаг за шагом, подобрались к самому преступнику и выжидательно замерли по обеим от него сторонам.
Счастье как будто вновь улыбнулось донельзя возбуждённому игроку: самый крупный шар, «пятнадцатый», повис на краю лузы. Чуть тронь «своим» шаром, и выигрыш обеспечен. Но чтобы добраться до него, чтобы «добить» партию, ростовскому беглецу пришлось чуть ли не распластаться над столом — надо было дотянуться кием до шара.
Вот оно, единственное мгновение, когда все можно кончить в считанные доли секунды. И я подмигнул товарищам: «Давай!»
Шар так и не успел свалиться в лузу: обе руки преступника оказались в тисках крепко сжатых пальцев оперативных работников, а я в это время выхватил из его кармана револьвер.
— Спокойнее, гражданин! Сопротивление бесполезно…
Все это произошло так стремительно и внезапно, что никто в бильярдной и глазом не успел моргнуть.
Шулерская братия шарахнулась от стола, покатилась, напирая и толкаясь, к выходу. Оба оперативника все ещё держали за руки обалдевшего от неожиданности игрока.
— Можно отпустить, — сказал я им. И предупредил растерянного преступника: — В случае попытки к бегству буду стрелять.
Он не пытался бежать. Покорно шёл, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и то ли матерился, то ли ворчал что-то себе под нос.
На первом же допросе игрок с откровенным цинизмом рассмеялся.
— Извините, уважаемые друзья, но вы опоздали. От ростовских денег у меня уже почти ничего не осталось.
— Где же они?
— Надо уметь красиво жить. Женщины, рестораны, бильярд, в котором вы так бестактно прервали мою почти выигранную партию. Одним словом — расходы… Жаль, сегодня ночью я намеревался покинуть ваш гостеприимный город.
Держался преступник с большой наглостью. Знал, что терять ему нечего, и бравировал напропалую.
Вспомнив о прерванной партии, ещё раз пожалел:
— Если б не ваше вмешательство, я бы этого подлеца, моего противника, обобрал до нитки!
И продолжал, ухмыляясь следователю в лицо:
— Моя лебединая песня спета, знаю. Но вам-то каково, а? Денежки тю-тю, уплыли. А за это и вас по головке не погладят: проворонили, не сумели вовремя взять, придётся держать ответ.
Присутствовавший на допросе Болдырев только сжимал кулаки, слушая всю эту наглую болтовню. Он приказал отправить арестованного в камеру и, хмуря белесые брови, сказал:
— Паразит… Нет, так не получится, как ты думаешь. Государственные деньги мы вернём.
— Как это? — спросил следователь.
— Можно, — ответил Болдырев. — Придётся только маленько повременить с его отправкой.
— Что это даст?
— Многое, если взяться за дело с умом. Пробыл-то он у нас недолго, а за это время успел растранжирить тысячи рублей. Спрашивается куда? Ну, на бильярде жулью городскому просадил. В нэпманских ресторанах прокутил с бабами. Деньги-то государственные целы, только в других руках находятся. Смекаете?
И к нам один за другим потянулись на допрос вчерашние скороспелые приятели и приятельницы бывшего фельдъегеря. Разговор с ними был короток:
— Вы получали деньги у крупного преступника. Нам это известно. Назовите, сколько получили.
Друзья беглеца понимали, что отпираться бесполезно. Да и стоило ли это делать, если каждый из них был нечист на руку. Здесь юлить и выкручиваться опасно. Чекисты шутить не любят…
Ну, а уж если признался, дальше было легче.
— Немедленно возвратите деньги, украденные у государства. В противном случае будете привлечены к ответственности за соучастие в уголовном преступлении.
И возвращали: нэпманы, шулера, всяческих тёмных дел махинаторы. Как тут не возвратишь, если каждому из них напоминали, что можно в любую минуту устроить очную ставку с арестованным вором.
Уездный уполномоченный не зря произнёс это многообещающее «смекаете»: смекнула и вся борисоглебская шушера. Государственные деньги, почти в том же объёме, что были украдены в Ростове, в течение нескольких дней возвратились в государственный банк.
Подонки, подленькие и грязные мелкие грызуны… Много прошло их передо мной за долгие годы работы в органах государственной безопасности. И очень немногим из них удалось уйти от заслуженной кары.
ВСЕГДА С НАРОДОМ
Встречи, а тем более продолжительная совместная работа с хорошими людьми, с настоящими коммунистами запоминаются надолго. Таким настоящим человеком и замечательным коммунистом был и Василий Иванович Козлов, начальник Тамбовского губернского отдела ОГПУ. Выходец из пролетарской среды ивановских ткачей, он не отличался большой образованностью, зато жизненного и революционного опыта Василия Ивановича хватило бы на несколько человек. Резковатый в минуты вспыльчивости, но отходчивый, Козлов нередко сам каялся и корил себя за неожиданные вспышки.
— Черт побери, когда только научусь сдерживаться! Хоть ты сам себя под арест сажай…
И в то же время трудно было представить человека более справедливого и душевно-внимательного, чем он. Начальник губотдела знал не только по служебному долгу, чем живёт весь коллектив чекистов, что волнует и что радует каждого сотрудника. Неудивительно, что Василия Ивановича Козлова глубоко уважали все работники губотдела ОГПУ и по-человечески любили в наших семьях.
К сожалению, мне не очень долго довелось работать под его началом. Вскоре В.И.Козлова перевели, а к нам приехал новый начальник губернского отдела — Иван Михайлович Биксон. Коренастый, полный, уже немолодой, латыш по национальности, он показался вначале очень суровым, чуть ли не неприступным человеком.
Однако постепенно это впечатление изменилось.
И.М.Биксон был действительно очень суров, даже беспощаден к тем, кто недобросовестно или халатно относился к своим служебным обязанностям. Отсюда и эта строгость: он сам работал много и от подчинённых требовал работать так, чтобы любое, пускай самое незначительное, задание или поручение выполнялось быстро и точно.
Зато для тех, кто работал вдумчиво, инициативно, как говорится, с душой, у Ивана Михайловича всегда находилось и доброе, дружеское слово, и внимательность старшего товарища.
Такой характер и такое отношение к служебному долгу сложились в результате нелёгкой, заполненной революционной борьбой и труднейшими испытаниями жизни этого человека.
Иван Михайлович Биксон родился в крестьянской семье, в Курляндской губернии — Латвии, и уже девятнадцатилетним юношей стал членом РСДРП. В дни революции 1905 года он занимался пропагандистской партийной работой, собирал оружие, участвовал в создании боевых дружин. Год спустя, в период наступления царской реакции, И.М.Биксон оставался членом подпольного исполнительного комитета партии, но вскоре вместе с восьмьюдесятью тремя товарищами был выдан провокатором и схвачен жандармами. Царский суд приговорил молодого революционера к смертной казни, заменённой бессрочной каторгой.
Начались скитания в кандалах по тюрьмам: сначала рижская, потом либавская, наконец долгие восемь лет одиночного заключения в известном своим нечеловеческим режимом и произволом орловском каторжном централе…
Но ни тюрьмы, ни пытки, ни издевательства не сломили волю и боевой революционный дух несгибаемого большевика-ленинца. Вырвавшись после Февральской революции 1917 года из тюрьмы, он тут же, в Орле, вошёл в Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, а вскоре уехал в Москву, где стал членом красногвардейского штаба в Замоскворечье и командиром-сотником на заводе Цинделя.
В дни Великого Октября И.М.Биксон сражался с юнкерами и полицией на улицах Москвы, потом служил в Красной Армии. В 1918 году, по постановлению райкома партии, был направлен на работу в Чрезвычайную Комиссию, где руководил отделом по борьбе с контрреволюцией.
Чекистская служба Ивана Михайловича началась в Москве, продолжалась в Полтаве, Донбассе, Чернигове. За ними последовали Житомир и Киев, Фергана и Самарканд. И, наконец, Тамбов. Где было трудно, туда и направляла партия своего верного, закалённого в битвах с врагами революции сына, за заслуги перед рабочим классом награждённого орденом Боевого Красного Знамени и нагрудным знаком «Почётный чекист». Ивана Михайловича близко знали и ценили Феликс Эдмундович Дзержинский и Вячеслав Рудольфович Менжинский.
В.Р.Менжинский и направил его к нам в губернию, где все ещё чувствовались отголоски разгромленного антоновского кулацко-эсеровского мятежа, с которым нужно было покончить решительно и навсегда.
Прошли годы нашествия интервентов, гражданской войны, послевоенной разрухи и голода, но вражеское охвостье все ещё пыталось вредить Советской власти. В окрестностях Тамбова, например, дерзко орудовала бандитская шайка «Сынка», своими непрекращающимися налётами причинявшая нам немало бед. Чекисты не раз пытались ликвидировать её, но шайка оставалась неуловимой.
Дошло до того, что «Сынок» со своей бандой напал на фельдъегеря губотдела ОГПУ Алексея Мамонова, развозившего деньги для выдачи заработной платы рабочим и служащим городских и пригородных предприятий, ограбил его на глазах у толпы рабочих.
В тот день Алексей Мамонов, недавний участник гражданской войны, орденоносец и отважный человек, повёз деньги за тридцать с лишним километров от Тамбова на Рассказовскую суконную фабрику. Рабочие ожидали его на фабричном дворе, но едва фельдъегерь вышел из автомобиля, как к нему подскочило несколько вооружённых бандитов. Оттеснив рассказовцев, они выхватили у Алексея из кобуры пистолет, а из рук портфель с деньгами.
И сразу — в машину. Приставили к затылку шофёра револьвер:
— Гони!
Вернулся шофёр в Рассказово только к вечеру. Оказалось, что под угрозой оружия ему пришлось отвезти налётчиков за несколько километров от фабрики в лес. Там наконец они отпустили насмерть перепуганного парня, а сами скрылись в лесной чаще.
Подавленный свалившимся на него несчастьем, Мамонов приехал в город. Он был уверен в неизбежном наказании — ведь фельдъегерь обязан до последнего дыхания, до последней капли крови защищать доверенные ему ценности.
Но Иван Михайлович Биксон рассудил иначе.
Подробно расспросив Алексея о том, как это произошло, Биксон начал уточнять, во что были одеты бандиты, чем вооружены, не говорили ли рабочие, что видели раньше кого-либо из них на территории фабрики. Так же подробно и обстоятельно расспрашивал он и шофёра об этой памятной поездке.
Проанализировав случившееся, продумав все до мелочей, Иван Михайлович собрал чекистский аппарат на оперативное совещание.
— С «Сынком» пора кончать, — сказал он. — А как кончать, давайте обсудим.
Биксон умел удивительно точно излагать свои мысли, пользуясь для этого короткими, отточенными фразами. Могли ли быть среди рабочих фабрики сообщники бандитов? Нет, коллектив небольшой, почти все живут в одном посёлке и на фабрике работают много лет. Откуда налётчикам стало известно о приезде фельдъегеря именно в этот день? Запомнили ли рабочие налётчиков в лицо? Не всех, но двух-трех самых приметных — наверняка…
— С этого и начинать будем, — подвёл итог Иван Михайлович. — Поезжайте к рабочим. Расспросите. Потом уже станем искать тех, о ком они расскажут.
Дня через три на тамбовском рынке был задержан бандит, которого выдал шрам на щеке, описанный рассказовскими суконщиками. А от него нить потянулась дальше, к другим членам шайки и к маленькому лесному хутору, где «Сынок» собирал свою банду перед налётами и укрывался, отсиживаясь после них.
Ночью хутор был окружён, на рассвете началась перестрелка. После того как двое налётчиков были убиты, а у «Сынка» пулей навылет пробиты щеки, остальные преступники побросали оружие.
Утром они вместе со своим раненым главарём уже находились в губотделе ОГПУ.
Допрашивая «Сынка», сравнивая его с другими бандитами, я думал о том, как удачно была дана ему эта кличка. Выходец из кулацкой семьи, привыкший к вольготной жизни, он был крепко скроен, подвижен, смел. Вот только ростом не выдался, казался мальчишкой. Это и определило ему прозвище — «Сынок».
Главаря банды подлечили, и ему волей-неволей пришлось помогать чекистам вылавливать оставшихся ещё на свободе преступников и их сообщников-наводчиков. Надеясь на смягчение наказания, главарь назвал всех, указал и их адреса. После окончания следствия из Центра поступило распоряжение передать материалы о рядовых бандитах на рассмотрение губернского суда, а дело «Сынка» и его ближайших помощников направить в Москву.
Отвезти эти важные материалы И.М.Биксон поручил мне.
Вот когда я наконец побываю в столице! Стоит ли говорить, с каким волнением ехал я в командировку.
Москва… Ни одного знакомого во всем городе, ни одной улицы в глаза не видел, а кажется, что все близко и дорого с самого детства. Но глазеть по сторонам некогда, надо спешить на Лубянку, в ОГПУ, доложить о своём приезде. А там, оказывается, меня уже ждали и сразу направили к особоуполномоченному ОГПУ Фельдману, в кабинете которого находился и прокурор Малинин. Товарищи выслушали доклад о тамбовском деле и предложили подготовить документы, которые должна на следующий день рассматривать Коллегия ОГПУ.
Много времени это не заняло: ещё в Тамбове мы вместе с Иваном Михайловичем сделали все, что надо. К трём часам дня я был свободен и решил ознакомиться с городом.
Вышел на улицу и растерялся: легко сказать — осмотреть город, а с чего этот осмотр начинать?
Ноги сами собой понесли в сторону Красной площади, а дошёл до неё и невольно замер, поражённый величественно-строгим видом древнего Кремля. Не сразу понял, что за очередь вытянулась вдоль кремлёвской стены. А когда догадался, сам поспешил занять в ней место. За мной становились новые люди, подходившие со всех сторон. Так народ день за днём шёл поклониться Ильичу…
Никогда не забыть минуты, когда каплей в людском потоке я медленно двигался мимо гроба, не спуская глаз со спокойного, словно бы погруженного в глубокое раздумье, лица Владимира Ильича Ленина. Такое бывает лишь один раз в жизни, а хранится в памяти до конца.
Под этим впечатлением прошёл остаток дня и вечер. Ночью, несмотря на усталость, уснул очень поздно. А утром точно в назначенное время опять был на Лубянке, в ОГПУ.
В списке докладчиков на Коллегии моя фамилия значилась последней. Значит, ожидать предстояло долго. Чтобы никому не мешать, я вышел в коридор, присел на диване недалеко от двери в зал заседаний. Чувствовал я себя не очень уверенно. Московские товарищи уже носили военную форму, а мы на местах все ещё ходили в чем придётся. На мне была синяя гимнастёрка с отложным воротником, чёрные брюки, заправленные в сапоги. Увидишь такого человека на улице, ни за что не подумаешь, что это чекист.
Но никто, казалось, не обращал на меня внимания. Все были заняты своими делами, и только один человек, неторопливо вошедший в коридор, окинул меня быстрым, внимательным взглядом.
Увидев его, я вскочил: Менжинский!
Я знал Вячеслава Рудольфовича Менжинского, председателя ОГПУ, только по портретам. Знал его биографию, и никак не думал, что смогу так близко увидеть этого выдающегося революционера, закалённого в жестоких битвах с царизмом. Да и не только с царизмом. С первых дней Советской власти, а начиная с 1923 года и на посту заместителя председателя ВЧК — ОГПУ, Вячеслав Рудольфович принимал самое непосредственное участие в раскрытии многочисленных заговоров, шпионских, белогвардейских, диверсионных организаций, в ликвидации закоренелых контрреволюционеров. Правая рука рыцаря революции Дзержинского, он после смерти Феликса Эдмундовича стал первым чекистом страны, с неутомимой энергией и настойчивостью продолжал его дело.
Понятно поэтому, с каким волнением смотрел я на этого необыкновенного человека, когда он неторопливо и спокойно шёл по длинному коридору.
В.Р.Менжинский здоровался с сотрудниками, с некоторыми на ходу обменивался одной-двумя негромкими фразами. И вдруг остановился, поравнявшись со мной:
— Здравствуйте, товарищ. Вы, кажется, приезжий?
— Так точно. Из Тамбовского губотдела ОГПУ.
— С Иваном Михайловичем работаете?
— Да.
— Сами пошли или вас направили на чекистскую работу?
— Направил Липецкий уездный комитет партии.
— Вот как! Вернётесь домой, передайте от меня привет Ивану Михайловичу Биксону. Не забудете?
— Ни в коем случае!
— Вот и отлично, — и пошёл к двери в зал.
Даже в этом товарищеском, сердечном «не забудете» я почувствовал всю глубину человечности Вячеслава Рудольфовича. Значит, правильно говорил нам Иван Михайлович, что Менжинский помнит всех, с кем когда-либо работал или хотя бы непродолжительное время беседовал.
Вскоре в зале началось заседание Коллегии ОГПУ. Я не мог слышать, как оно проходит, но и не мог не видеть спокойной, деловитой обстановки, царившей в просторной приёмной. Ни спешки, ни суеты, ни признаков тревоги или волнения на лицах ожидающих. По вызову секретаря товарищи один за другим проходили в зал заседаний, где задерживались недолго.
Наконец дошла очередь и до меня.
Ещё в Тамбове, перед отъездом, я тщательно подготовил доклад о деле «Сынка» на Коллегии ОГПУ. В Москве тоже возвращался к нему, стараясь отточить, чуть ли не отрепетировать доклад так, чтобы каждое слово звучало убедительно и предельно точно. А оказалось, что никакого доклада делать не надо: члены Коллегии успели ознакомиться со всеми документами, а мне пришлось только отвечать на их не слишком многочисленные вопросы. По тому, как задавались эти вопросы, по самому характеру и постановке их, чувствовалось, что Коллегия старается глубоко, а главное объективно и беспристрастно разобраться во всех обстоятельствах дела.
Лучше всего мне запомнилось, с какой теплотой отзывались члены Коллегии о рассказовских рабочих-суконщиках, оказавших чекистам значительную помощь в быстрой ликвидации бандитской шайки «Сынка».
Выполнив задание Биксона, я вернулся в Тамбов.
Большую помощь наши люди оказали нам, тамбовским чекистам, и в те дни, когда стало известно, что переброшенные из-за границы диверсанты белоэмигрантского «Российского общевойскового союза» («РОВС») взорвали бомбу в Москве, в комендатуре ОГПУ. Часть преступников тогда же была арестована, но нескольким удалось скрыться. Всем органам ОГПУ на местах предписывалось принять меры к розыску скрывшихся.
— Это касается и нас, — подчеркнул Биксон, — и мы должны хорошенько посмотреть, не затаился ли кто-нибудь из этих диверсантов у нас в Тамбове. Укрыться ему есть у кого: бывших белогвардейцев в городе пока хватает… Действовать надо оперативно и быстро.
Иван Михайлович сузил границы поисков:
— Кого из горожан должны знать диверсанты? В первую очередь прежних царских и белогвардейских офицеров. У кого они рассчитывают найти приют? У них. Многие из бывших белых, поняв свои прежние ошибки и заблуждения, порвали с прошлым и честно работают. С этих честных людей и следует начинать.
Одним из таких в прошлом заблудившихся оказался работник губернской РКИ Цветков. Он сам явился в губотдел ОГПУ и попросил выслушать его.
— Только вчера, — говорил Цветков, — я случайно встретил на улице бывшего своего однокашника и однополчанина Алабовского, вместе с которым служил в армии Деникина. Там мы поддерживали дружеские взаимоотношения до тех пор, пока я не перешёл на сторону народа и не вступил в ряды Красной Армии. С тех пор об Алабовском не слышал ни разу. Демобилизовался. Заходил изредка здесь, в Тамбове, к его родителям. Отец — бывший священник, — заметил Цветков, — отмалчивался. О своём сыне явно не хотел говорить, но все же обмолвился, что он вместе с остатками разгромленных деникинцев сбежал за границу. Удивительного в этом ничего нет, так поступили многие из них. И вдруг на улице, днём, встречаю самого Алабовского! Можете себе представить, как я был поражён этой встречей. Откуда он взялся? Узнать ничего не удалось: мнётся, не говорит ничего определённого, явно стремится быстрее отделаться. А почему? Неужели потому, что тогда у Деникина наши с ним дороги разошлись в разные стороны? Другое тут что-то…
Нам оставалось только поблагодарить Цветкова за его сообщение и заверить, что мы постараемся выяснить, давно ли и какими судьбами бывший его однополчанин оказался в Тамбове. Прощаясь, предупредили:
— Будет лучше, если вы постараетесь избегать новых встреч с этим Алабовским.
Он ушёл успокоенный, как многие в таких случаях уходили от нас, а мы тотчас направили запрос в Москву. Ответ поступил быстро: задержанные в столице диверсанты называют в числе успевших скрыться и Алабовского, но где он или не знают, или не хотят говорить. Москва предписывала выяснить, что за Алабовский появился в Тамбове и, если это скрывшийся диверсант, немедленно арестовать его.
Началась проверка. Алабовский жил у родителей и очень редко, только по вечерам, выходил на непродолжительные прогулки.
Зато к Алабовским зачастила молодая женщина, которая некогда считалась невестой этого белоэмигрантского эмиссара.
Очень насторожённо вёл себя старик отец. Возвращаясь с работы, он замедлял шаг, оглядывался, присматривался к встречным прохожим. К своему дому подходил с таким видом, словно его волокут силой. Остальные домашние почему-то не проявляли ни малейшей тревоги и озабоченности. Не скрывают ли отец и сын правду даже от них, самых близких своих людей?
Мы попытались выяснить обстановку в доме Алабовских у их соседей, но из этого ничего не получилось: у старика бухгалтера никто не бывал из посторонних. Между тем надо было знать хотя бы расположение комнат в их большой квартире, чтобы во время предстоящего обыска бывший деникинец не успел укрыться в каком-нибудь тайнике.
Пришлось прибегнуть к осторожным расспросам родственников невесты диверсанта. Пригласили её брата и попросили рассказать о его прежних и теперешних знакомых. В числе этих знакомых он назвал и Алабовского. Делая вид, будто стараюсь вспомнить, о ком он говорит, я как бы между прочим спросил: