Сплетясь в объятиях и нежно улыбаясь друг другу, они лежали на полу, торжественные и безмолвные, в белоснежном облачении новобрачных.

Дверь пришлось выбивать под опасливые комментарии соседей насчет подозрительной тишины в квартире. Вот уже несколько дней Жоан Дольгут не выходил за хлебом. Неслышно было и звуков его старенького рояля, к которым все уже давно привыкли. Должно быть, тела лежали на темной кухне двое или трое суток, но от них все еще веяло свежим пылом несбывшейся любви.

Лучи заходящего солнца пробивались сквозь жалюзи, и маленькая квартира словно утопала в багровой дымке.

Инспектор Ульяда и его помощник распорядились заснять трупы, и вспышки со всех сторон нарушили покой усопших. Их свадебные снимки делал незнакомый фотограф из отдела убийств. На дряхлом проигрывателе безостановочно крутилась пластинка со свадебным маршем. Только Кончита Маредедеу, соседка Дольгута с незапамятных времен, что-то говорила, стоя у двери, — полицейские уже загородили проход липкой лентой и принялись оповещать родных.

Окоченевшая рука невесты сжимала увядший букет белоснежных роз, которые Жоан в строжайшей тайне заказал для нее у своего друга, цветочника с Рамблы[1]. Их аромат все еще витал в воздухе, несмотря на сильный запах газа из открытой духовки. Ульяда ничего не трогал, только распахнул окна, запертые на все задвижки. Свежий ветер ворвался в помещение, унося с собой испарения смерти и растрепав по пути седые волосы невесты, выцветшие от старости и тоски о долгих потерянных годах.

Кончита категорически утверждала: она никогда не видела, чтобы кто-либо приходил в гости к Жоану Дольгуту, — и это притом что даже дверной глазок изнывал от ее назойливого соглядатайства. Ведь не зря она гордилась тем, что знает все обо всех, и слыла в родном квартале Шерлоком Холмсом местного розлива.

Нет, никогда она покойницу не видела и слыхом о ней не слыхивала. Эта женщина не из нашего квартала, не из нашего прихода и вообще не из окрестностей Борна[2].

Когда соседка закончила в десятый раз пересказывать одно и то же, инспектор, утомленный ее жадным любопытством, вручил ей свою визитную карточку и велел отправляться домой. Если вспомнит что-нибудь полезное, пусть позвонит ему.

Только полицейские принялись за тщательный обыск квартиры, как к дому подъехал темно-серый «мерседес», которым управлял шофер в форменной фуражке и перчатках. Элегантно одетый мужчина выскочил из машины, раздраженно поглядывая на часы: из-за печального известия он вынужден был прервать собрание акционеров. Ульяда, заметив его из окна, сразу понял, что через несколько секунд они встретятся лично. «Это, должно быть, сынок покойного, — подумал он. — Ишь ты какой, денег-то, видать, куры не клюют».

Очевидное благосостояние сына как-то не вязалось с убогим жилищем отца.

Инспектор поздоровался с Андреу Дольгутом и, прежде чем провести его на кухню, кратко объяснил, что произошло.

Длинная фата невесты тянулась из кухни до гостиной и там еще целиком покрывала пол. Метры и метры тончайшего, искусно вышитого кружева — словно каскады иллюзий, разбившихся о паркет. Соледад Урданета сама себе вышивала подвенечную фату в долгие бессонные ночи, оживляя чувства давних лет над пяльцами, на которых потихоньку расцветали маргаритки.

В комнате царил безукоризненный порядок: все расставлено по своим местам и подготовлено для маленького пира. На обеденном столе поднос с двумя пустыми бокалами для шампанского. В ведерке с растаявшим льдом — еще не откупоренная бутылка «Кодорнью». Трехэтажный свадебный торт, облитый белой глазурью, как любила Соледад, и украшенный сверху сахарными фигурками новобрачных.

Впервые за много лет Андреу Дольгут переступил порог этой квартиры, удостоил своим посещением одинокое убежище престарелого родителя. Он так стыдился нищеты, которой вдоволь хлебнул в детстве, что, когда начал хорошо зарабатывать, отрекся от всего, о ней напоминающего, включая родного отца. Даже фамилии своей он стеснялся, хотел было взять себе новую, звучную — Бертран, например, или Монтолью, — но потом неохотно признал, что фамилия ничего общего не имеет с личными достоинствами, и в конце концов превратился в просто Андреу.

И вот он снова лицом к лицу со своим прошлым. На стене — все те же часы с кукушкой, что в детстве призывали его обедать, играть, ложиться спать. Андреу прожил с отцом до четырнадцати лет, но ничего толком о нем не знал. Их всегда разделяла стена настороженного молчания, не допускавшего излишней откровенности. Когда умерла мать, произведя на свет его сестренку, не дожившую до окончания родов, дыхание жизни покинуло дом. Мама то и дело напевала что-то, она умела рассмешить сына, вместе они мечтали о том, как он станет крупным предпринимателем, степенным и важным, будет разъезжать на шикарном автомобиле и останавливаться в лучших отелях. Тайком от отца распаляя в нем жажду недостижимого, она водила его к Оперному Театру Лисео только затем, чтобы он полюбовался на норковые накидки, галстуки-бабочки и прочие атрибуты аристократического общества.

После ее смерти Андреу, одержимый их общей мечтой, нанялся посыльным в отель «Риц», а вечерами стал посещать все лекции, на какие мог попасть. Он читал в запой и достиг блестящих результатов в самообразовании. В отеле он научился лавировать в кулуарах высших сфер и добиваться расположения одиноких пожилых магнатов, так что в конце концов ему удалось пробиться в мир предпринимателей, сначала в качестве ассистента, а затем и руководящего работника. Теперь Андреу был президентом крупной парфюмерной компании, и хотя он ни в чем не испытывал недостатка, выражение мрачной решимости не сходило с его лица все эти годы.



Осторожно, чтобы не наступить, Андреу отодвинул длинную фату и прошел по широкому коридору на кухню. Что-то перевернулось у него внутри. Но не оттого, что его отец лежал на полу в белоснежном пиджаке с цветком в петлице и сияющих лакированных ботинках. Впервые на его памяти лицо старика излучало безоблачное счастье, юношеский задор и беззаветную любовь. И от этого слезы подступали к глазам. Первый и единственный раз он видел отца таким, каким все детство мечтал увидеть: счастливым. В мертвых объятиях покоилась женщина — миниатюрная, изящная старушка. Теперь уже не узнать, что за невзгоды покрыли глубокими морщинами ее лицо, что за страдания выпали на ее долю. Нежная улыбка застыла на ее устах. Да, эта незнакомая пожилая дама тоже умерла счастливой. Никогда прежде Андреу не приходило в голову, что его отец вообще способен испытывать какие бы то ни было чувства. В беспомощном молчании взирал Андреу на мертвые тела. По его щекам беззвучно катились слезы. Инспектор Ульяда из уважения к чужому горю отступил на несколько шагов, жестом давая понять, что нет никакой спешки, никто не станет его торопить. В конце концов, подумал инспектор, нелегко застать отца мертвым, да еще в столь странной обстановке.

— Совсем из ума выжили старички, — шепнул он своему помощнику.

— Вот что любовь с людьми делает, даже в таком возрасте голову теряют, — тихо откликнулся Бонифаци.



Но Андреу плакал не от горя, а от злости. Сияющее счастьем лицо отца привело его в тихое бешенство. Счастье... чувство, которого ему самому еще не доводилось испытать, даже в юности, когда он впервые получил деньги, заработанные своим трудом.

В клубах Барселоны он слыл самым завидным холостяком, но женился поздно, ближе к сорока годам, и отнюдь не внезапно вспыхнувшая любовь побудила его к этому. Он выбрал спутницу жизни исходя из соображений выгоды, просчитав все до мелочей и остановившись на младшей дочери банкира, вхожего в самые изысканные круги барселонской аристократии. Она как нельзя лучше соответствовала его цели: добиться того, чего он был лишен с детства, — богатства и почета.

Свадьба была организована на высшем уровне: завсегдатаи Театра Лисео и Клуба верховой езды, особы королевских кровей, банкиры... Сам епископ Урхельский согласился провести церемонию бракосочетания в кафедральном соборе Барселоны.

Андреу жил в роскошном особняке начала века, превосходно отреставрированном Синнамоном, лучшим архитектором страны, и расположенном на престижной авениде Пирсон. У него был сын в подростковом возрасте, а также три далматина, штат прислуги из четырех человек и жена, проводящая бесконечные часы в спортзале, парикмахерской и на Сент-Оноре в Париже, где заказывалась одежда для всей семьи.

Смерть отца, о котором высшему обществу практически ничего не было известно, поставила Андреу в весьма затруднительное положение.

Спустя некоторое время инспектор Ульяда, так и не услышав от него ни слова, решился прервать молчание:

— Что нам делать с телами?

Музыка все играла. Андреу, привыкший отдавать распоряжения, указал на проигрыватель.

— Выключите это безобразие. Оно мешает мне думать. Вы выяснили, кто... она? — кивнул он на невесту.

— Если уж вы, сын жениха, не знаете... — отозвался Ульяда с некоторым оттенком сарказма. Высокомерие Дольгута-младшего его раздражало.

Инспектор успел найти удостоверение личности покойной в сумочке из крокодиловой кожи, которая обнаружилась в ящике ночного столика. И номер телефона, нацарапанный на бумажке, тоже не ускользнул от его внимания. Но сколько он ни названивал по этому номеру, никто не брал трубку. В конце концов он оставил на автоответчике сообщение с номером своего мобильного и настоятельной просьбой связаться с ним как можно скорее. Просто докладывать об этом Андреу у него не было никакого желания. Да пошел он к черту.



Соледад Урданета жила одна в своей квартирке на бульваре Колом. Давным-давно, в пятидесятых, когда она вскоре после свадьбы приехала с супругом из Колумбии, эта очаровательная мансарда была роскошным жилищем. Но с годами она утратила прежний вид. Нехватка денег не позволяла восстановить искусную резьбу, украшавшую дверь из красного дерева, починить изящную ручку в стиле модерн и вернуть блеск внушительной медной обивке. Соледад постепенно распродала в антикварные магазины все ценные предметы мебели. Только несколько светильников в стиле ар-деко сохранила она на память, да еще мраморный бюстик работы Аристида Майоля, подарок отца к первому причастию, с которым не находила в себе сил расстаться.

Судьба ее не скупилась ни на мед, ни на деготь. Горечь вынужденного изгнания, тоска по далекой родине, необходимость приспосабливаться к континентальному климату и чужому языку, к холоду и одиночеству — все это опустошало душу, и без того опустошенную любовью. И глядя сквозь огромные окна на расстилающееся лазурным шелком Средиземное море, Соледад Урданета не испытывала радости, ибо шепот волн неизменно напоминал об отречении, искалечившем ее жизнь.

Дочь, выйдя замуж, хотела забрать ее с собой, уговаривала продать квартиру и переехать к ним, но Соледад понимала, что будет только мешать счастливому уединению новобрачных. Зачем им старуха с затуманенным печалью взглядом? И она решила остаться в своем кресле-качалке за вышиванием, день за днем глядя на море и предаваясь грезам.



Визгливый голос Кончиты Маредедеу нарушил тишину в доме Дольгута. Она снова маячила под дверью в надежде разжиться какой-нибудь свеженькой сплетней для соседских кумушек. Под предлогом, что, дескать, вспомнила нечто важное, она ухитрилась привлечь внимание полицейских.

— Чуть больше месяца назад я видела, как сеньор Жоан говорил с торговцем, который развозит баллоны с газом. — Еще не закончив фразу, она успела придирчиво рассмотреть Андреу, стоящего в конце коридора. Такие блестящие, важные господа обычно не забредали в их квартал.

— Что-нибудь еще? — невежливо бросил Ульяда.

— Ах да... Монсита, наша булочница, однажды видела его оживленно беседующим с какой-то женщиной, а ведь он многословием не отличался, не здоровался даже. Сразу виден недостаток светских манер. В лифте с ним спускаешься, так он и глаза отводит, больно оно нужно, его приветствие, но все же и «здравствуйте» услышать порой приятно, особенно когда ты так одинока... — Последние слова сопровождались кокетливым взглядом в сторону Андреу.

Инспектору ужасно хотелось захлопнуть дверь у нее перед носом, но он сдержался, увидев, как открывается старая железная решетка лифта.

Красивая женщина со спокойным, задумчивым лицом, одетая в серую юбку и белую поплиновую блузку, явно утомленная июльским зноем, обратилась к Кончите Маредедеу с вопросом, где найти инспектора Ульяду. К груди она прижимала стопку каких-то истрепанных книг.

— Это я, сеньора. Проходите. — Ульяда жестом пригласил ее следовать за ним, одновременно взглядом приказывая назойливой соседке испариться.

Несмотря на строгий облик посетительницы, ее врожденная грация и элегантность бросались в глаза. Она казалась невесомой — мягкие жесты, плавная походка. Как она подает руку, как поправляет локон за ушком... женщина, сотканная из легкого ветерка.

Андреу окинул ее равнодушным взглядом, отошел подальше и принялся разглядывать невзрачные предметы на какой-то полочке. Бонифаци тем временем собирал отпечатки пальцев. Приятный голос посетительницы подтвердил догадку инспектора: да, она дочь Соледад Урданеты. Прежде чем сообщить печальное известие, полицейский предложил ей сесть.

Аврора Вильямари положила на старый диван свою ношу.

— Это по поводу вашей матери... — начал инспектор, пытаясь как-то предотвратить неизбежный поток слез, который, скорее всего, ему придется лицезреть с минуты на минуту.

Женщина сразу поняла, что лежит на полу. Мать не раз сидела при ней за вышиванием этого воздушного кружева, делая вид, что выполняет заказ для чьей-то свадьбы в Педральбесе.

По скорбному выражению лица инспектора Аврора догадалась, что ей предстоит услышать нечто ужасное, и решила сама выяснить, что именно. Она бросилась бегом по широкому коридору, на ходу подбирая и прижимая к себе бесконечную фату, пока фата не кончилась увядшей веточкой флердоранжа на голове женщины, которая дала Авроре все в этой жизни. В отчаянии она бросилась к телу усопшей, обняла, покрывая мертвое лицо поцелуями и слезами. Задыхаясь от рыданий, заботливо поправила венок и прическу, словно мать, наряжающая дочку для первого причастия. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. Немного успокоившись, она ласково погладила окоченевшее лицо бедного старика, накрепко прикованного смертью к своей невесте, поправила ему цветок в петлице и осторожно поцеловала в гладкую лысину.

Ульяда растрогался, созерцая эту сцену, и дал себе слово побольше времени уделять матери.



Аврора Вильямари ничего не понимала. Стоя на коленях на полу незнакомой кухни, она отказывалась верить своим глазам. Что делает здесь ее мать, мертвая, в подвенечном платье? Кто этот человек, который ее обнимает? И как так вышло, что она, Аврора, ничего не знала?

Растерянная и недоумевающая, она потихоньку пыталась взять себя в руки, совладать с пронзительной болью. Все равно рядом нет никого, кто подставил бы ей плечо, позволил бы выплакаться у себя на груди. Видя, в каком она состоянии, инспектор Ульяда не решался начать допрос. Нервно откашлявшись, он наконец спросил:

— Вы знали покойного? — И не дожидаясь ответа, продолжил: — Все, похоже, указывает на то, что они по взаимному согласию решили отправиться в мир иной, но... Вы не знаете, у них были враги?

Аврора отрицательно покачала головой, роясь в сумочке в поисках салфеток. Андреу протянул ей надушенный носовой платок, но она отмахнулась, постеснявшись сморкаться в этот тончайший хлопок.

— Враги? — сдавленным голосом повторила она. — Иной раз собственная жизнь хуже всякого врага...

Андреу откровенно поглядывал на часы в надежде положить конец этому бессмысленному разговору. Если он поторопится, то успеет еще позвонить в Нью-Йорк. Не хотелось бы упустить брокера, которому он назначил видеоконференцию.

— ...Аутопсия? — Он возмущенно повернулся к инспектору и включился в беседу: — Не желаю, чтобы кто-то копался в его внутренностях. Никаких вскрытий и обследований. Чем скорее мы со всем этим покончим, тем лучше.

Темные глаза Авроры обожгли его. В бархатном голосе зазвенела сталь:

— Я хочу знать, отчего умерла моя мать.

Трупы забирали со всеми возможными предосторожностями. Пришлось уместить их на одни носилки, поскольку разделить мертвых, чтобы нести по отдельности, не удалось. Они словно слились воедино, да так и окаменели. По просьбе дочери Соледад не стали ни обрезать фату, ни забирать букет у невесты. Так их и отправили в морг на вскрытие — в том же виде, в каком нашли. Андреу ушел возмущенный, угрожая сворой адвокатов инспектору, который всего лишь выполнял свой долг.

Аврора испросила разрешения остаться в квартире подольше и теперь пыталась уловить здесь отзвуки голоса матери, который хоть немного разогнал бы черные тучи ее мучительных размышлений.

В тесной гостиной Дольгута большой рояль — единственная ценная вещь в доме — стоял открытый, словно в ожидании хозяина. Инстинкт прирожденной пианистки потребовал исполнить что-нибудь. Аврора повиновалась — сначала робко, затем со страстью, переходящей в исступление. Удивительно верно она повторяла мелодию, которую в детстве часто слышала от мамы. Каждый такт болью отзывался в сердце инспектора Ульяды, не посмевшего отнять у осиротевшей дочери это последнее утешение. Аврора играла и играла, пока у нее не заболели пальцы, снова и снова взывая к матери. Соседям, слышащим ее, казалось, будто в этой мелодии изливается неприкаянная душа Дольгута, которому не суждено покоиться с миром, раз он нарушил планы Господа призвать его в назначенный день и оскорбил Его грехом самоубийства.

Сама не зная почему, Аврора не стала звонить мужу и рассказывать ему о происшедшем. Любезно попрощавшись с Ульядой, который долго и тщетно настаивал на том, чтобы проводить ее, она направилась прямиком к дому матери.



Сумерки не спеша опускались на Борн. Багровые лучи заката словно застыли на старых фасадах, в то время как ноги сами несли Аврору к дому ее детства. Туристы, как всегда в летнее время, наполняли оживленным шумом улицу Монкада. Уличные музыканты на каждом углу наигрывали кто южноамериканские мотивы, кто Моцарта, кто Вивальди, настраивая народ на ночное гулянье.

Случаю было угодно, чтобы, проходя мимо дворца Дальмасес, Аврора услышала, как из какого-то бара на нижнем этаже раздается та самая мелодия, которую она только что исполняла для матери. Понимая, что таким образом делает крюк, она специально выбрала путь подлиннее, чтобы пройтись в толпе чужих людей с этим новым для себя чувством одиночества. В голове у нее царила мешанина из сомнений и воспоминаний. Она спускалась по Лайетана, не замечая, что на безопасном расстоянии за ней следует Ульяда.

Старая мансарда встретила ее ароматами детства, только на этот раз мама не вышла поздороваться. Вечерние сумерки уже пробирались в помещение.

Откуда начать? Где искать то, что она непременно должна найти? На обеденном столе обнаружилась вырезка из газеты. «Интервью с врачом, рассказывающим об отравлении газом. В статье перечислялось порядка двадцати отдельных случаев со смертельным исходом. Аврора не стала читать ее целиком, но сунула в сумочку, чтобы как следует изучить на досуге. В глубине ее души зашевелилась обида: мать не подумала о ней, когда сделала то, что сделала. Аврора отправилась в спальню, чувствуя себя так, будто оскверняет святыню, и принялась шарить по всем ящикам и ящичкам, заглядывая в каждую сумку, в каждый мешочек. Ничего. Над изголовьем кровати висели четки работы мастеров с острова Мурано, купленные в Ватикане во время свадебного путешествия, которые мать никогда не выпускала из рук. На ночном столике стояла фотография отца, глядящего в объектив с видом киноартиста. «Солита, к тебе стремятся мои мечты, ты озаряешь мою жизнь надеждой. Всегда твой, Жауме». И дата: 24 июля 1949 года — мамин день рождения. Сегодня исполнилось ровно пятьдесят шесть лет с того момента, когда он это написал, подумала Аврора, ставя фотографию на место.

Только сейчас она задумалась о разнице в возрасте между своими родителями. Принялась подсчитывать, получилось — двадцать четыре года.

— Слишком много, — произнесла она вслух.

Внимание ее привлек секретер, который, сколько она себя помнила, всегда был накрепко заперт. Аврора попыталась открыть его, но безуспешно. Найдя связку ключей, она каждый по очереди попробовала вставить в замок, но ни один не подходил. Чувствуя, что здесь кроется что-то важное, она вознамерилась открыть дверцу во что бы то ни стало. В то время как она силилась отомкнуть замок, ломая одну за другой шпильки для волос, ей послышался какой-то шум в квартире. Она выглянула в коридор, но не обнаружила ничего странного. Зато, отвлекшись от своих трудов, наконец заметила, что уже поздно.

Ночь опустилась на город черным покровом. Луны не было видно. Аврора посмотрела на часы: скоро десять, а она все еще не дома. Пора все-таки позвонить мужу и рассказать, что произошло.



В тот же вечер Андреу Дольгут готовился присутствовать на званом ужине. Придя домой, он как раз успел быстро принять душ и настроиться на досужую болтовню и приглушенные взрывы смеха. Образ мертвого отца в льняном пиджаке стоял у него перед глазами, пока он одевался, но процесс выбора галстука помог отвлечься. Андреу остановился на «Версаче» — самом подходящем из тех сорока, что он еще ни разу не надевал. Тита Сарда, его жена, вышла из своей комнаты в воздушных шелках. Глубокое декольте подчеркивало ровный загар подправленной силиконом груди. Благодаря ежедневным упражнениям на тренажерах ее тело не утратило стройности и упругости. И хотя ее красота не нуждалась в дополнительных ухищрениях, безупречный макияж — целый арсенал от Шанель — дополнял ее вечерний туалет.

— Ну как тебе? — Раскинув руки, она покрутилась перед мужем.

— Все умрут от зависти, — откликнулся Андреу, даже не взглянув на нее, но зная, что после такого ответа она отстанет.

Наконец они собрались, и Тита, чтобы не размазать помаду, послала воздушный поцелуй сыну, которого все равно было не оторвать от игровой приставки, и еще три — своим любимым далматинам.

Окруженные ореолом изысканности и утонченности, супруги прибыли пообщаться с себе подобными. Смакуя гусиный паштет и потягивая «Сотерн», они обсуждали предстоящий отпуск. Сошлись на том, что совершат круиз вдоль побережья Хорватии, останавливаясь в акваториях, где стоят на причале моторные яхты знаменитостей — в этом сезоне там будет, помимо прочих, «Паша III» Каролины, принцессы Монако. Тита кокетничала напропалую, ее звонкий смех обволакивал собеседников, дряхлые, страдающие одышкой кавалеры осыпали ее шутливыми комплиментами, завидуя ее законному мужу. Последний тем временем принял решение даже не упоминать о кончине отца. Было бы безумием ворошить у всех на виду свое прошлое, особенно сейчас, когда он вращается в самых привилегированных кругах. Осталось только отдать распоряжения по поводу тела и организовать все так, чтобы не привлечь внимания к своему сомнительному происхождению.

— Говорят, папарацци застукали их втроем, прямо на палубе яхты, — рассказывал кто-то из присутствующих.

— Да хоть бы и впятером, — откликнулся самый пожилой. — Обидно не то, что они этим занимались, а то, что нас там не было.

Его супруга не сумела скрыть гримасу раздражения, как ни старалась.

— Милый... что с тобой? — Тита обращалась к Андреу.

— Устал немного, — с отсутствующим видом отозвался тот.

— Ты его слишком изматываешь, — вмешался старик, лукаво поглядывая на Титу. — Слушай, Андреу, если тебе нужна помощь... друзья всегда рядом.

Еще через час все начали расходиться. Обнимаясь на прощание, договорились, что в следующий раз соберутся в пригороде Льяванерес, на вилле Андреу и Титы.



Когда Аврора Вильямари вернулась домой, дочка в расстроенных чувствах бросилась ей на шею. Бабушка была для нее самым чудесным человеком на свете, и она не могла смириться с ее смертью. Девочке глубоко в душу запали бабушкины волшебные рассказы о далекой стране, где зелень отливает изумрудом, где кудрявые облака венчают горные отроги. Она чувствовала себя приемной дочерью этой страны. Сколько раз в школе она предавалась фантазиям, воображая себя настоящей колумбийкой. И сердце подсказывало ей, что отчасти это правда. Ее темные глаза, осененные пушистыми ресницами, выдавали южную кровь. Она всегда смягчала звуки «з» и «с», стараясь подражать благородному и необычному акценту бабушки, который так и не исчез с годами.

Аврора и сама горела желанием показать дочери тот цветущий край, о котором ей столько рассказывала бабушка, но из-за нехватки средств они до сих пор так ни разу и не съездили в Колумбию. Семья жила только на свой скромный заработок: муж Авроры заведовал производственным отделом в крошечной фирме, торгующей всякой мелочевкой, а сама она давала уроки игры на фортепьяно на дому. Каждый месяц они едва сводили концы с концами, и то только благодаря дополнительным часам музыкальных упражнений с особо ленивыми и непослушными детьми.

Из фамильного имущества Авроре в наследство от матери досталось чувство собственного достоинства, а также хорошие манеры и славная кровь семьи Урданета. Все остальное пропало за прошедшие десятилетия — по крайней мере, так говорила Соледад. И это, скорее всего, была правда, поскольку предки Авроры на старых фотографиях выглядели в высшей степени солидными и состоятельными людьми.

Аврора провела все детство, листая фотоальбомы, навевающие грезы о роскоши и грандиозных праздниках. Но по-настоящему важно ей было только одно: незнакомый дедушка оплачивал ее уроки музыки, и этого с избытком хватало для счастья. Каждый вечер она просила у Бога, чтобы дедушка здравствовал вечно, потому что без фортепиано она не сможет жить. Когда он все-таки умер, она уже достигла высокого мастерства. Трепетная утонченность ее исполнения пленяла сердца даже самых черствых слушателей.

Вот поэтому-то инспектор Ульяда, послушав в квартире Дольгута, как играет Аврора, почувствовал, что пальцы пианистки не просто пробивают барьер его суровости, но, словно ласковым прикосновением, согревают душу. Он жаждал послушать ее еще раз, сам толком не понимая, зачем ему это нужно.

Мариано Пла пытался как мог утешить жену и дочь, когда внезапно зазвонил телефон. Ульяда просил разрешения поговорить с Авророй. В половине третьего ночи.

— Мое почтение, сеньора, простите, что звоню вам в столь поздний час. Завтра вскрытие тел проводиться не будет... В морге мне сказали, что их не удалось разъять... Желаете ли вы, чтобы это было сделано насильно? То есть... вы понимаете... — Он имел в виду, что предлагается отрезать руки.

— Пусть их больше не трогают. Распорядитесь, чтобы их оставили в покое.

Аврора приняла твердое решение, только пока не знала, как его осуществить. Впрочем, у нее еще почти целая ночь впереди, чтобы все обдумать.

Утром она позвонила в агентство ритуальных услуг и сделала заказ, о котором ни словом не обмолвилась ни мужу, ни дочери. Поскольку случай из ряда вон выходящий, подготовка похоронной процессии, разрешение на захоронение, регистрация и прочие формальности займут на два дня больше, чем обычно. Аврора Вильямари выложила все свои сбережения, чтобы устроить самую красивую и своеобразную церемонию, на какую хватило ее воображения.

Она поговорила со священником из церкви Санта-Мария дель Map. Этот миссионер-иезуит, человек удивительно чуткий и мудрый, был другом ее детства. Каждое воскресенье Аврора сопровождала на рояле его полуденную мессу. Она попросила его обвенчать мертвых жениха и невесту, и ее замечательный друг согласился.

Утром свадьбы-погребения Аврора спустилась в подвал похоронного бюро и помогла служащему подготовить забальзамированные тела Жоана Дольгута и Соледад Урданеты. Безграничная любовь к матери странным образом придала ей силы и хладнокровия. Тщательно и аккуратно она нанесла макияж на поблекшее лицо, с которого так и не сошла влюбленная улыбка, надушила любимыми духами Air de Roses. Затем поправила пиджак жениху и закрепила получше цветок в петлице.

В результате лихорадочных поисков она нашла в Побле-Ноу, в невзрачной мастерской на улице Пальярс, старого плотника, который за два дня смастерил двойной гроб — посмертное ложе для влюбленных.

Инспектор Ульяда помог ей связаться с Андреу Дольгутом, который вздохнул с облегчением, услышав предложение Авроры. Теперь ему не придется ломать голову, как поступить с телом отца, раз эта ненормальная желает похоронить его вместе со своей матерью. Без малейших угрызений совести он уступил ей тело, поставив единственное условие: ни в коем случае не упоминать его имени. Он предложил оплатить доставку гроба на кладбище, но Аврора не приняла от него ни гроша. Про себя она думала, что человек, который так относится к родному отцу, вообще не имеет права жить на свете.



Аврора пригласила на похороны своих бывших соучеников из консерватории, и они составили импровизированный оркестр. Под торжественные звуки свадебного марша Мендельсона гроб внесли в церковь и поставили перед алтарем. Бесконечная фата волнами белой пены стелилась по полу.

Священник, как обещал, провел церемонию. Голос его звучал тепло и задушевно. Он говорил о страсти, неподвластной годам и морщинам. О вечности, в которой не стареют души. О торжестве жизни. О всепоглощающей любви, что не нуждается в пище, ибо питает сама себя. Перед этим гробом служитель Господа испытывал благоговейный трепет.

— Настоящая любовь не умирает, — сказал он.

Жоан Дольгут и Соледад Урданета знали это.

Наглядным тому подтверждением были улыбки на их устах. Их любовь не страшилась черных воронов смерти. В неверных отблесках свечей их лица сияли покоем и счастьем.

— Мгновения истинного чувства не требуют слов, — заключил свою речь святой отец.

Воцарилась тишина. Казалось, будто весь мир затаил дыхание. Минуты шли, никто не проронил ни слова. Церковь между тем была полна народу. Все почтительно склонили головы перед усопшими: цветочники с Рамблы, украсившие базилику цветами в честь своего друга Дольгута, мясник из Борна, хозяин рыбной лавки, галантерейщицы, приятельницы Соледад, с которыми она вместе сидела за вышиванием, его и ее соседи с детьми, крестниками и внуками, булочница Монсита, продавец книжного магазина, где Жоан Дольгут часами читал книги, никогда их не покупая, бармен из бара «Ла Глориа», прихожане церкви... Все собрались здесь, чтобы почтить память Жоана и Соледад и проводить их в последний путь. Эти двое при жизни и не подозревали, что дороги стольким людям.

Хор друзей Авроры прервал безмолвие. «Аллилуйя» Генделя разлилась под сводами церкви. Настало время переходить ко второй части церемонии — похоронам.



Он не мог в это поверить. В дальнем углу, укрывшись в тени колонны неподалеку от выхода, Андреу Дольгут смотрел и не верил своим глазам. Лицо его скрывали темные очки. В виде исключения он не стал надевать костюм и галстук, напротив, выбрал самые невзрачные штаны и рубашку, какие только сумел найти. Он все-таки пришел на церемонию, движимый ему самому непонятным любопытством, которое даже заставило его отменить все утренние встречи.

Он видел, как отца вносили в церковь, и, разглядывая лица присутствующих, узнавал среди них старых знакомых. Все искренне, горько оплакивали его отца, и он не мог понять почему.

Спустившись вниз по социальной лестнице, пусть ненадолго, пусть только взглянуть одним глазком на происходящее, Андреу испытал приступ лихорадочной паники. Его охватил страх потерять все, чего он добился. Нет, ни за что на свете не хотел бы он вернуться к этим людям, от которых пахнет дешевыми духами, нафталином и несвежими простынями. Наблюдение за приземленной жизнью родного квартала со столь близкого расстояния навевало смешанные чувства. Но вопреки неловкости, охватившей его, Андреу не уходил до самого конца похорон.

Инспектор Ульяда заметил его, заходя в церковь, но не подал виду, что узнал. Хотя, по правде сказать, один вид Андреу вызвал у инспектора тошноту. Он уже воспринимал горе Авроры как свое собственное, готов был поддержать эту женщину во всем и восхищался ее необычным поступком. За последние дни, проведенные в неустанных думах о покойных, он настолько проникся ситуацией, что ему хотелось сесть в первых рядах, с их родственниками. Однако инспектор ненавязчиво держался поодаль и заодно воспользовался случаем, чтобы понаблюдать за поведением Андреу.

Ульяда еще не сообщил Авроре Вильямари, что ему удалось почерпнуть из отчета судмедэкспертов, который он прочел утром. Пока что он решил сохранить эти сведения при себе, так как намеревался самостоятельно прояснить кое-какие детали.



Дни шли своим чередом. Аврора находила утешение в музыке и на кладбище. Каждую среду после уроков она поднималась пешком на гору Монжуик с букетом белых лилий, чтобы украсить могилу. Начищая до блеска черный мрамор надгробной плиты, она мысленно разговаривала с матерью.

Захоронение на участке, с которого открывается изумительный вид на Средиземное море, стоило очень дорого, но Аврора все же добилась своего. И именно здесь, любуясь лазурными волнами, в один прекрасный день она приняла твердое решение как следует разобраться в истории этой любви. Ей необходимо было знать, кто такой был этот Жоан Дольгут и почему мать никогда о нем не упоминала.

Начала она с того, что вернулась на квартиру матери.

Со дня ее смерти Аврора впервые нашла в себе силы войти в пустой дом, населенный призраками прошлого. Тут же обитали и воспоминания ее детства, которые прежде, при жизни Соледад, не давали о себе знать, но теперь потихоньку просыпались.

Не сверкала больше плитка в коридоре, которую она помогала матери натирать воском, скользя по полу в одних носочках и воображая себя фигуристкой на льду. Молчал старый рояль «Стейнвей», присланный дедушкой на корабле из далекой Колумбии в подарок на ее первое причастие. Несмотря на все усилия многочисленных настройщиков, инструмент будто онемел с тех самых пор, как Аврора рассталась с ним в день своей свадьбы, — в крошечном жилище новобрачных просто не хватило бы для него места. В его мертвых клавишах, как мошки в янтаре, застыли ее веселые детские упражнения и успехи. Из ванной доносились, по милости ее услужливой памяти, песенки, которые они во время мытья распевали с матерью. Аромат кукурузных лепешек с сыром и какао — неизменный завтрак по традиции колумбийских предков. Серьезная сосредоточенность отца, вечно сидящего за письменным столом и сочиняющего письма родственникам, которые он никогда не отсылал. Домашние задания и страх перед монахинями из пансиона в Беллависта. Все это никуда не делось и поджидало Аврору с распростертыми объятиями.

Первым делом Аврора подергала дверцу секретера, который безуспешно пыталась взломать в прошлый раз, и та легко поддалась. Она могла поручиться, что прежде замок был заперт, — сама же с ним сражалась!

Ничего не понимая, она принялась изучать содержимое. Дряхлый шкафчик оказался полон бумаг, разложенных в алфавитном и хронологическом порядке.

В одной стопке обнаружились письма дедушки Бенхамина, выведенные его аккуратным каллиграфическим почерком. А также генеалогическое древо семьи Урданета Мальярино и фотографии фабрики. Дедушка в безупречном костюме и шляпе в окружении работников и работниц — на всех лицах застыло подобающее случаю торжественное выражение. А позади — вывеска огромными буквами: «Мыловаренный завод и воскобойня Урданета». Наконец-то она видит все это!

Нашла Аврора и дедушкины дневники с описаниями увеселительных путешествий его молодости, сухопутных и морских. И пожелтевшую от времени первую полосу газеты «Время» с известием об убийстве Хорхе Эльесера Гайтана[3], и множество газетных статей, повествующих о неспокойной жизни Боготы в ту эпоху.

Очки прабабушки, шкатулка с миниатюрными четками из рубинов и изумрудов, сборник рассказов Рафаэля Помбо и старый-престарый кусок древесной коры, на котором кто-то ножом вырезал сердечко с инициалами «Ж» и «С» внутри. Интересно, задумалась Аврора, ведь это могут быть как имена ее родителей, Жауме и Соледад, так и имена матери и покойного Дольгута — Жоан и Соледад.

Опустошая каждый ящичек, каждый потайной уголок, она раскладывала на кровати найденные предметы. В одном бумажном свертке оказалась коса из черных как ночь волос, перевязанная голубой лентой. В полиэтиленовом пакете — летнее девичье платье в цветочек, приталенное, с широкой юбкой, почти совсем новое. Внимание Авроры привлекла коробочка, обтянутая красным бархатом, все из того же пакета. В коробочке лежало колечко — точнее, самоделка из ржавой латунной проволоки, — фотография, к сожалению, совершенно выцветшая, на которой можно было различить только мужские и женские туфли, и дышащий на ладан негатив.



Столько лет давно прожитой жизни, разбросанных по покрывалу... Аврора раньше ничего этого не видела. Десятки осколков прошлого, и каждый рассказывает свою безмолвную повесть. Если бы не они, что помешало бы сказать, будто ее матери вовсе и не было на свете? «Мы будем жить только в том, что останется после нас», — подумала она, ласково гладя изящное самодельное колечко в красной коробочке.

Вытащив все оставшиеся вещи, Аврора окончательно убедилась: того, что она искала, здесь нет.



Соледад Урданета действительно жила на свете. Она была единственной дочерью Бенхамина Урданета Лосано и Соледад Мальярино Ольгуин, коренных уроженцев Боготы и набожных католиков. С самого рождения она напоминала отца пламенным взглядом и добрым нравом. Как только прошло первое разочарование от того, что его достойная жизнь не увенчалась первенцем мужского пола, Бенхамин полюбил дочку до безумия. Солита была светом его очей: с колыбели ее окружили любовью, лелеяли и воспитывали как будущую знатную даму, украшение высшего общества Боготы.

– А у меня настоящий диспут случился… – В голосе Стахеева послышалась гордость. – Вот Наталье Георгиевне рассказываю как раз.

Первые годы ее жизни протекали под опекой матери и заботливых нянек. Затем лучшая гувернантка города обучала ее подобающему поведению и хорошим манерам, правильному произношению, музыке и пению, шитью и вышиванию, классическим танцам и современной ритмике, английскому и французскому языку.

По достижении сознательного возраста в течение семи нескончаемых лет мать заставляла ее каждое воскресенье облачаться в одежды Святой Девы Лурдес и в таком виде идти на полуденную мессу — во исполнение обета. Когда ей еще не исполнилось и двух месяцев, в Боготе разразилась эпидемия коклюша, и Солита заразилась. Ее мать, чье благочестие доходило порой до исступления, в отчаянной надежде спасти ребенка обратилась к святой чудотворице и обещала ей, что если девочка выживет, то в благодарность со дня первого причастия будет еженедельно носить ее одежды. Не считая этого воскресного обета, ради которого приходилось обряжаться людям на смех, детство Соледад Урданеты было счастливым.

– По поводу? – Губин положил на стол бумаги, книгу, осторожно потянулся.

Она жила в великолепном доме, выкрашенном в ярко-синий цвет. Отец выбрал для его постройки район Чапинеро, на севере Боготы, где находились поместья самых знатных и богатых горожан. Там, посреди огромного двора, в тени эвкалиптов и в окружении розовых кустов, над которыми щебетали райские птицы, он установил для развлечения дочери ветряную мельницу на крепкой стальной основе. Соледад пришла в восхищение, увидев такую однажды во время летнего путешествия. Вращаясь, мельница день и ночь источала всевозможные ароматы, наполняя воздух изысканным благоуханием.

– Диспут-то?.. Да вот, видишь ли, никак не могу убедить умников, что «Тихий Дон» Шолохов написал… Не все спорят, человек пять, зато такие – пена брызжет… Текстологический анализ пришлось проводить. Взяли ранние рассказы, стали сверять… Представляете?

Еду Соледад подавали в дорогой посуде, на тонких скатертях, привезенных из Италии. Швейцарская кисея и атласные ленты украшали ее платья. Спала она на литой бронзовой кровати с балдахином как у настоящей принцессы. Было у нее и трюмо, облицованное перламутром, и большое зеркало, украшенное хрустальными розами. В нем каждый божий день отражался нежный овал лилейно-белого личика, обрамленного каскадом волос цвета воронова крыла, ниспадающих до пояса. Вечерами няня долго и тщательно расчесывала их серебряной щеткой, пока девочка повторяла домашние задания на следующий день. Глаза ее, словно два благородных оникса, сияли теплым глубинным светом. Соледад понимала, что красива, но с детства была не приучена зазнаваться.

Юрий Андреевич в ответ качнул головой, усмехнулся. Усмехнулся вроде иронически, а на самом деле – почувствовал – со скрытой завистью. У него на занятиях пеной не брызгали…

Ее отец унаследовал фабрику, раньше производившую свечи и глицерин, и сделался хозяином процветающего мыловаренного предприятия, что позволило ему окружить семью сказочной роскошью. Он состоял в самых престижных клубах города и не пропускал ни одного достойного внимания спектакля в Театре Колумба.

– Они и не отрицают, что одним человеком написано, – продолжал Стахеев. – Они другой гипотезы придерживаются. Да, писал, дескать, один и тот же, но не Михаил Александрович, а его тесть – отец жены.

Мать, известная светская львица, распоряжалась домом и хозяйством, а на досуге развлекалась игрой в бридж, посещением приемов и изучением европейских обычаев, которые уже начали оказывать заметное влияние на высшее общество Боготы.

– Хм… – Теперь Юрий Андреевич усмехнулся искренней. – Забавно.

Детство Соледад протекало между собором Святого Сердца, клубом «Кантри» и воскресными мессами в церкви Святой Девы Лурдес. Ее будни заполняли частные уроки, веселье с подружками. Восхитительные путешествия, которые отец организовывал каждое лето, позволяли отдохнуть от ночного холода тропических степей и веющего с горных отрогов зноя.

– А почему именно он? – спросила старшая лаборантка Наталья Георгиевна.

До четырнадцати лет Соледад Урданета жила в сказке... пока не познала любовь.

Тут вошел багровый, потный, измотанный до предела Кирилл. Страдальчески выдохнул, отер лицо носовым платком. Внимание Стахеева мгновенно переключилось на него:



– Каково? Укатали сивку?

Со дня смерти отца прошли две недели, и Андреу Дольгут заканчивал последние приготовления к морскому круизу с Титой и сыном. Вечером на его роскошной вилле в Льяванересе должен был состояться прием. Ужин для гостей накроют в новой летней беседке в тайском стиле, среди финиковых пальм, по специальному заказу привезенных из Марракеша, и незаметных фонтанчиков, журчащих по всему саду.

– И не говорите, – буркнул тот, но буркнул явно не для того, чтоб отвязались, а как старшему товарищу, которому, правда, стыдно жаловаться.

Дом придавал ему уверенности. Не зря же он потратил кучу времени и целое состояние на ремонт и оформление интерьера, на отделку и антикварную мебель. Под надежной защитой своего богатства Андреу чувствовал, что может свободно общаться на равных с представителями элиты.

– Что было-то? Семинар?

— Отпуск без тебя будет тянуться целую вечность, — нежно проворковала Тита Сарда в мобильный телефон. — Тсс, тихо, с ума сошел, не сейчас!

– Да, по Тютчеву.

– И? – Стахеев выпустил из ноздрей плотные струйки сигаретного дыма.

Когда Андреу вошел, она уже закончила разговор. Боясь, что муж услышал лишнее, она на всякий случай прибегла к отвлекающему маневру: одарила поцелуем, одновременно застегивая ему расстегнувшуюся пуговицу на рубашке.

– Ну, я их начал о главном опрашивать, а они на мелочи какие-то… И ведь специально увели, чтоб не показать, что даже стихов как следует не читали…

Для Титы предстоящий отдых обещал превратиться в сплошное мучение. В своем спортзале она не только сжигала калории на велотренажере, но и давала выход сжигающему ее пылу страсти. Тренер, атлетически сложенный блондин, чье лицо то и дело мелькало на телеэкране в рекламе йогуртов, покорил ее сердце. Тита не переставала повторять про себя, что это всего лишь мимолетное увлечение, однако их роман длился уже больше года. Из-за избытка свободного времени встречи с любовником становились все продолжительнее, так что она даже сняла уютное гнездышко на двоих в престижном районе Педральбес, где и проводила целые дни за благотворными физическими упражнениями.

– А что за мелочи?

Она понятия не имела, чем в это время занимается ее муж, но ей в общем-то было все равно... лишь бы не ставил ее в неловкое положение. Тита знала, что он женился на ней исключительно по расчету, и охотно следовала его правилам игры. Подружкам, кусающим себе локти от зависти, она расписывала, как спасла его из бездны одиночества. На самом же деле, едва закончился медовый месяц, общение супругов превратилось в обмен приличествующими их положению банальностями, что вполне устраивало обоих.

– Н-ну… – Кирилл дернул плечами. – Зачем он дипломатом работал всю жизнь, сознавая, что это мешает поэзии. Увидел ли Пушкин в нем большого поэта или просто так напечатал…



– Какие же это мелочи, дорогой?! – перебил, чуть ли не вскричал Стахеев. – Это как раз и есть главное! Стихи, в целом, – бесспорны, а вот такие вопросы…

У Андреу зазвонил мобильный телефон, и он поспешил к себе в кабинет, чтобы Тита не подслушивала.

«М-да, главные темы, споры, пена изо рта, – раздраженно думал Юрий Андреевич, сидя за своим столом, – а в итоге прилавок, рулон с билетами, исторический календарь в местной газетенке, который любой школьник составить способен. – И уже с откровенной озлобленностью он мысленно бросил Стахееву: – Пустобрех ты просто-напросто! Все равно о чем болтать, лишь бы слушали…»

— Сеньор Андреу? — раздался в трубке голос детектива.

Но когда Дмитрий Павлович предложил ему пойти в «Корону», послушно поднялся из-за стола…

— Слушаю.

– Какие прогнозы насчет чемпионата? – по пути спросил Стахеев.

— Позвольте доложить: сеньора Вильямари каждую среду ходит на кладбище, а теперь еще стала проводить много времени в квартире на бульваре Колом.

Юрий Андреевич глянул на него непонимающе:



– А?

После похорон отца червь любопытства принялся точить душу Андреу Дольгута, не давая ему покоя. Почему столько народу оплакивало кончину его родителя? Почему какая-то женщина решила уйти из жизни вместе с ним? Неужели в отце было нечто такое, чего он не видел? А когда умрет он сам — будет ли кто-то и по нему так убиваться?

– Чемпионат мира по футболу ведь скоро. В курсе?.. Как тебе наша славная сборная?

Дабы покончить с тайнами и получить ответы на все свои вопросы, Андреу нанял частного детектива и поручил ему тщательно и незаметно провести расследование. Вручил сыщику ключи от квартиры отца, чтобы тот мог покопаться в старой рухляди и лично для него восстановить события далекого прошлого. Снабдил и координатами Авроры Вильямари — мало ли, вдруг через нее удастся обнаружить какую-то зацепку. Он хотел знать абсолютно все. В свои пятьдесят шесть лет он впервые загорелся интересом к собственному прошлому, которое всегда так мало для него значило.

– Да я как-то… не слежу в последнее время.

— Я хотел бы показать вам кое-какие вещи, принадлежавшие покойному, и услышать ваше мнение — не напоминают ли они вам о чем-либо.

И действительно, он давно не интересовался футболом. Нет, иногда смотрел матчи, но лишь когда, переключая каналы, случайно натыкался на трансляцию; думать же о том, каков состав сборной, гадать, выйдет ли она из группы, ему и в голову не приходило. Хотя когда-то следил, прогнозировал, спорил с тем же Стахеевым.

— Послушайте, Гомес, мне нужны от вас конкретные сведения, и добывать их — ваша работа. Извольте звонить мне только по делу, ясно?

– Вряд ли, думаю, что-то покажут, – без увлечения, может, заразившись равнодушием коллеги, говорил Дмитрий Павлович. – Нападения нет совсем, с защитой тоже беда. Единственное – средняя линия. Потому и держат мяч по семьдесят минут за игру. Чемпионов мира, хе-хе, за время владения мячом можно дать…

— Предельно. Прошу прощения.

Вошли в полутемный, скупо и красиво освещенный свечами зал «Короны». Даже и не подумаешь, что освещен так по необходимости, из-за того, что просто электричества нет… Юрий Андреевич здесь еще не бывал, но, как каждый горожанин, знал из рекламных объявлений, что бар этот самый престижный и элитный.

Повесив трубку, Андреу направился встречать первых гостей, заранее заготовив любезную улыбку. Титу, все-таки уловившую несколько слов из разговора, этот странный звонок весьма встревожил. Закралась мысль: уж не начал ли супруг подозревать ее? Так что сегодня вечером она намеревалась быть особенно обворожительной и кокетливо-скромной.

– Присаживайся, – по-хозяйски указал ему Стахеев на стол в уголке; глянул в сторону выстроившихся шеренгой молодых людей в белых рубашках и черных брюках и тоже сел.



Официант мягко положил перед ним кожаную папочку. Дмитрий Павлович раскрыл ее, уверенно перелистнул, пробежался взглядом по названию кушаний.

Детектив Гомес нашел в жилище Жоана Дольгута множество занятных предметов, старых и на первый взгляд не представляющих никакой ценности. Здесь явно жил человек одинокий и непритязательный, но при этом аккуратный и не лишенный известной сентиментальности: его шкафы являли взору целое хранилище реликвий и сувениров. Хоть дни и ночи напролет сиди и восстанавливай его жизнь по кусочкам, то и дело натыкаясь по пути на чьи-то забытые судьбы. Поэтому детектив и позвонил Андреу — ему не помешала бы хоть какая-то помощь.

– Что, Юр, – поднял глаза на Губина, – по бизнес-ланчу?

Он уже извлек на свет покрытые пылью воспоминания о послевоенных годах — самого давнего периода, до какого ему удалось добраться.

– Я не голоден…



– Ну, у тебя еще лекция впереди. Подкрепиться надобно. Чего ж?.. Давай, да? А то мне одному кусок не полезет.

Двадцать восьмого июля 1936 года Жоан Дольгут покидал Испанию. Отец обещал, что вскоре позволит ему вернуться, что с французскими родственницами он проведет всего несколько недель. Четырнадцатилетний мальчик повиновался беспрекословно, хотя меньше всего на свете ему хотелось расставаться с отцом. Он понимал, что неопределенность и паника, вызванные войной, вынуждают отца скрепя сердце настаивать на его отъезде. И несмотря на безграничную любовь к отцу (или, напротив, именно из-за нее), Жоан согласился.

Юрий Андреевич двусмысленно пожал плечами.

– Н-так… и-и… – Стахеев еще полистал меню. – И водки графинчик. Не против?

Они всегда были вместе — в радости и в горе. Когда мать Жоана внезапно умерла от туберкулеза, несчастье накрепко объединило отца и сына. Все или почти все они делали сообща. Отец заменял мальчику всех недостающих родственников сразу — и это притом что работа на заводе и собрания профсоюза отнимали значительную часть его времени.

– Ты что?! Как я на лекции буду…

– Мы по чуть-чуть. Чисто для аппетиту.

Жоан Дольгут унаследовал от отца республиканские взгляды, а от матери — талант пианиста. Тыкая пальчиком в клавиши расстроенного пианино, позаимствованного у кого-то матерью, он выучился играть гаммы прежде, чем начал говорить. Музыка владела его душой с самого рождения. Хотя в доме никогда не было своего инструмента — о такой роскоши они и помыслить не могли, — это не помешало ему в совершенстве освоить искусство игры на фортепиано. Жоан рос в портовом квартале Барселоны, среди рыбных запахов, доков и шлюзов. Мрачные пакгаузы, забитые тюками и мешками, закрывали от него морской простор. Единственное его богатство составляли золотые закаты, которыми он любовался, сидя на волнорезе: море, бьющееся у его ног, бескрайнее небо над головой и уходящее солнце за плечами. Он был чувствительным мальчиком и мог часами хранить молчание, погрузившись в свой внутренний мир. Отец всегда водил его на концерты, которые устраивал для рабочих оркестр Пау Казальса[4]. В мечтах Жоан представлял себя учеником гениального музыканта. Казальс был его идолом, и все сведения о нем, какие только мог собрать, он записывал в отдельную серую тетрадку в линейку. Этот человек казался ему чем-то близок, вызывал светлые чувства, о которых он, конечно, не мог поговорить со своими приятелями во дворе.

– Я – нет, – испуганно и твердо сказал Юрий Андреевич.

Отец не жалел сил, чтобы дать Жоану возможность посещать монастырскую школу. Если он в чем-то и был твердо уверен, так это в том, что его сын пойдет в жизни дальше, чем он сам.

– А я капельку, с твоего позволения. – И Стахеев жестом подозвал ждущего поодаль официанта.

Каждый день мальчик проходил по Виа Лайетана, мысленно наигрывая сонаты Шопена. У Дворца музыки он обязательно останавливался и отвешивал низкий поклон воротам, мечтая о дне, когда его будут встречать такими же овациями, как Казальса. Одноклассники подшучивали над его мягкими манерами и неуклюжестью на уроках физкультуры, зато он всегда мог рассчитывать на безоговорочную поддержку монаха, который руководил школьным хором.

Встречая надписи «бизнес-ланч» на выставленных щитах у дверей кафе и баров, Юрий Андреевич никогда не воспринимал это название как название чего-то вкусного, свежего. За этим «бизнес-ланч» виделись иссохший муляж сосиски с булочкой, красное пятно крахмального кетчупа. А на самом деле вот, оказалось, обалденно пахнущий, роскошный обед. И так соблазнительно тянет холодком от запотевшего графинчика с водкой…

– Как, не созрел? – Стахеев поднял графинчик над рюмками.

В тот вечер, когда он уезжал, в городе царило столпотворение. Повсюду глаза, горящие яростью и отчаянием. Черный ужас опустился на Барселону, в воздухе витал запах смерти и безысходности. Демоны разрушения свирепствовали повсюду, угрожая стереть в порошок красные знамена, реющие над головами упрямцев. Отец ухитрился с помощью вице-секретаря профсоюза столяров достать для Жоана пропуск, который позволит ему без помех добраться до французской границы. Зная, что французы до известной степени сочувствуют республиканскому движению, он надеялся таким образом спасти сына. В городке Кань-сюр-Мер на Лазурном Берегу жили его кузины, две старые девы. Поддавшись на уговоры, они неохотно согласились приютить мальчика при условии, что он будет приносить пользу, а не сидеть сложа руки. На протяжении всего пути товарищи из профсоюза в разных городах будут приглядывать за ним.

– Нет-нет, не стоит… Боюсь расклеиться.

– Что ж – зря.

Итак, прихватив с собой смену белья, пару наспех сделанных бутербродов с колбасой и несколько франков, сунутых ему в карман в последний момент, Жоан Дольгут со слезами на глазах обнял на прощание отца и сел на поезд, уходящий в Портбоу.

Стахеев выпил и стал энергично хлебать харчо. Но вдруг неожиданно отложил ложку, прожевал, вытер губы салфеткой.

– Слушай, Юр, хочу тебе одно предложение сделать. – Он снова наполнил свою рюмку и задержал графинчик в воздухе, настоятельно советуя Юрию Андреевичу, и тот поддался:



– Половину только. Символически.

Выпили, закусили.

Вдоме Дольгута детектив Гомес нашел спрятанными в самом дальнем углу шкафа: старый пропускной документ с республиканскими печатями, серую тетрадку с записями (довоенного времени, судя по датам) и несколько писем 1936-1937 годов, в которых дед Андреу описывал кровавые налеты немецких и итальянских бомбардировщиков и хаос, царивший в Барселоне в те далекие дни, а также советовал Жоану запастись терпением и хорошо вести себя с тетушками. Там же хранилась фотография первого причастия: мальчик в матросском костюмчике стоит между своими родителями. Мать — простая миловидная женщина, отец — грубоватый мужчина с прямым и открытым взглядом.

– Что за предложение? – не выдержал Губин слишком длительной паузы.

– Гм… Понимаешь, старик, отличная наклюнулась подработка. Я бы сам не отказался, только вот, так сказать… гм… обличьем не вышел. А нужен человек статный, высокий чтоб, с породой… Ну, типа тебя. Ты вот идеально подходишь…

Гомес пролистывал старенькую тетрадь страница за страницей, конспектируя все, что могло пригодиться, пока не дошел до места, где факты и наблюдения сменялись дневниковыми записями об отроческих горестях Дольгута. Одинокие бессонные ночи на чужбине, первые впечатления о Франции, косые взгляды пожилых незнакомых теток, которые приняли его, без умолку лопоча по-французски, через слово повторяя très bien [5] и осыпая его неискренними поцелуями. И — первые ростки любви.

Юрию Андреевичу всегда становилось неловко, неприятно, когда заговаривали о его внешности. Внешне действительно – граф Орлов… Но даже когда молодая жена шептала ему в постели: «Ты мой сильный… ты мой самый красивый…» – Юрий Андреевич сразу остывал, выныривал из горячего забытья страсти. И вспоминалось тогда, как он начинает тревожиться, искать пути отступления, завидя впереди на вечерней улице компанию подвыпивших парней, как предпочитает уводить жену (а до того невесту) с танцплощадки, когда чувствует, что к ней проявляют слишком уж большое внимание и наверняка, если останешься, придется драться… Да и вообще характер его не соответствовал внешности; благородство, может, в какой-то мере и было, а вот решимости, мужественности он в себе не ощущал. Скорее – робость.

– Для чего подхожу? – и сейчас, смутившись, насупившись, перебил Губин вопросом Дмитрия Павловича.

С пылом зарождающейся страсти и наверняка с румянцем смущения на щеках мальчик, постепенно превращающийся в мужчину, описывал свой первый поцелуй. На пожелтевших от времени страницах проступала душа Жоана Дольгута.

– Н-ну-у… – Тот наполнил рюмки. – Давай перед антрекотиком. Хорошо здесь кормят… Могли бы, в принципе, и рестораном назвать. Но бар, видишь ли, в моде сейчас. Ресторан пугает, бар как-то вроде… – Он покрутил пальцами. – Вроде попроще.

Пытаясь постичь ее глубже, Гомес вдруг услышал голоса на лестничной клетке. Выглянув в дверной глазок, он увидел Аврору Вильямари, беседующую с соседкой Дольгута.

Проглотив водку, сладко поморщившись и бросив в рот ломтик маринованного огурчика, Стахеев кивнул Губину: мол, пей, не бойся.



Губин выпил, склонился над тарелкой… Надо закусить плотнее, хмель задавить. Ведь лекция впереди…

– Слышал, наверное, – снова заговорил Дмитрий Павлович, – открывается казино на днях? «Ватерлоо»… Его игорным домом решили назвать, чтоб обыватель не очень пугался.

— А долго ли жил сеньор Дольгут в этом доме?

– Слышал, кажется… Но мне такая информация как-то не особенно интересна.

— Всю жизнь... То есть с тех пор, как женился на Трини. То есть я точно не знаю, может, они и раньше жили вместе, до того как переехали сюда. Ах! Бедная Трини никогда не была счастлива с ним... А какая была славная, это надо было слышать, как она пела «Сарсамору»[6], с таким чувством...

– Зря, зря, что не интересна. Все-таки первое такое заведение в нашем медвежьем углу. Через двенадцать лет после официальной легализации… И здание строили почти что три года… – Стахеев говорил с чувством, даже слегка как бы обидевшись на равнодушие коллеги. – Мучительно, по кирпичику… В любом случае – событие для города нерядовое.

— И что же случилось с его женой?

– Лучше б музей отремонтировали, – не согласился Юрий Андреевич. – Вон, прочитал тут в газете, задняя стена вот-вот рухнет…

— Умерла бедняжка, печаль ее в могилу свела, все из-за того что муж ни слова лишнего не проронит, разве можно так... Он очень рано овдовел, и парнишка их, годков всего ничего, сиротой остался. Мать такому нужна, да не тут-то было. И подумать только, я же рядом, незамужняя и без жениха, а он — ни в какую, не замечал даже...

От сотни граммов водки он почувствовал заметный прилив энергии. Но энергия была нехорошей, агрессивной; подмывало сказать что-то хлесткое, обидное Стахееву – то, что он прятал от себя самого, давил даже в мыслях… Стахеев же, наоборот, сделался еще добродушней, снисходительней. Сидел, отвалившись на спинку стула, курил, улыбался; узел галстука оттянул к третьей пуговице кремового цвета сорочки. И его добродушие неожиданно передалось Юрию Андреевичу, он тоже улыбнулся, спросил:

— Не видели ли вы его в последние дни в обществе моей матери?

– Так что за дело-то, Дим? Хорош круг да около…

— Если вы имеете в виду ту сеньору, которую нашли вместе с ним, то нет. Никогда ее не видела.

– Дело… – Тот задумался, будто припоминая, что ему нужно было от Губина. – Дело… Дело, старик, такое. Гм… Только ты с плеча не руби, а подумай, взвесь. Лады? – И, по своему обыкновению, не дожидаясь ответа, продолжил: – Согласен ты стать лицом казино «Ватерлоо»? Работы почти никакой, ответственность нулевая, зато денежки, мягко говоря, приличные.

– Как это – лицом?

— А... других?

– Ну, как… Ходить там по вечерам в форме французского маршала, в рекламе сняться… Короче, понимаешь, чтоб с твоим обликом оно связано было. С живым, так сказать, человеком. – Стахеев доразлил содержимое графинчика по рюмкам. – Давай, старик, тут по глоточку осталось.

— Тем более. Понимаете, сеньор Дольгут вообще почти не выходил из дома. Весь день играл — и надо признать, пианист он был хороший, настоящий. Не знаю, когда он там ел или спал, казалось, будто он музыкой питается. Вообще в квартале часто поговаривали, что он не в своем уме. Ничто его не занимало из того, чем интересуются нормальные люди — ну знаете, футбол там, лотерея, домино, внуки, соседи... Ничего. Только вечное это тра-ля-ля на рояле. Но на самом деле мы его любили. И очень жалели, что никто его не навещает... Что ни на День отца, ни на Рождество, ни на именины — ни вербены ему, ни поздравлений... обидно.

Юрий Андреевич с машинальной послушностью выпил… Суть стахеевского предложения он еще не уяснил, понял лишь, что услышал совсем не то, что ожидал. Ожидал, может, предложения помочь с профессурой, с восстановлением дачного домика; совсем уж втайне ожидал разговора о своем скором пятидесятилетии, о том, как и где его лучше отметить… А тут вот нечто совсем другое…

— А как же его сын?

– Ничего страшного нет, я тебе гарантирую, – заторопился Дмитрий Павлович. – Наоборот, я считаю, удача. Я сам бы с радостью, только росточком, увы, не вышел…

– Погоди, – перебил Губин, – объясни толком.

— Да его давно и след простыл. Ушел, еще мальчишкой совсем. Раз — и нету, как сквозь землю провалился. Говорят, богатым стал, но отцу ни гроша не давал. Тоже мне, сын называется.

– Н-так… – Голос преподавателя советской литературы стал медленным, каждое слово весомым, значительным. – Значит, недели через две открывается игорный дом «Ватерлоо». По названию последнего сражения Наполеона… Мировая практика показывает, что очень полезно иметь крупной фирме, магазину, ресторану, гостинице живое олицетворение. Так сказать – символ. И мы, старик, предлагаем тебе стать символом «Ватерлоо». Ничего особенного, да и почти ничего тебе делать не нужно…

– Извини, перебью… – Юрий Андреевич понял в конце концов, о чем ведет речь Стахеев, но не оскорбился, не почувствовал желания встать и, бросив на стол сотню (правда, еще вопрос, набралась бы в его бумажнике сотня), уйти; вместо оскорбленности появилось, защекотало любопытство. – Извини, а кто это «мы»? Ты какое-то отношение к этому… казино имеешь?

Аврора догадалась, что в тот день, когда полиция обнаружила трупы, соседка не узнала Андреу Дольгута и решила не давать ей лишней пищи для пересудов. Кончита Маредедеу продолжала:

– Так, более или менее… Понимаешь, мой зять, муж старшей дочери, Денис, – один из совладельцев. Деньги большие вложил… Он и подал идею тебя привлечь. Он тебя видел тогда, на моем дне рождения, залюбовался, говорит… В-вот… Деньги, Юр, очень приличные тебе будут платить. Машину свою наладишь или подкопишь на новую, с дачей разберешься. Все нормально будет, старик…

— Так вот, инспектору я рассказала, что Монсита видела, как сеньор Дольгут беседует с пожилой дамой. Мы все очень удивились, ведь, как я уже говорила, он ни с кем не общался.

– Да уж…

– Ладно ты, не грусти! – Стахеев потряс его за плечо. – Сейчас пропустим еще по сотенке – и в альма-матер…

— Не могли бы вы объяснить, если вас не затруднит, где я могу найти эту девушку?

Юрий Андреевич сидел скрючившись. Перед глазами кривлялся клоун из телерекламы, символизирующий «Макдоналдс»… Потом на его месте появился он сам, одетый в костюм Наполеона, с дурацкой шляпой (или как там она называется?) на голове, пальцы правой руки сунуты за борт серого френча (или сюртука?)…

— Девушку? Да уж она не девушка давно. — Соседка хихикнула. — Монсита — наша булочница, какой хлеб она печет, пальчики оближешь! С тимьяном, например...

– Кстати, – встрепенулся он, будто нашел выход из сложной ситуации, – у меня ведь, хм, с Наполеоном мало общего. Он вроде невысокий был, полноватый, с залысинами… Ты, прости, как-то больше на его роль подходишь.

Стахеев опять улыбнулся, добродушно, открыто. Покивал:

Кончита умолкла, пристально глядя на Аврору. Убедившись, что та желает поговорить с булочницей, она предложила себя в провожатые, главным образом затем, чтобы пополнить запас сплетен.

– Так-то так, только, с другой стороны, людям-то наплевать – похож, не похож. Главное – чтоб фигура солидная. Тем более не Наполеоном ты будешь, а так… каким-нибудь маршалом. Кто там у них был красавец?.. Ней, Мюрат…

Официант поставил на центр стола запотевший графинчик и неслышно отошел в сторону. Стахеев без промедлений наполнил рюмки.

— А ваша матушка была вдовой? Простите мою бестактность. Не то что бы я хотела сказать нехорошее о покойной...

– Ну, за все доброе!..