– Дидрик?

– Мелисса? Мелисса Станнервик?

В таком месте хочется поставить фильм на паузу, прерваться на середине предложения и подумать, как же все продолжится; я могла бы задать ему вопрос через дверь, потребовать объяснений, разобраться со старыми долгами, могла бы пойти назад на террасу, включить приятную музыку в колонках, налить себе еще розе и запить им еще одну таблетку оксиконтина[58], а потом полюбоваться тем, как рассвет размазывает свое сияние по крышам церковных шпилей и немногочисленных стокгольмских небоскребов, пока у меня в голове потихоньку происходит анализ и разбор ситуации.

– Мелисса? Прошу тебя, открой.

Я совсем не импульсивна, это расхожее заблуждение обо мне. Моя внешность наводит на такие мысли. На самом деле я флегматик, интроверт, человек, относящийся к миру философски. Из тех, кто любит проводить время в одиночестве и размышлять, писать, переставлять запятые туда-сюда. Я хорошо училась в школе, никто не верит, но так и было, всегда все делала правильно.

– Мелисса?

Каждая секунда, что я не открываю дверь, добавляет ситуации еще немного уродства и еще больше ухудшает ее, и пока я вожусь с замком и цепочкой, у меня перед глазами снова встает пляж, куда мы с мамой часто ходили летом во время каникул; большая пластиковая канистра с соком, намешанным из концентрата, белый хлеб кирпичиком и банка клубничного варенья, а еще, наверное, пакет печенья или сухарей; мать вздыхает и радуется теплу, удивляется, кому может приспичить ездить к родственникам, когда можно точно так же отдохнуть дома в Швеции, живот у нее весь в растяжках, рыхлый как тесто, болезнь успела сделать ее вялой и малоподвижной, и татуировку на пояснице уже невозможно прочитать, но я-то все равно знаю, что там завитушками выведено мое имя; а на желтом, выжженном под солнцем лугу, рядом с пляжем, расстелили пледы семьи с детьми, папы с окладистыми брюшками сидят на раскладных стульях, мамы носятся вокруг, приглядывают за мелюзгой, вооружившись кремом от загара и затертыми от песка пластмассовыми игрушками, и мама поворачивается ко мне за секунду до того, как, мурлыча от удовольствия, погрузиться в теплую воду, и говорит на сербском: «Никогда не держись за парня, Милица, мужчины только берут, а ты все даешь да даешь».

Среда, 27 августа

Дидрик сидит на диване, закинув ноги на стол, и пьет холодное пиво, индийский светлый эль – то, что нашлось в холодильнике; рядом с ним под дизайнерским покрывалом спит младенец. Я все еще в шоке от того, что вижу его, и от того, что он здесь у меня, и от самого его вида; лицо и торс все изранены, глаза покраснели, мерзкая рана на голове (я быстренько всучила ему влажное полотенце, чтобы прикрыть ее и избежать этого зрелища), все его потное вонючее тело, почти как вай-фай излучает и распространяет вокруг пульсирующий хаос.

– Мне сказали, что ты здесь, – говорит он. – Я дозвонился до Матильды, нет, до Эллы, в итоге заставил кого-то из них рассказать, что ты здесь, а дальше я стоял снаружи, пока не пришел кто-то, а у меня на руках Бекка, так что я сказал, что у нас тут кризис, и аварийная ситуация, и диабет. – Он ухмыляется: – Зацени, я придумал про диабет, так что меня впустили, а потом я целую вечность стоял и звонил, боже, как же хорошо, любимая, наконец-то, наконец-то, вот же черт, какой кошмар, но теперь мы, во всяком случае, вместе.

Я пью розе и листаю страницы в телефоне, он рассказал про видео, какие-то кадры, куча слухов о нем и его бегстве, как он это называет, но я не нашла ничего особенного, да и бо́льшая часть найденного выложена много часов назад, а ночью в топ вышли уже другие новости, пожар распространился на центральные части Оре и Дуведа, там полыхает конференц-центр, норвежская горнопехотная дивизия ночью перешла границу для оказания помощи, но появилась угроза распространения лесного пожара сразу в нескольких областях Норвегии, а из-за сильнейшего таяния ледников этим летом к ней добавилась угроза оползней в Хардангервидде[59], обвал близ горнолыжного курорта Гейло разрушил дорогу, туристический автобус упал с горного шоссе, и теперь опасаются, что сорок два его пассажира погибли, из них по меньшей мере восемь шведов; Грязный Дидрик – теперь уже yesterday’s news[60], да и по большей части это всего лишь шутка, если честно.

– О чем… о чем ты вообще думал?

Он отпивает глоток пива и отирает рот тыльной стороной ладони, с трудом сдерживая отрыжку. Потом оглядывает террасу:

– Неплохое местечко. Как получилось, что ты живешь тут у него?

Я передергиваю плечами:

– Вообще-то я почти не знаю Андерса, пересеклись с ним на одной тусовке, он спросил, не хочу ли я снять его квартиру на июль-август.

– И он что, просто разрешил тебе тут пожить?

Голос грубый и злой, Дидрик явно устал, но я замечаю, как он все же пытается сохранить нейтральную интонацию, никаких намеков, каким-то образом это меня задевает – спроси уж прямо, слюнтяй.

– Он собирался попутешествовать, сходить на теннис в Париже и Лондоне, а потом отправиться куда-то на яхте, кажется, или еще что-то, я уж не знаю, наверное, хотел сделать кому-нибудь хорошо.

Дидрик кивает и ничего не произносит, а меня даже это раздражает почти до безумия, как будто мне надо объясняться, как будто мне надо было сидеть тут, и что – беречь себя, что ли, ради него – можно подумать, я не имею права завести себе друга или любовника, да хоть групповую оргию замутить со случайными мужиками из интернета, если мне того захочется, а что меня раздражает БОЛЬШЕ всего, так это то, что раздражение продирается, прогрызается и проталкивается сквозь совсем недавно владевшее мной приятное ощущение, сквозь пуховое покрывало спокойствия, пустоты, ожидания сродни тому, что овладевает ребенком, который знает, что самый большой подарок под елкой точно его.

– Ты мне так и не ответил больше, – говорю я и сама слышу, как немного запинаюсь. – О чем ты думал? Не хочешь рассказать, что случилось?

– Не волнуйся, – произносит он неестественно сдержанно. – Завтра же я уйду, надо просто где-то отдышаться немного.

Я вздыхаю:

– Дидрик, прошу тебя, не злись. Но я должна понимать, что происходит.

Малышка – Бекка, так ее зовут, я видела фотографии, но не очень-то следила, не знала, что она уже такая большая, почему-то мне казалось, что она все еще маленький розовый комочек, который лежит и вопит; когда он выложил ее фотографии, я сказала себе, что теперь все по-настоящему кончено, он завел третьего ребенка с женщиной, про которую говорил, что больше не любит и собирается оставить, наконец-то все закончилось, – Бекка крутится, похныкивает, лежит, как все малыши во сне: вытянулась на спинке, ножки широко расставлены, а маленькие пухлые ручки раскинуты, словно повторяя форму креста. Она совсем голенькая, только между ног он продел ей полотенце вместе подгузника.

– Я бросил Каролу, – медленно, на выдохе, произносит Дидрик. – Дело сделано. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти сюда. Но теперь я здесь.

Он с тяжелым вздохом склоняется к стоящей на полу сумке, расстегивает молнию на ней, достает упаковку таблеток и выдавливает с шуршанием две штуки. Цитодон.

– Рана адски болит, – бормочет он. – Вот, дали болеутоляющее.

Запихивает таблетки в рот и запивает пивом, морщится.

Я молчу, слов не подобрать, но Дидрик продолжает говорить, кажется, он подготовил небольшую речь: шепчет, что все потерял, дети пропали, карьера рухнула, он пришел ко мне «с пустыми руками, все, что у меня есть, – это моя любовь к тебе, необузданная страсть, отчаянная тяга к тебе, Мелисса, все, что у меня есть, – это надежда, что ты захочешь быть со мной».

Именно о таком я думала, о том, как он перестанет скрывать свою беззащитность, о том, как взрослый мужчина с деньгами, властью и статусом будет вести себя передо мной, как трясущийся школьник, как приставучая сучка, будет стоять на коленях и молить о любви. Посмеет быть жалким лузером. Глазки кокер-спаниеля в окружении сеточки тонких морщинок.

– Там, на севере, был такой дурдом, – хнычет он, – до сих пор сложно осознать, Зак и Вилья пропали, а теперь я и до Каролы не могу дозвониться, слишком много всего сразу навалилось, пожалуйста, позволь нам с Беккой остаться на время, я знаю, что тебе хочется вышвырнуть меня, но позволь нам просто… я имею в виду, что… я не могу… просто переночевать, если можно, пожалуйста, пожалуйста, я знаю, что я…

– Два с половиной года прошло, – отвечаю я. – Два с половиной года с тех пор, как ты сказал, что хочешь жить со мной. Два с половиной года с тех пор, как ты оставил меня.

– Хотя я тебя никогда не оставлял.

Я смотрю на него вопросительно.

– И я этого стыжусь, – добавляет он. – Стыжусь того, что слежу за тем, что ты делаешь, все время тебя гуглю, слушаю каждый подкаст с тобой. Того, что знаю, какую музыку ты слушаешь во время пробежек, в какие кафе ходишь и что там заказываешь, какие приложения используешь, какие сериалы смотришь по ночам, если не можешь уснуть. Стыжусь, потому что знаю: твоей маме становится все хуже из-за рассеянного склероза, а ты навещаешь ее все реже, когда же бываешь у нее, то помогаешь ей решать кроссворды, судоку и складывать головоломки, самые простые, рассчитанные на детей.

Речь его становится все более невнятной.

– Я стыжусь того, что никогда так и не смог отпустить тебя, стыжусь, что не проходит и дня без того, чтобы я не вообразил себе, какой была бы наша жизнь, если бы мы были вместе. Я стыжусь своей печали, того, что она не убывает, стыжусь тех мгновений, когда думал, что готов пожертвовать чем угодно, семьей, Беккой, всем, что имею, ради возможности проснуться рядом с тобой; пожалуй, это все, чего я, собственно, хочу, – проснуться утром и быть с тобой.

В ноздре у него большим пузырем надувается сопля.

– Заснуть и… проснуться, и… ты все еще рядом.

Губы дрожат от плача. Вся ситуация настолько сказочная и долгожданная, прекрасная, омерзительная и абсурдная одновременно, что мне хочется прокрутить ее вновь, разлогиниться из нее, положить ее экраном вниз, как будто это все происходит не со мной.

«О Дидрик».

– Я стыжусь того, что до сих пор настолько влюблен в тебя, Мелисса. Наверное, именно этого. Стыжусь любви.

– Любимый, – шепчу я, смакуя слово, словно пропуская сквозь свое тело. – Ах ты мой любимый.

Я встаю с кресла, иду и сажусь подле него, он пахнет грязью, дымом и немного пивом, мускулы торса стали меньше, чем я помню, у него появилось брюшко и сиськи там, где раньше хотя бы можно было дорисовать наличие кубиков пресса после сахарного детокса и шестнадцатинедельной программы тренировок; он плачет, а я утираю слезы на его лице, красиво, когда он плачет, красиво, когда я утираю его слезы.

* * *

«Как там сегодня дела у моей красавицы Мелиссы Станнервик? – пишет DrSverre74 и прикладывает к сообщению фотографию, сделанную у него на пристани: солнце блестит в волнах, старое деревянное суденышко, которым он так гордится и которое именует «Петтерссоном»[61], с колышущимся на ветру шведским флагом на заднем плане, бледность мясистого члена контрастирует с загорелым животом. – Думаю о тебе, красавица».

Я фыркаю от смеха и сбрасываю сообщение. Эй, куда подевались всякие там с добрым утром?

Девять часов. Капучино, круассан. Я сижу с компьютером за высоким барным столиком в углу у окна – мое излюбленное местечко, – достаточно укромное, оно дает возможность наблюдать за тем, что происходит снаружи. Из динамиков льется приятная музыка, два хипстера средней степени привлекательности сидят каждый за своим столиком, уткнувшись каждый в свой компьютер, пара американских туристов в возрасте – у него пузо, как надутый воздушный шар, у нее губы выпячены, как у утки, – рассматривают туристическую карту и громко обсуждают замки, церкви и музеи. По улице проходят те, кто дарит этому городу его пульс: уборщики, которые подбирают мусор и разбитое стекло, оставшееся после вчерашней демонстрации, любители утренних пробежек, которые зигзагом огибают кучи брусчатки и разломанного асфальта; мимо бесшумно пролетают электровелосипеды, электроскутеры и электрокары, хорошенькие дошколята идут гуськом на экскурсию, блондинчики, брюнеты, темненькие, все держатся за ручки. Прямо как на вывеске над барной стойкой, выведенной веселеньким шрифтом:

«ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ЧЕРНЫЕ, ЛАТИНОСЫ, МУСУЛЬМАНЕ, ИУДЕИ, БУДДИСТЫ, ХРИСТИАНЕ, АТЕИСТЫ, ГЕИ, ЛЕСБИЯНКИ, ТРАНССЕКСУАЛЫ, НАТУРАЛЫ И ШВЕДЫ. И У НИХ ЭТО ОТЛИЧНО ПОЛУЧАЕТСЯ!»

Не идеальное общество, совсем нет, но общество, которое стоит защищать. Может, за это я и люблю полицейских? За то, что они, если что-то происходит, встают между нами и варварским миром?

Кофе остыл, я почти не притронулась к чашке. Думаю о Дидрике с ребенком, которые сейчас там, наверху, лежат в кровати. Мы проспали несколько часов на диване на крыше, но проснулись с появлением первых лучей солнца, он вдруг заволновался, взял кое-что из одежды в шкафу – белую рубашку и дизайнерские джинсы, в которые едва влез, – и отправился в город. Малышка пробудилась, как только он ушел, и стала кричать, она ныла и рыдала, все ее маленькое тельце сотрясалось, я пыталась утешить ее, похлопать, обнять, показать видео на телефоне, но она, кажется, вообще не обращала на меня внимания. Я никогда раньше не ухаживала за таким маленьким ребенком, так что стала кричать на нее, потом и сама расплакалась, а дальше у меня скрутило живот, как обычно бывает, и я поскакала в туалет, держа ее на руках, сидела там, справляясь с диареей, из меня текло, а Бекка вопила, вопила, вопила, это напомнило мне мою летнюю подработку в доме престарелых и еще то, как у Витаса случился очередной приступ гашишного психоза, я вспомнила, что где-то читала, будто ребенка можно опустить в ледяную воду, чтобы успокоить, взялась было за кран, но тут вернулся Дидрик с целой охапкой детской еды и подгузников, и только тогда я заметила, что с меня пот течет ручьями; я попыталась сказать ему что-то злое и укоризненное, но из меня вырывались только какие-то всхлипывания, а он крайне удивился на это: «Да меня не было-то всего двадцать минут…»

Поев, покакав и срыгнув, она отрубилась как убитая, а он улегся рядом с ней на большую кровать в мастер-бедрум[62], так что я пробралась тихонько к его сумке и быстренько заглотила две оставшиеся таблетки цитодона – так ему и надо, раз бросил на меня своего младенца.

В холодильнике, кроме молока, йогурта и масла, вообще ничего нет, я, пожалуй, рассчитывала, что он купит нам чего-нибудь вкусненького на завтрак, но он ничего нам не купил, затарился только массой добра для дочки, поэтому я отправилась вниз перекусить в своей любимой кафешке.

Я всегда любила утренние часы, кристально чистые мысли, пока дневная суматоха не проест мозг. Иногда я задаюсь вопросом, как бы все сложилось, если б я послушалась советов учителей и продолжила учиться, поступила на юридический или еще куда-нибудь в том же духе? Тогда я стала бы амбициозным сверх меры прокурором или звездным адвокатом, я бы обожала являться на работу к половине шестого, чтобы успеть полностью подготовить дело к девяти, когда начнут подтягиваться все остальные; темный костюм в тонкую светлую полоску, очки, волосы собраны в пучок, в общем, «лук» стервозной училки. Утро для меня – лучшее время суток. В это тоже никто не верит.

Детские крики заставляют меня поднять глаза. Прямо напротив окна стоит девушка лет двадцати в черном хиджабе и драном платье не поддающегося описанию буро-черно-зеленого оттенка, рядом с ней магазинная тележка, в которую сложены полиэтиленовые пакеты и алюминиевые банки, там же на грязном спальном мешке верещит голый младенец. Девушка с трудом становится на колени и вытаскивает из тележки кусок замызганного картона, несколько ламинированных фотографий и пустую банку для подаяния, в которой некогда был креветочный майонез. Двое детей постарше робко усаживаются рядом с ней, у мальчика угольно-черные засаленные волосы, на девочке хиджаб такого же цвета, как у матери, на короткое мгновение она оборачивается и смотрит прямо в окно, взгляд испуганных карих глаз встречается с моим.

– Вот черт, – шепотом выругиваюсь я и отворачиваюсь; желая сконцентрироваться на чем-то другом, зажмуриваюсь на секунду.

«Почему же?»

Мысль пронзает меня, как нечто освежающее с мятным вкусом, я немедленно записываю ее.

«Ты видишь мать, которая попрошайничает на улице вместе с детьми, думаешь: “вот черт, какая несправедливость”, но почему же?»

Я смотрю сквозь окно вниз на скрюченную спину, на затылок, застывший в стыдливом поклоне над мольбой, безграмотно накорябанной темно-зеленым фломастером на обрывке картона.

«Откуда тебе знать, что она не получает удовольствия от того, что попрошайничает? Чем она занималась, прежде чем попасть в Швецию? Может, была секс-рабыней в исламистской террористической секте? Или женой девяностолетнего старика, который ежедневно измывался над ней? Или она жила, голодая, с детьми на руинах войны, как все остальные? Откуда тебе знать наверняка, что нынешнее ее положение не есть для нее царствие небесное? Возможность находиться в стране, где она вольна попрошайничать и копаться в мусоре?»

Подходит официантка с тарелкой и ставит ее передо мной, это какой-то полезный салат с авокадо, маракуйей, фетой и нежирным прошутто, присыпанный мелкими листиками, скорее всего тайским базиликом.

«Хотела бы я сидеть как она? Совершенно точно нет. Но с каких пор это аргумент? Я делаю массу такого, что у других женщин на земном шаре вызвало бы отвращение, – ем бекон, пью алкоголь, сплю с незнакомыми мужчинами, которых цепляю в интернете, сидя на унитазе».

Пробую кусочек авокадо, оно идеально спелое, еще чуть-чуть – и было бы как пюре, ощущаю легкие нотки лимонного сока и хлопьев морской соли.

«Зачем постоянно считать, что всем хочется того же, чего и нам? Ведь вполне возможно, что беженке, которую ты видишь перед собой, нравится этот город, нравится сидеть по утрам и вдыхать свежий скандинавский воздух; возможно, это увлекательнейшее приключение, о котором она мечтала всю свою жизнь, возможно, именно сейчас она счастливее, чем ты или я были когда-либо в жизни?

Смысл в том, что мы с тобой не знаем этого. Ни я, ни ты».

Я отрываю руки от клавиатуры и обхватываю обеими ладонями кофейную чашку, смотрю в окно, стараясь быть женщиной, которая полностью сфокусирована на деле, не тыкает бесцельно в телефон, не зависает в интернете часами и не нуждается в игле общественного одобрения, я существую здесь, я в моменте.

Я пишу:

«Эта книга по большей части будет рассказывать обо мне самой, о том, как на меня повлияло все, что я вижу вокруг себя. Моя мамуля живет в доме престарелых, с самого начала пандемии и до сих пор там действует масса всяких ограничений, повсюду обязательно быть в маске и одноразовых перчатках. Она обожает возиться с кошками, но ей нельзя держать кошку. Она очень любит кока-колу, но ей нельзя пить газировку. И ей можно есть только вегетарианскую пищу. Администрация региона ссылается на климатическую политику. Неужели наши старики, проработавшие всю свою жизнь, не заслуживают хоть изредка небольшого кусочка говяжьей вырезки?!»

Я понимаю, что с нашей последней встречи с мамой прошло полгода. Тогда я ездила домой на Рождество, заплатила за шикарный рождественский шведский стол в конференц-отеле, отвела ее туда, но она не стала ничего есть. Ни окорок, ни колбаски, ни тефтели. Ничего.

– Я тоже несу долю ответственности за планету, – сказала мама, нависнув над ходунками. Хотя еду уже приготовили. Хотя этих животных уже вырастили и зарезали.

Я пишу:

«Лучшее, что мы можем сделать, чтобы помочь другим людям, это отбросить эмпатию. Ведь в эмпатии всегда кроется высокомерие. Восприятие того, что твоя жизнь хуже моей, восприятие тебя как беспомощного, беззащитного существа, как жертвы».

Вознаграждаю себя глотком кофе.

Именно об этом я мечтала. Сидеть утром в одиночестве и давать волю мыслям. Философствовать. Мечтать. Творить. И сейчас я как раз этим занимаюсь. Мама напротив окна взяла ребенка на руки и начала кормить его грудью, зажмурив глаза на утреннем солнышке. Мальчик взял телефон и теперь сидит и листает в нем страницы, грязные пальчики водят по картинкам под стеклом, покрытым паутинкой трещин.

* * *

Я в своем girl cave[63], так я окрестила эту комнату; это меньшая (но все еще очень большая) из имеющихся здесь гостиных, единственная на этаже комната без окна, здесь темно и прохладно, из обстановки старый, сильно потертый и очень добротный кожаный диван, основательно забитый бар и большой телевизор с плоским экраном. Очаровательные и при этом прохладные кашемировые пледы, подушки и покрывала создают настоящий уют, мой собственный кабинет писателя, изолированный от шума террасы. Я не привыкла, чтобы у меня одной было столько места, в основном это, конечно, восхитительно и божественно, но иногда я переживаю приступы чуть ли не агорафобии, возникает ощущение приближающейся угрозы; как-то вечером я стала носиться по всей квартире и включать свет во всех комнатах, желая убедиться, что я здесь действительно одна.

А тут мое прибежище. Я в нем королева.

Не знаю, почему меня пригласили на то празднование Мидсоммара, меня часто куда-то зовут, но обычно это вернисажи, какие-то мероприятия, премьеры, а не что-то столь фееричное: на большом прогулочном кораблике, с нанятым персоналом, свежими орхидеями, доставленными на вертолете, устрицами и омарами, разложенными поверх больших ледяных горок, бутылками шампанского без фужеров, поскольку оно не для того, чтобы пить, а чтобы брызгать струей. Наверное, я просто случайно попала в какой-то список, получила какую-нибудь особую квоту. Я отыскала нескольких девушек, которых хоть немного знала, и мы с ними лежали на скалах, загорали и купались, море было фантастически теплое, хотя шел только конец июня.

Нет, я вообще-то не знала, кто он, имя-то я слышала, но оно не было связано для меня с каким-то знакомым лицом, да он и не представлял собой ничего особенного, просто загорелый мужик в хорошей спортивной форме с густой седой шевелюрой. Одни мужчины подчеркивают свой статус с помощью часов, обуви, солнечных очков, у других он просматривается в том, как они жестикулируют, как держат себя, как говорят и какими взглядами награждают окружающих. С ним же все было не так, он был молчалив, сдержан и не смотрел в мою сторону, одежда простая, но подобрана со вкусом: белые джинсы, белая рубашка, белые сандалии – все белое. Его статус ощущался в вакууме, который возник вокруг него, в окружавшей его ауре, девушки-модели в дизайнерских платьях и с огромными губищами, мужчины его возраста, но с брюшками позаметнее, одетые выпендрежнее и с более голодными глазами. Он же был просто весьма стильным, чуть сухопарый мужчина на шестом десятке, и я ничего не поняла, когда одна из девушек стала вдруг взволнованно шептать мне: «Черт, он идет сюда, я в шоке, он же легенда».

Сначала я думала, он хочет меня подцепить, потом поняла, что ему просто интересно пообщаться, он слышал один подкаст с моим участием, где я говорила о потреблении и трех «л»: люксе, либерализме и линии комфорта, и его мои идеи, похоже, сильно впечатлили. Потом больше ничего не происходило, он напился или накурился и свалил с несколькими русскими, а у одной из девушек нашелся трамадол[64], так что я поехала вместе с ней в город на моторке.

Но на следующий день со мной связалась какая-то женщина, представившаяся его ассистенткой, и спросила, не хочу ли я встретиться с Андерсом за ланчем, а когда я узнала, что мы увидимся здесь в его пентхаусе, то окончательно уверилась, что он пытается меня подцепить, и мне показалось почти унизительным, что он считает это таким плевым делом, потому из чистого протеста я надела свое самое уродливое нижнее белье – бирюзовые стринги с растянутой резинкой. Но он снова был невероятно милым, мы сидели на террасе на крыше, снова стоял восхитительный летний день без единого облачка на небесах; Андерс, похоже, имел желание только общаться и проводить со мной время, поданная еда была простой, но вкусной – салат с яйцами и тунцом, который, как выяснилось, он полюбил, пока жил в Монако. И снова, как тогда, на празднике, он сказал, что считает мои идеи захватывающими, но теперь это звучало как-то натянуто, будто он просто пытался очаровать меня, но делал это плохо, без особого интереса, как человек, которому никогда не приходилось прикладывать дополнительных усилий, чтобы кого-то очаровывать.

И я стала крутить в руках телефон, а потом сказала, что нам непременно надо сделать селфи, поскольку мой парень в свое время смотрел все его матчи по телику и в жизни не поверит, что я тут побывала, если я не представлю ему фотодоказательство: pics or it didn’t happen[65]. Он посмеялся и посетовал на то, что у меня такой старый парень, ведь в последний раз он участвовал в соревнованиях в 1992 году, сражался с Андре Агасси. Помолчал немного, прежде чем спросить, нравится ли мне его квартира, и, не дожидаясь ответа, поинтересовался, где я живу, а я выдала как есть – нигде. Он кивнул сочувственно и спросил, вот так вдруг, не хочу ли я пожить здесь остаток лета. Недель восемь-десять, пока он в отъезде. Поливать цветы на крыше, складывать почту стопочкой. «Платить ни за что не надо, само собой», – быстро добавил он, когда увидел ужас на моем лице.

Потом показал мне квартиру – две гостиные, гостевую комнату, комнату сына, ванные и кухню, всю из нержавеющей стали и с таким сияющим кафелем, какой бывает только в кухне, где никто ни разу ничего не готовил. Кивнув в сторону кухонных шкафов и холодильника, сказал, что здесь полно всякой еды, пива, вина и прочего, я могу брать что захочу. Напоследок отвел меня в комнату, которую сам именовал мастер-бедрум, – светлое чудесное помещение, по центру которого стояла гигантская кровать с изголовьем темного дерева, гардероб с зеркальными дверцами, здесь был свой балкон, а окна выходили на три стороны, даже в потолке имелось окно, которое тоже можно было открыть; он вдруг как-то смутился, даже оробел, и я подумала: «Ах ты старый сладкий папик, твою ж мать, будешь тут теперь скромнягу разыгрывать?»

«У меня только одно требование», – начал Андерс, а я заставила себя не отводить глаза и смотреть ему в лицо, что бы ни случилось, что бы он ни потребовал, решила для себя, что откажусь, а если все-таки соглашусь, то не буду потом этого стыдиться.

Его слова прозвучали настолько неожиданно, что я чуть не прыснула, это было похоже на какой-то причудливый пранк. Но он говорил совершенно серьезно, и я, конечно же, согласилась, это ведь была квартира мечты, и только рассказав Элле и Матильде и получив их реакции на свой рассказ, я осознала, насколько на самом деле омерзительные условия он мне выставил, но к тому моменту я уже въехала, все произошло невероятно быстро, а когда Элла с Матильдой пришли на новоселье, они просто завизжали, а потом полчаса ходили по дому и все продолжали визжать от восторга.

Но я никогда не сплю там. Первое же, что я сделала, получив от его ассистентки ключи и код сигнализации и наконец оказавшись в одиночестве в его пентхаусе на двести квадратных метров, – это собрала подушки и покрывала из других комнат и обустроила себе маленький girl cave.

После этого я проинспектировала шкафчик в ванной, а когда увидела пузырьки с оксиконтином, колени у меня подогнулись, я легла на пол и разрыдалась от мысли, как же я обожаю свою жизнь.

Проверяю сообщения на телефоне. «Как дела, красотка? Мечтаешь прогуляться и немного охладиться? Сижу эту неделю в одиночестве в Даларё, и мне та-а-а-ак классно в водичке». Цитодон начал отпускать, его действие проходит чересчур быстро, и я уже почти готова снять обнаженку и отправить ему, просто чтобы не остывал, но мне надо хотя бы попытаться снизить дозу, к тому же у меня в сумочке с субботы должны лежать резервные 40 миллиграммов, почти уверена, что они там есть и они мне все равно не понадобятся, я крепко сжимаю телефон в руке, зажмуриваюсь и стараюсь продышаться, чтобы прогнать тошноту.

Просто немного болел зуб, вот и все. Обычная зубная боль.

Черт, какая же я жалкая.

– Так вот ты где!

Дидрик стоит в дверном проеме с чашкой кофе, Бекка проснулась и лениво таращится на меня, в руках она держит желтую тряпочку, которая, судя по всему, зовется Снуфсик, а вонь от нее доходит аж до меня, малышка то ли сидит, то ли висит в переноске, имевшей некогда светло-серый оттенок, но теперь почерневшей от сажи и испачканной чем-то, что по виду и запаху сильно напоминает испражнения.

– Искал тебя. Черт, ну здесь и раздолье!

Он чешет себе пузо; одолжил из шкафа тенниску, такую белую, с маленьким воротничком, она настолько обтягивает его торс, что на талии выпирает валик живота, как раз между резинкой трусов и краем переноски.

– Не верится, правда? Что мы тут с тобой вдвоем? То есть именно в этом месте…

Я киваю:

– Да уж, не поспоришь. Я на такое не рассчитывала.

Вижу, что он ожидал от меня большего, не знаю, энтузиазма, энергии, эйфории, я сжимаю в руке телефон так, будто силюсь задушить котенка.

– Хорошие новости от Каролы, – произносит он, посерьезнев. – Вилья вернулась, и Зак нашелся, по какой-то непонятной причине он очутился в Хедемуре… Теперь нам с ней надо обсудить, как у нас все будет, с детьми там, домом и со всем прочим, в Даларне до сих пор дурдом, но когда-нибудь все устаканится и вернется к привычной рутине, и я переговорю с моим банковским менеджером…

Я отключаю внимание, пока он продолжает трепаться о будущем, в котором мы вместе снимем квартирку, трешку или, по крайней мере, двушку, его дети смогут хранить свое барахло в ящиках под кроватью, а неделя через неделю там будем только он и я, долгие завтраки, музеи и театры, у него, конечно, небольшая заваруха на работе после этого его бегства, но он уже направил письмо в профсоюз, да и как бы то ни было, у нас есть мы, и кому вообще нужна вся эта мещанская, разрушающая климат надежность, когда можно жить любовью и воздухом, а у меня в сумке-то не 40 миллиграммов, а 80, а то и все 160, вдруг вспоминаю я, точно, я же отложила на экстренный случай, а сейчас как раз такой. Он продолжает говорить, и через какое-то время мне начинает казаться, что я все это уже где-то слышала, и тут я вспоминаю, что это же из «Фрёкен Жюли»[66], финальный монолог, в котором Жюли предается безнадежной фантазии о том, как они с Жаном и Кристиной сбегут вместе и откроют гостиницу на озере Комо, такая же берущая за душу попытка сохранить оптимизм в беспросветной ситуации, и уже на середине монолога она сама начинает понимать, какая она наивная приставучая сучка, и между словами появляется все больше многоточий. Я писала в школе сочинение по «Фрёкен Жюли», это была моя любимая сцена, учительнице ужасно понравилось, что я такая продвинутая, и она сделала так, чтобы я села на автобус и отправилась в Стокгольм посмотреть спектакль, когда его давали в «Драматене»[67], она, кажется, оплатила мне поездку из своего кармана, меня считали большим дарованием, мне светило высшее образование – никто теперь даже не верит.

Меня тянет рассказать об этом Дидрику, о том, как печально, когда любовь размывается и теряет свою движущую силу, превращаясь в убогую грезу, напичканную всякими штампами, но я чувствую, как начинает болеть живот, затем все тело, и как пот щекочет кожу у корней волос, к тому же он всегда так бесится, если его перебиваешь, обязательно скажет, что эта сцена отражает женоненавистнический пенисоцентричный безумный антисемитизм Стриндберга, и вообще, бывала ли я на Комо или хоть где-нибудь в Италии, потому что он-то, разумеется, бывал.

Вместо этого я тихо спрашиваю:

– Сколько ты тут пробудешь?

Он сейчас как раз говорит что-то о своем пенсионном фонде и о возможности начать раньше срока использовать часть капитала, он, кажется, и не слышал меня, я повторяю свой вопрос немного резче.

Бекка морщится и маленькой ручонкой трет глазки.

– Ей нужно поспать, – мягко произносит Дидрик. – Пойдешь с нами в спальню?

Я захлопываю компьютер, мы идем в другой конец огромной квартиры, в мастер-бедрум, где светло и просторно благодаря открытому потолочному окну, свежий воздух проникает через балконную дверь, теперь, когда его дочка уже не такая красная и зареванная и не кричит больше, а похожа скорее на теплого и усталого человеческого звереныша, сладко пахнущего искусственным молоком, проявляется нечто жутковатое и вместе с тем умилительное в том, как он возится с ней, достает соску, быстро меняет подгузник, его пальцы летают вокруг голого младенца, гладят, чистят, похлопывают попку в памперсе, так что маленькое трепещущее существо постепенно успокаивается.

Я знала, что встречаюсь с папашей, но его дети были лишь картинками из его новостной ленты, выдуманными существами, он редко говорил о них, и даже если я знала – надеялась, – что в один прекрасный день стану им мачехой или бонусной мамой, запасной мамой, или как там это теперь называют, это было все равно что смотреть на открытку и представлять себе пляж, а не взаправду: копить деньги, бронировать билеты и отель, лететь, втиснувшись в самолетное кресло, а потом добираться до места и отряхивать с кожи между ягодицами липкие песчинки, от которых никак не избавиться.

Но теперь она спит между экзотических египетских хлопковых простыней в огромной кровати престарелой звезды большого тенниса. Нажатием кнопки на пульте Дидрик опускает гардины, закрывает и занавешивает потолочное окно, потом другим пультом включает кондиционер, скоро в комнате становится прохладно, темно и хорошо, он остается лежать рядом с маленьким полуголым тельцем, прижавшись губами к покрытой пушком коже, похлопывает дочку и шепчет, укачивая, песенку, которую я смутно вспоминаю, это что-то из старых фильмов по Астрид Линдгрен, которые мама показывала мне на дисках, взятых в библиотеке.

Потом мы с ним выходим на балкончик при спальне и располагаемся на нем, балкон, разумеется, меньше террасы, зато интимнее, металлические стулья с ажурной спинкой и стол в изящном французском стиле заставляют вспомнить старые черно-белые фильмы, снятые в Париже или Риме, тайное любовное свидание в уютном маленьком бистро, купание в фонтане, голубей, вспорхнувших в сумерках над пьяццей. Там, внизу, по улице через перекрестки мчатся две полицейские машины и одна пожарная, в отблесках их мигалок проходит новая демонстрация, спонтанно собравшаяся народная масса направляется к посольству США, а может, Китая, не совсем понятно, возможно, и к обоим, они же находятся на одной улице; внизу проносятся новые полицейские патрули, пожарные и «Скорая», а здесь, наверху, на уровне крыш, вой сирен и мигание проблесковых маячков сливаются с неумолкающим городским шумом, музыкой из уличных кафе, блеском воды, шпилями церквей, замком, туристическим автобусом кричащих цветов с грохочущей звукоусилительной аппаратурой, а еще с людьми, люди повсюду, бродят по тротуарам, пересекают перекрестки, и временами, даже довольно часто, я мечтаю о том, чтобы жить в небоскребе, настоящем, таком, какие бывают на фотографиях Нью-Йорка или Дубая, хотя и так тоже хорошо, прохлада из спальни овевает нас, просачиваясь сквозь тонкие белые гардины.

– Им бы лучше к зданию телевидения, – говорит Дидрик. – Предательство медиа перевешивает все остальное. Почему экологии не посвящают целый раздел в каждом выпуске новостей, например, в смычке с прогнозом погоды? Почему проблема климата не стала главным вопросом в любых политических теледебатах, начиная с восьмидесятых?

– Сколько ты тут пробудешь?

– В Швеции общественность оказывает огромное доверие государственному телевидению и радиовещанию, – продолжает он и размеренно кивает в такт собственным словам. – Если бы они приняли на себя груз ответственности и информировали население, возможно, наша энергетическая система выглядела бы сегодня несколько иначе. Это совершенно точно нужно учитывать.

– Дидрик? Сколько ты тут пробудешь?

Вокруг рта у него собираются жесткие морщинки.

– Можем уйти, как только она проснется, если хочешь. Нет проблем.

Я вздыхаю, стискиваю зубы, подавляю порыв выскочить и схватить сумочку.

– Прошло больше двух лет. Ты даже не спрашиваешь, как я их провела, просто врываешься сюда с младенцем, сеешь хаос, когда я пытаюсь…

– О’кей, – рявкает он. – О’кей. Расскажи, Мелисса, как ты их провела.

Солнце сместилось, и его первые лучи начинают просвечивать сквозь жидкую шевелюру Дидрика, падают прямо на израненный череп, он словно просвечивает. Мы сидим молча.

– Я скучала, – произношу я наконец. – Очень сильно, в общем. И… размышляла.

Снова эти глазки кокер-спаниеля. Черт.

«Я должна рассказать, – думаю я. – Должна. Вдруг он мне поможет».

– И еще у меня, типа, зубы болели, – продолжаю я ровным голосом.

Он вскидывает брови:

– Зубы? Вот черт, это и правда больно. У Бекки скоро зубки начнут резаться, это почти самое неприятное, что бывает с грудничками, Вилья вопила и не спала несколько недель подряд, мы чуть с ума не сошли и… – он с улыбкой косится на меня, – ну да ладно, а у тебя чего зубы разболелись, конфет много ела, что ли?

Я мотаю головой:

– Нет, короче, никаких дырок, ничего такого, у меня была трещина на зубе. – Я стараюсь поточнее показать у себя во рту. – Вначале казалось, ничего страшного, но через несколько месяцев появилось неприятное ощущение, когда я ела мороженое или пила кофе, там, типа, как ныло, а потом чувствительность стала постоянной, и в конце концов мне стало безумно больно.

Я говорю все быстрее, чувствую, как подступают слезы, пот, ощущение приближающейся диареи, вот блин.

– Это был такой мрак, – продолжаю я, – хуже, чем ты можешь себе представить, и вот тогда я пошла к зубному, но врач хотела выдрать зуб, а это испортило бы мне всю внешность, плюс у меня тогда накопилась куча долгов, и денег на новый зуб вообще не было, а боль переросла в какой-то непрерывной чертов ночной кошмар, я не могла ни есть, ни пить, ни спать, вообще ничего.

У Дидрика очень сочувствующий вид.

– Бедняжка Мелли, звучит ужасно. С таким дерьмом сложно совладать… Тебе надо было дать о себе знать…

Он собирается добавить еще что-то, но из-за покачивающейся гардины слышится прерывистое хныканье, Дидрик резко встает и выходит; она не проспала и получаса, хотя, как он успел объяснить, дневной сон должен длиться не меньше полутора часов, если мы хотим как-то наладить ей суточный ритм, я слышу слабое бормотание и гуканье и думаю, что любовь, она там, внутри, а то, что здесь, снаружи, это что-то другое, даже и не знаю что.

* * *

Сумочка пуста, я перетряхиваю ее, роюсь, швыряю об стену и опускаюсь на пол. Оксик закончился, а запас в ванной подошел к концу еще несколько недель назад.

Беру телефон. DrSverre74 опять написал, как будто знает, ну конечно, знает, это же вроде как его работа – держать все под контролем.

«Привет, моя красавица Мелисса, я тут застрял в штиле с негнущимся уродцем (хе-хе) и думаю о тебе, красотка! Вот было бы замечательно искупаться тут с тобой нагишом. Как дела, тебе, случайно, не нужен вскорости новый рецепт? Вечером буду за компьютером, с радостью тебе его пошлю».

Я быстро пишу ответ, но стираю, как только вижу, что он офлайн, его не было в Сети около часа, это Дидрик меня задержал со своей фигней, и я не успела ответить, а теперь еще несколько часов может пройти, пока он объявится снова, я всхлипываю, это так кошмарно, это как задыхаться, не хочу – не хочу – не хочу.

Тыкаю в телефон, ощущая отчаяние, буквально захлестнувшее меня. Мой предыдущий пост собрал 32 459 лайков, я пялюсь в экран, почти парализованная этим числом. Пост не просто рванул, он оказался настоящей торпедой. Конечно, у меня имелись кое-какие ожидания, конечно, мне было любопытно, как воспримут новость о моем книжном проекте. Но больше 30 тысяч лайков? А к ним комментарии, сообщения, запросы от прессы, предложения о сотрудничестве, агент стриминговой платформы хочет прикинуть насчет телеформата; я не в силах сопротивляться – пальцы сами тянутся проверить, – смотрю свой счет, и сим-салабим, деньги хлынули потоком, они текли всю ночь и все утро, там больше, чем я обычно за месяц от фанатов получаю.

Глаза увлажняются, меня переполняет гордость, что может быть прекраснее, чем готовность простых людей, которых я никогда не встречала, раскошелиться, чтобы поддержать именно меня, мои идеи и мои проекты. Мои мечты. Это помогает немного подавить состояние ломки, я выхожу на террасу, ложусь на диван и начинаю набрасывать черновик новой публикации, в которой выражаю гигантскую благодарность, но стираю все, не написав и нескольких слов, благодарность слишком велика, чтобы выразить ее словами или типа того, к тому же, наверное, не все еще успели послать, что хотели. Лучше пусть повисит еще несколько дней как есть.

Дидрик выходит на террасу, глаза красные, на руках у него Бекка, он ест черничный йогурт из крохотной баночки, собственно, сейчас это все, что осталось съестного в моем холодильнике. Прошел час, он, должно быть, уснул там с ней.

– Нам надо… – он смотрит на меня. – Или мне интересно бы… Там новое видео появилось.

Я его уже видела, Матильда мне сразу ссылку на него отправила. Оно с камеры наблюдения в поезде, звука нет, но видно, как он стоит полуобнаженный, держа в руке топор, ребенок пристегнут к нему в переноске, он угрожающе надвигается на кондуктора, в редакции лицо Бекки сделали размытым, но черты Дидрика видно очень хорошо.

– Что теперь будет, как думаешь? – спрашиваю я и сама поражаюсь, насколько спокойно это звучит.

– Ну, наверное… заявление в полицию или еще что-то, не знаю, или пройдет незамеченным, сейчас столько всего творится, слышала про Малунг? И про людей, которые были в конференц-центре? Полное безумие.

– Действительно, – отвечаю я, – полное безумие.

– Это был такой, знаешь, пожарный топорик, – мямлит он, щурясь от солнца. – Им в случае необходимости можно разбить стекло. Люди бы умерли в том поезде, я не то чтобы бегал там и топором размахивал, как в каком-нибудь дурацком ужастике, это был просто инструмент. Подумали бы, что есть вещи и похуже, чем разбитое кем-то стекло в поезде, о них и стоит сейчас беспокоиться.

– А может, именно об этом сейчас и нужно беспокоиться, – слышу я собственный голос.

– О чем же?

– Я только хочу сказать… Ну, что пожар, или наводнение, или шторм, или еще что-то такое – это же на самом деле природа испытывает наше общество. Испытывает нас, смотрит, функционируем ли мы как надо. Можем ли мы придерживаться правил, которые сами установили. Порядок во всем. Keep calm and carry on[68].

Дидрик чешет рану на голове, собирается что-то сказать, но лицо его искажается:

– Боль адская. Ты не видела мое болеутоляющее? Помню, оно где-то тут лежало.

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею, если честно.

– У меня, разумеется, есть рецепт, – с зевком произносит Дидрик. – Но так неохота идти в аптеку за таблетками. Тем более теперь, когда меня могут узнать на улице и все такое.

– А вы разве не собирались уходить? – спрашиваю я и усилием воли заставляю себя расслабиться. – Или что теперь?

– Вообще-то я собирался… может, в отель, вот только… – Он тянет, подбирая слова: – Я проверил счет, и, похоже, что…

– Без проблем, – быстро отвечаю я. – Можете остаться, оба. Все в порядке. Даже здорово, если кто-то составит мне компанию.

Бекка теперь оживилась, она настороженно улыбается мне, тянет вверх маленькую пухлую ручку, пытаясь ухватить его за подбородок. Внезапно она вся съеживается, тельце начинает дрожать в его объятиях, как перышко. Маленькое личико краснеет, становится сосредоточенным, смесь удивления и сверхчеловеческого напряжения, выглядит это почти пугающе.

А потом появляется запах. Вонь.

– Нам нужно купить другие подгузники, – говорит он и гладит дочку кончиками пальцев по спине, пока она тужится, морщась и гримасничая. – Те, что я ночью купил, ей малы, она подросла за лето, просто, блин, уследить за этим не успеваешь.

– Я схожу и куплю, – предлагаю я и добавляю, как бы на выдохе: – Твое лекарство тоже могу захватить, если одолжишь свое удостоверение личности.

– Ох, спасибо тебе, как мило, – отвечает он и, позевывая, вытаскивает из красной детской сумки водительские права. – А можно я возьму еще того йогурта? Он такой вкусный оказался.

– Бери, конечно. Все мое – твое.

* * *

Я иду в большой универмаг через парк, обсаженный сакурой, и улыбаюсь воспоминаниям о той зиме, когда только переехала в Стокгольм, о деревьях в розовом цветении, вообще говоря, получилась восхитительная история, я частенько ее рассказывала во время своих выступлений, и она с каждым разом становилась все лучше. Мои старые друзья, как всегда, невероятно красивы, они раскинули у меня над головой свой шатер, сегодня их листья желтого и ржаво-красного цветов – осень на пороге.

Шуршащий блистер с таблетками в кармане – настоящее сокровище, тонкие слои пластика и фольги дают ощущение счастья, стоит только сунуть руку и дотронуться до таблеток, убедиться в их наличии, как меня охватывает радость и спокойствие. В аптеке заартачились и согласились на самую маленькую упаковку для Дидрика, ту, в которой шестнадцать таблеток, но можно же потом еще купить, к тому же DrSverre74 всегда подстрахует, все в порядке, я взяла себе всего две штучки, там еще куча осталась!

В детском отделе на самом верхнем этаже тихо и пусто. Я здесь никогда не бывала, пожалуй, я в принципе ни разу в жизни не покупала детскую одежку, понятия не имела, что она бывает разных брендов, миленькая розовая кофточка от Ральфа Лорена, платьице от Гуччи, охренительно хорошенькие шмотки французской марки под названием «Пти Бото», я такой и не встречала раньше, крохотные беленькие шелковые носочки, я сдерживаюсь, чтобы не захихикать от умиления, глядя на все это, блин, сколько же удовольствия от детей.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Симпатичная темнокожая девушка в безупречно белой блузке и черных джинсах, красивые губы накрашены красной помадой, лоб и кожа под глазами изящно выделены хайлайтером.

– Нет, я просто смотрю… хотя вообще-то мне нужно купить немного одежды. На девочку четырех месяцев.

Широкая улыбка, красивые белые зубы.

– Замечательно, это для вашего ребенка?

Я неуверенно киваю, немного разочарованная тем, что она меня не узнала.

– Именно.

– Ищете что-то особенное? Потому что мы буквально только что получили совершенно обворожительное…

– Нет, мне скорее… всякой разной одежки. Чтобы ей хватило на три-четыре дня.

– Вы куда-то едете?

Я начинаю немного ерзать.

– Никуда не едем. Ей просто нужно.

На несколько секунд воцаряется тишина, в красивых глазах с накладными ресницами вдруг появляется растерянность, мне до этого казалось, что она немного старше, но теперь даже сквозь слой макияжа я замечаю, что она на самом деле моих лет, для нее привычно очаровывать богатых старушенций, у которых недавно появился внук или внучка, или флиртовать с парами среднего возраста, которых пригласили на крестины, а я в шлепках, потертых джинсах и застиранной черной майке не укладываюсь в привычную схему.

– Здесь у нас в основном представлены эксклюзивные марки, – неуверенно начинает она. – Если вам нужна базовая одежда, лучше поискать… – смуглые пальчики с покрытыми серебристым лаком ноготками делают неопределенное движение куда-то вдаль, вниз, – где-то еще.

– Был пожар, – произношу я, не задумываясь. – Мы попали в тот лесной пожар в Даларне, все наши вещи пропали. Она сейчас с бабушкой осталась, а мне нужно раздобыть новую одежду.

Лицо вдруг оживляется, словно я нажала на кнопку, на нем появляется сестринская мина изумленного сострадания, худенькая ручка скользит к губам, так обычно делают в высшем обществе, когда смеются или изумляются до глубины души.

– Ах, неужели! Милочка, с вами-то как? Где вы сейчас?

– Со мной все хорошо, – вежливо отвечаю я. – Мы остановились в гостинице. Все себя хорошо чувствуют, как я уже сказала, но нам сейчас нужно купить немного одежды.

– Но вы же в любом случае получите какую-то выплату по страховке, так ведь? Я только что смотрела в новостях: маловероятно, что все получат полностью причитающуюся сумму, больше полумиллиона домов пострадало, чиновник по связям с общественностью сказал, что они не смогут выплатить так много, государство должно включиться и помочь покрыть расходы, как было в пандемию.

Я не отвечаю, а просто прохожу мимо нее и углубляюсь в магазин, она следует за мной по пустому отделу, на ходу прихватывая несколько вешалок, я останавливаюсь напротив стойки «Бёрберри» и разглядываю хорошенькие юбочки и платьица в бежевую клеточку, там есть и мягкие игрушки, и мягкие одеяльца, мне хочется взять все, я хочу все.

– Какой-то полный дурдом творится, – полушепотом продолжает продавщица. – У моего папы фирма по экспорту в Нигерии, он торгует рыбой, но ему придется продать предприятие и переехать сюда, потому что рыба кончается, сардины стали вполовину мельче, чем раньше, поскольку планктона нет, так говорят.

Я пожимаю плечами:

– Хорошо, что я не ем сардин. Или планктон.

Она смотрит на меня в замешательстве:

– Но это же влияет на многое другое – если не будет сардин, пострадают более крупные рыбы, и морские чайки тоже, и…

– Чаек я тоже не ем.

Мои пальцы ощупывают нежную ткань пледа от «Бёрберри».

– Не знаете, из какой это шерсти?

– Из какой… шерсти?

Вначале она мне даже немного понравилась, но теперь раздражает, сложно представить что-то хуже красивых людей, не наделенных интеллектом, обеспокоенное темное личико, надутые губки, неестественно шелковистые прямые волосы.

– Да, шерсти. Она любит играть с такими вот пледиками, но он должен быть из правильного материала.

Одно мгновение она словно смотрит сквозь меня. Потом морщинки разглаживаются, как будто шарик накачали воздухом.

– Должно быть, меринос. Или кашемир. – Последнее слово она произносит по-английски, cashmere. – Что-то из них. Мериносовая шерсть прослужит дольше, ее проще стирать, а cashmere, естественно, нежнее и теплее. – Она сладко улыбается: – Но они волшебно хороши, что один, что другой.

Я разгуливаю по магазину с двумя бумажными пакетами, набитыми фирменной одеждой с крутыми логотипами, – образ до того чудесный, что я заглядываю в отдел парфюмерии и прохожусь мимо кружевного нижнего белья, не чтобы что-то купить, а в основном ради того, чтобы продлить ощущение гламура. Потом быстро пробегаюсь по продуктовому, покупаю там подгузники, салфетки, заменитель молока, соски – он дал мне список, – после чего иду в отдел с маленькой хипстерской кафешкой, где вся стена уставлена большими банками с разными сортами кофе и чая, а рядом с ней устроена импровизированная кухня с японскими кухонными ножами, датским стеклом, португальской посудой, массивными разделочными досками из тика, дуба и акации и выставлены кофемашины, похожие на космические корабли. Когда я работала в том кофейном киоске, у меня все время было ощущение, что я нахожусь на шипящей, заполненной паром фабрике, но в этом пространстве на все эти агрегаты приятно посмотреть, они словно на выставке произведений искусства: чистые сверкающие поверхности из хрома и стали обещают тебе сладостные воскресные часы за городом, когда ты блаженствуешь в халате, а по радио передают какую-нибудь захватывающую и познавательную передачу, в духовке стоят круассаны – все как должно было бы быть в моей жизни с Дидриком, все как он мне обещал когда-то.

Я тоже смотрела его фотографии. Вначале чаще, в первый год, когда он только бросил меня, как какую-то порванную резиновую куклу. Там были Закариас и Вилья, их дни рождения и каникулы, а иногда его проклятая жена в купальнике и с этой ее довольной улыбочкой, и один раз попалась фотография, сделанная как раз в такое утро: загородный дом, расписанный вручную деревянный стул, две кружки латте с молочной пенкой сердечком – это я учила его рисовать пенкой, – миска со свежеиспеченными круассанами, и мне стало гадко и грустно, меня почти парализовало, и я подумала: «Черт побери, как же он надрывается».

Захожу на рынок, скольжу по залу мимо блистающего мрамора, кремовых кафельных стен, маленьких магазинчиков, где цены и сообщения об акциях написаны мелом на грифельных досках, как в старых кинолентах, повсюду барные стойки – тут теснится народ, пьет, болтает, а за стойкой мускулистые татуированные парни с ухоженными бородами режут колбасы, разделывают рыбное филе или же выкидывают на лед куски мяса и кур: вагю[69], указано на одном ценнике, иберико[70], аям цемани[71] – на другом; они достают больших склизких рыбин, здесь пахнет морепродуктами, сыром с плесенью, сырым мясом и свежим хлебом; я проталкиваюсь мимо группы мужчин в рубашках пастельных цветов, во весь голос обсуждающих цены на разные сорта омаров, я словно в Барселоне или Милане, не знала, что такие места все еще есть, что они тут были все это время.

Гейского вида официант с длинными бакенбардами улыбается мне, стоя у барной стойки, он кажется знакомым, наверное, виделись на каком-то мероприятии.

– Мелли? Помнишь меня? – он восхищенно улыбается, а в его подведенных глазах есть что-то собачье, он как будто машет хвостом. – Я всегда пишу комментарии к твоим сториз, я твой суперфан! Можно тебя чем-нибудь угостить?

Я радостно киваю и усаживаюсь за свободный столик, это именно то, что мне сейчас нужно: выпить бокальчик, потрепаться ни о чем, найти повод сразу не идти домой, я позволяю ему налить мне бокал шампанского.

– Ничего себе ударный шопинг, – воркует он. – Неплохо потрудилась! – Он заглядывает в пакеты: – Но у тебя же нет детей? Подарки кому-то приготовила?

Я с таинственным видом мотаю головой. Он подмигивает мне:

– Парень?

Я киваю:

– Типа того. Или не знаю даже.

– О, я такое просто обожаю, – мурлычет парнишка. – Кто он, как его зовут, где-как-когда?

Я пригубляю пузырящийся напиток и посмеиваюсь, в носу щекочет.

– Мы встретились много лет назад. Он подыскивал кого-нибудь для супружеской измены, а мне, наверное, надо было просто оторваться.

Сама не понимаю, почему вдруг начинаю откровенничать, я ведь совсем не знаю этого парня, но шампанское вместе с усталостью от шопинговой эйфории развязывают мне язык.

– Мы никогда не собирались заходить так далеко, но он влюбился, да и я, видно, тоже, как раз к концу истории. Он сказал, что нам надо съехаться, но потом начался коронавирус, все пошло прахом, и он остался с женой и детьми. Я ушла, и стало совсем дерьмово.

– Ты просто пропала после пандемии, – говорит официант, чуть склоняя голову набок. – Я никак не мог понять почему. У тебя же были фотографии, подкаст. Коллабы. Я все думал, что же с тобой произошло.

Я киваю:

– Вот он и произошел.

Отпиваю еще несколько глотков и вспоминаю, как вначале Дидрик всегда приходил с шампанским, становился перед гостиничным мини-баром и вытаскивал оттуда все маленькие бутылочки с алкоголем и банки с лимонадами, чтобы запихнуть бутылку; так мило, что он все старался предусмотреть ради меня: презервативы с ароматами, смазку, красные розы, пену для ванны, даже выяснял, какие я люблю конфеты. А потом мы лежали нагишом, каждый со своим бокалом шампанского, он так нервничал, что заглотил всю коробку шоколадных конфет (лимонные трюфели с лакрицей), а мне в нос попали пузырьки, и я начала хохотать, потому что все было просто замечательно, чудесно, его жена была на каком-то ланче с подружками, Витас работал, а мы прохлаждались в полулюксе, который Дидрик снял на свои бонусные баллы, устроили секс-марафон, телефоны выключены, полное присутствие в моменте, всего за три недели переписки в телефоне и за пару поспешных разговоров в укромных кафе нам удалось сточить расстояние между нами и снять все маски, и мы находились в свободной зоне, где уже совершенно ничто не могло быть уродливым, или отталкивающим, или слишком интимным, все, что мы делали, было запретно, и это было лучшее, что случилось с нами за всю жизнь.

«Когда я шел по коридору к этой комнате, мне казалось, что я иду на собственную казнь», – сказал он тихим голосом, а я ответила: «В твоем возрасте инфаркт определенно становится фактором риска, если продолжим в том же темпе».

«Мелисса, – продолжал он, посмотрев на меня с серьезным видом, – что бы ни случилось, я всегда буду уважать тебя, никогда не попрошу прощения за то, что испытываю к тебе, никогда не стану сожалеть об этом волшебном мгновении».

Потом он допил бутылку до дна и спросил, можем ли мы попробовать анальный секс, пока он не уехал встречать Вилью с продленки…

– Он со мной произошел, – повторяю я чуть громче и решительнее.

– А сейчас?

– Сейчас он все оставил и поселился в моей квартире, и все как прежде, но на самом деле нет, и я не могу вышвырнуть его.

– Почему же?

– Потому что с ним четырехмесячный ребенок.

– Чего же ты тогда хочешь?

Официант формулирует вопросы быстро, спокойно, словно на автомате, – наверняка, как все, ходил на сеансы терапии; посидишь на них несколько лет подряд, хлюпая носом и отвечая на вопросы, которые сыплются один за другим, и сам в конце концов будешь воспринимать это как наиболее очевидный способ ведения подобных раз-говоров.

– Я хочу радоваться, – говорю я, вполне осознавая, насколько убого звучит мой ответ, но не в состоянии сформулировать его по-другому. – Хочу жить весело. Работать, творить, путешествовать, встречать приятных людей. Зарабатывать деньги, тратить их. Просто радоваться. Перестать жалеть себя с такой дьявольской пробивной силой, что не могу даже заставить себя вылезти из кровати, перестать думать, что моя единственная и неповторимая жизнь так никогда и не начнется, перестать постоянно, все время…

– …испытывать боль, – заканчивает он мою мысль без особого выражения и подливает мне еще шампанского, а потом переходит к компании за другим столиком с двумя бутылками и обращается к ним: – Слушайте, у меня тут вообще-то есть южноафриканское из Свартланда 2017 года из суперлимитированной партии, я очень вам рекомендую… – Конец фразы тонет в грохоте.

Ощущение внутренней пустоты возвращается, я достаю блистер и выдавливаю еще две таблетки цитодона, после чего запиваю их большим глотком шампанского, и в ту секунду, когда ставлю бокал обратно на столик, раздается шум, как от падающего дерева, медленно ломаются ветки, сухие листья шуршат на ветру, и крик.

Меня вдруг поражает мысль, как же странно, что независимо от того, насколько шумно вокруг, насколько все галдят в таких вот местах, когда собственный голос невозможно услышать из-за окружающего гама, как только кто-то по-настоящему повышает голос, используя голосовые связки в качестве оружия, а не средства коммуникации, ты это сразу улавливаешь, это как с воплями наркомана в метро.

– …вон отсюда…

– …поганые свиньи, сидите тут и…

– …я сказал ВОН ОТСЮДА, ЧТОБ ВАС…

– …ты, блин, пасть ПРИКРОЙ…

Грубые мужские голоса, визгливые девичьи, голосов все больше, они доносятся снаружи, с улицы, эти люди движутся сюда, испуганные, злые, торжествующие, скандирующие.

– ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ? СПАСЕМ ПЛАНЕТУ!

– КОГДА? СЕЙЧАС!

– КОГДА-КОГДА-КОГДА? СЕЙЧАС – СЕЙЧАС – СЕЙЧАС!

Официант внезапно исчезает. Особо не размышляя, я мгновенно вскакиваю с места и выуживаю телефон, включаю камеру и через прямоугольное окошечко начинаю вести наблюдение за фигурами, движущимися меж барных стоек, где вот только что было полным-полно праздных гуляк, а теперь пусто; идущие люди толкают перед собой какие-то тележки, которые, трясясь и бренча, катятся по каменному полу, они размахивают бумажными плакатами и транспарантами из ткани – человеческая каша из бород, косичек и потных подмышек.

Я отхожу к стене и захватываю в кадр окружающие меня столики: женщина застыла с гримасой изумления на лице. Мужчина, посерев, мертвой хваткой вцепился в бумажник. Кокетливый парнишка-официант занял позицию перед одним из столиков, он беспокойно дергается то вперед, то назад, как вратарь в гандболе, руки подняты к лицу, колени полусогнуты.

– …да что за хрень тут…

– …эта чертова демонстрация…

– …думаете, они хотят…

Один из бородачей за прилавком с колбасами поднял свой разделочный нож и, держа его, словно тяжелый сверкающий меч в каком-нибудь сериале в жанре фэнтези, неуверенно оглядывает непрошеных гостей.

– …валите отсюда на хрен, зачем вы здесь, не понимаете разве, что все…

Грузный коротышка с дредами и голым торсом встает напротив прилавка, уперев руки в бока:

– …а ты тут какого хрена стоишь, ты на какой вообще планете живешь, стоит тут и торгует мясом, как будто…

Крик, еще громче предыдущего, пронзает помещение, потом звук полицейских сирен, я только сейчас понимаю, что они совсем близко. Подтягиваю к себе пустой стул от моего столика и становлюсь на него, чтобы охватить рынок целиком, снимаю на камеру людей, которые, скрючившись, прячутся под столами и за стульями, вопящих активистов, которые запрыгнули на прилавки и с улюлюканьем размахивают своим баннером, а потом раздается крик: на той стороне есть рыбный, который до этого был мне не виден, там установлено что-то вроде гигантского аквариума, и рядом с ним стоит девочка-подросток, держа в руках барный стул, которым она – БОМ! – бьет в стекло. «ПРЕКРАТИ!» – кричит ей кто-то, к ней торопится мужчина в униформе, пытается схватить ее, но то ли поскальзывается, то ли его валят с ног, девочка со стулом отбегает, а потом с разбегу, как бык, бьет ножками стула прямо в стекло, и снова – БОМ! – слышен звон бьющегося стекла, плеск льющейся на кафельный пол воды, она не бьет струей через трещину, как в фильмах, она просто вытекает, льется как из лопнувшего ведра, а девчонка радуется, скачет на месте, полощет ноги в струе, руки задраны в триумфальном жесте; «ПРЕКРАТИТЕ!» – слышится еще один голос, а потом хлопок, похожий на удар хлыста, лампы мигают, а дальше темнота и на короткое время становится тихо, кто-то толкает стул, на котором я стою, я хватаюсь за воздух, а после пол, жесткий и холодный, потом крики, и чья-то рука мягко поднимает меня, сначала на колени, потом на ноги, я запинаюсь в темноте.

– Идти можешь?

Он берет меня за руку, боль молнией поражает запястье, я вскрикиваю и прячу руку, он шикает, берет меня за другую руку и осторожно тянет вниз, прочь, он хочет, чтобы мы молчали и ползли, мы играем в прятки, наверху злые голоса, шумят, грохочут, поблескивают мобильными телефонами, как холодными звездами, я различаю контуры барной стойки, быстро перемещаюсь по мокрому полу, от которого исходит кислый винный запах и рыбное зловоние, ныряю куда-то в тень, «подожди», командуют мне, кто-то запинается об меня, кричит «черт», теперь слышно, что прибыла полиция, строгие властные голоса слышны у одного из выходов, я замечаю движение в ту сторону, к безопасности и свету их фонариков, но рука – «идем» – берет меня снова, и мы ползем, пригибаясь, крадемся туда, где темнее всего – «сюда», – звук открывающейся двери, мы разгибаемся и бежим в кромешной тьме туннеля, новая дверь и сухой запах ржавчины и пыли.

– Привет, – произносит официант, я смотрю по сторонам и вижу крытую парковку.

Он поправляет свой черный галстук-бабочку и осторожно гладит меня по руке, мне больно.

– Видно, вывихнула при падении, – говорю я. – Стояла на стуле, чтобы кадры получше вышли.

Только сейчас я обнаруживаю, что все еще держу в руке бумажные пакеты. Они кажутся тяжелее, словно прибавили в весе в два раза, я иду к лифту и нажимаю на кнопку, резкая боль пронзает правую руку.

«Прими еще».

Голос у него нежный, он ласкает мне уши.

«Еще парочку точно можешь принять. Тебе же больно. Ты не должна терпеть боль».

* * *

Несмотря на то что не раз за то время, которое Дидрик теперь называет нашим началом, он уверял меня, что отлично готовит, я никогда, на самом деле, в это не верила. Я ни разу не видела его на кухне, только в ресторанах, а там он неизменно заказывал – после долгих колебаний по поводу того, что «вообще-то надо бы взять что-то вегетарианское, ну да ладно, один разочек, надо же хоть иногда, в будни я вообще никогда», – второе по дороговизне основное блюдо из меню; была у него теория, согласно которой стоящие на первом месте выдержанный стейк или филе оленя – это вульгарная фанфаронская стряпня для русских или американцев, а вот ягнячьи котлеты на косточке, вареная треска с масляным соусом и хреном или же телячья печень по-английски с каперсами и беконом – лучшее, что есть в меню. Ему нравилось выглядеть гурманом, он с большим жаром ораторствовал о том, как только всякие идиоты могут заказывать себе говяжью вырезку well done, если всем известно, что она должна быть rare или уж в крайнем случае medium rare[72], и не только потому, что мясо раскрывает весь свой вкус, лишь когда готовится в духовом шкафу при низкой температуре, а температура мяса совершенно точно не должна превышать пятидесяти пяти градусов, но и потому, что рестораны из жадности не отбраковывают самые вялые и жилистые куски говядины, обрубки, у которых, может, и срок годности-то давно истек, или те куски, которые повара в суматохе роняли на пол, а потом зажаривают до восьмидесяти градусов и подают дурачкам туристам, те все равно ничего не смыслят в еде и жуют себе послушно безвкусный серый прожаренный стейк.

Он мог сидеть в каком-нибудь крошечном местном кабачке, втиснувшись за угловым столиком спиной к заведению, и с широкой, полной наслаждения улыбкой тайком подслушивать, как посетители за его спиной беседуют с официантом, как теряются, беспомощно исследуя карту вин, как им приходится уточнять, что такое эмульсия, как заказывают антрекот, силясь выговорить на французский манер то ли энтрэко, то ли ангтрекотт, и, положа руку на сердце, это была самая отталкивающая и определенно наименее сексуальная сторона его натуры, поскольку на их месте вполне могла бы оказаться и моя мама – если бы не болезнь, она могла бы приехать в Стокгольм, и я бы с удовольствием пригласила ее в ресторан, где она бы сдобрила кетчупом свой пережаренный стейк-подошву, а потом смочила горло ромом с колой, если бы ей того захотелось.

Склонность к элитарности – вот худшая черта его характера. Это из той же серии, что его попытка как-то раз поиметь меня на заднем сиденье «убера», я тогда стала просить его остановиться, а он мне: «А чего?» – я в ответ: «Ну», затем указала на переднее сиденье, он посмотрел вверх и рассмеялся: «А чего, это же просто водила», а я почувствовала от этого не больше возбуждения, чем минтай глубокой заморозки, потому что на том месте вполне мог быть Витас, или мой дядя, или же я сама.

Но сейчас все по-другому. Уютно. Я сижу с компьютером за кухонным столом и пишу, Бекка висит у него на животе в этой переноске (которую он к тому же выскреб начисто в раковине) и выглядит настоящей милашкой, а он стоит у массивного кухонного островка в своей слишком тесной одежде и колдует над большим куском мраморной говядины, он нашел свежие пряности, которые выращивались в углу на террасе, и теперь вроде как втирает их в мясо, из бара в моем девичьем гроте он вытащил несколько бутылок какого-то особого американского красного вина, назвал его «отвал башки» и вот теперь стоит и насвистывает, вид у него довольный.

– Всего сутки назад мы мучились в адском поезде, а теперь мы у тебя дома, – говорит он, целуя Бекку в лобик, гладит ее свисающие ножки-сосисочки. Меня одаривает долгим любовным взглядом и отпивает вино. – Мелисса, серьезно. Спасибо. Ты не понимаешь, насколько замечательно очутиться здесь и дать себе передышку.