— Это что значит — деферативный?
– Не знал, – ответил Саша, принимая стакан.
— Это… такой… особенный. Для особо нормальных детей.
– А откуда тебе знать, – сказал Аббас, поднимая свой и салютуя им Саше, – когда у вас все игры колотые. Инструкций-то нет. Но ведь спросить можно? Я думал, шурави говорить не умеют.
— Для сирот?
— Ну да. Для круглых.
Аббас выпил и шумно выдохнул.
— Вы — круглый?
— Круглый. Ни отца, ни матки. Ни даже тетки. А вы?
— У меня… отец. То есть… нет, то есть… да.
– Вот есть там у вас такой Главмосжилинж, – вдруг совершенно другим тоном заговорил он, – и есть там Чуканов Семен Прокофьевич – такой, сука, маленький и жирный. Вот это гадина так гадина. Выходит на первый уровень – дальше боится, ловушки там – и ждет наших. Ну, у нас, понятно, дело военное: хочешь не хочешь – иди. А ребята там неумелые, молодежь. Так он каждый день пять человек убивает. Норма у него. Войдет, убьет и выйдет. Потом опять. Ну, если он на седьмой уровень попадет…
Опять закраснелась Наташа.
Аббас положил руку на рукоять меча.
«Что за черт?» — думает Петька.
– А американцы вам оружие поставляют? – спросил Саша, чтобы сменить тему.
Удивляется Петька.
– Поставляют.
И дальше идут.
Так незаметно до позднего вечера прошатались. Семечек одних фунта два склевали.
– А можно посмотреть?
Уж темно совсем стало, огни погасли, взошла луна.
Тут девчонки встрепенулись:
Аббас подошел к своему сундуку, вынул небольшой пергаментный свиток и кинул его Саше. Саша развернул свиток и увидел короткий столбец команд микроассемблера, витиевато написанных черной тушью.
— Пора домой идти.
Распрощались и пошли.
– Что это? – спросил он.
И Петька с Мироновым до самого приюта про девчонок говорили.
— Хорошие девчонки.
– Вирус, – ответил Аббас, наливая еще по стакану.
Долго стучались в калитку. Долго за оградой лаял Король и гремела цепь. Наконец косоглазый дворник Иван открыл калитку. Зевал и ругался.
По двору шли, и вдруг Миронов сказал:
– Ах ты… Я-то думаю, кто у нас все время систему стирает? А в каком он файле сидит?
— Гляди-ка!.. Дрова кончились!.. Ловко! Теперь можно в лапту играть.
Поглядел Петька, — так и есть — кончились дрова. Очистился двор от забора до забора.
– Ну ладно, – сказал Аббас, – хватит о чепухе. Пора сказку рассказать.
— Верно, — сказал Петька. — Можно в лапту играть.
– Какую сказку?
Всю ночь не спал Петька. Все думал и все обсуждал.
– Учебную. Ты же духовный человек? Значит, должен знать.
И ранним утром оделся Петька и вышел во двор.
Холодно было, туманно, и пахло землей, и за оградой на тополях орали галки. Ежился Петька, ходил вдоль забора и глядел в окна.
– А про что? – спросил Саша, косясь на длинный меч, лежащий на ковре недалеко от Аббаса.
Окна румянились чуть и блестели, как в речке вода. За окнами тихо было.
Ходил Петька вдоль забора и прутик искал. Прутика не было: всюду кора валялась, щепки и лык лохматый.
– Про что хочешь. Главное – чтоб мудрость была.
Прутика не было, но место Петька отлично нашел. Стал у забора и вспомнил:
«Вот здесь воспитатель сидел и книжку читал. Вон там ребята в рюхи играли. Вот тут я…»
Чтобы выгадать минуту на размышление, Саша поднял с ковра шланг кальяна и несколько раз подряд глубоко затянулся, вспоминая, что он прочел у Тримингэма про суфийские сказки. Потом на минуту закрыл глаза.
Огляделся Петька, сел на корточки и щепкой стал ковырять землю. Ямку глубокую до локтя вырыл, — руку засунул: так и есть. Сцапали пальцы скользкий узелок. Сжал Петька узелок и поднялся. И, зашвыряв щепками яму, быстро пошел в приют.
А в коридоре сел на окно и, отдышавшись, развязал узелок.
– Ты про магрибский молитвенный коврик знаешь? – спросил он уже приготовившегося слушать Аббаса.
Чистокровное золото за год не потускнело: по-старому солнце горело у Петьки в руках. Но меньше показались Петьке часы. И легче. Легкие, легкие… Даже страшно.
– Нет.
Задумался Петька, поежился.
К уху приставил часы — молчат. Крышки открыл — стоят.
– Ну так слушай. У одного визиря был маленький сын по имени Юсуф. Однажды он вышел за пределы отцовского поместья и отправился гулять. И вот он дошел до пустынной дороги, где любил прогуливаться в одиночестве, и пошел по ней, глядя по сторонам. И вдруг увидел какого-то старика в одежде шейха, с черной шляпой на голове. Мальчик вежливо приветствовал старика, и тогда старик остановился и дал ему сладкого сахарного петушка. А когда Юсуф съел его, старик спросил: «Мальчик, ты любишь сказки?» Юсуф очень любил сказки и так и ответил. «Я знаю одну сказку, – сказал старик, – это сказка про магрибский молитвенный коврик. Я бы тебе ее рассказал, но уж больно она страшна». Но мальчик Юсуф, естественно, сказал, что ничего не боится, и приготовился слушать. И вдруг где-то в той стороне, где было поместье его отца, раздался звон колокольчиков и громкие крики – так всегда бывало, когда кто-нибудь приезжал. Мальчик мгновенно позабыл про старика в черной шляпе и кинулся поглядеть, кто это приехал. Оказалось, это был всего лишь незначительный подчиненный его отца, и мальчик со всех ног побежал назад, но старика на дороге уже не было. Тогда он очень расстроился и пошел назад в поместье. Выбрав минуту, он подошел к отцу и спросил: «Папа! Ты знаешь что-нибудь про магрибский молитвенный коврик?» И вдруг его отец побледнел, затрясся всем телом, упал на пол и умер. Тогда мальчик очень испугался и побежал к маме. «Мама! – крикнул он. – Несчастье!» Она подошла к нему, улыбнулась, положила ему на голову руку и спросила: «Что такое, сынок?» – «Мама, – закричал мальчик, – я подошел к папе и спросил его про одну вещь, а он вдруг упал и умер!» – «Про какую вещь?» – нахмурясь, спросила она. «Про магрибский молитвенный коврик!» И вдруг она тоже страшно побледнела, затряслась всем телом, упала и умерла. Мальчик остался совсем один, и скоро могущественные враги его отца захватили поместье, а самого его выгнали на все четыре стороны. Он долго странствовал по всей Персии и наконец попал в ханаку к очень известному суфию и стал его учеником. Прошло несколько лет, и Юсуф подошел к этому суфию, когда тот был один, поклонился и сказал: «Учитель, я учусь у вас уже несколько лет. Могу я задать вам один вопрос?» – «Спрашивай, сын мой», – улыбнувшись, сказал суфий. «Учитель, вы знаете что-нибудь о магрибском молитвенном коврике?» Суфий побледнел, схватился за сердце и упал мертвый. Тогда Юсуф кинулся прочь. С тех пор он стал странствующим дервишем и ходил по Персии в поисках известных учителей. И все, кого бы он ни спрашивал про магрибский коврик, падали на землю и умирали. Постепенно Юсуф состарился и стал немощным. Ему стали приходить в голову мысли, что он скоро умрет и не оставит после себя на земле никакого следа. И вот однажды, когда он сидел в чайхане и думал обо всем этом, он вдруг увидел того самого старика в черной шляпе. Старик был такой же, как и раньше, – годы ничуть его не состарили. Юсуф подбежал к нему, встал на колени и взмолился: «Почтенный шейх! Я ищу вас всю жизнь! Расскажите мне о магрибском молитвенном коврике!» Старик в черной шляпе сказал: «Ну ладно. Будь по-твоему». Юсуф приготовился слушать. Тогда старик уселся напротив него, вздохнул и умер. Юсуф целый день и целую ночь в молчании просидел возле его трупа. Потом встал, снял с него черную шляпу и надел себе на голову. У него оставалось несколько мелких монет, и перед уходом он купил на них у владельца чайханы сахарного петушка…
Черные стрелки стоят на без двадцати восемь.
И вдруг еще страшнее Петьке стало.
Аббас долго молчал, а потом сказал:
«Как же это? — думает. — Что же это? Столько времени прошло, год целый прошел, а часы на час не продвинулись?»
Солнце в окно ворвалось. Испугался Петька и сунул часы в карман. И сразу тяжелые стали часы. Карман оттянуло, и стало неудобно ноге.
– Признайся, ты скрытый шейх?
Пошел Петька по коридору. А навстречу Рудольф Карлыч идет. Улыбается. И солнце на белом халате. И кочерга в руке.
— Здравствуй! — говорит. — Доброе утро. Идем со мной печка топить? Нет?
Саша не ответил.
— Нет! — сказал Петька. — Мне в экономию надо… Хлеб вешать.
– Понимаю, – сказал Аббас, – все понимаю. Скажи, а у этого дедушки шляпа точно была черная?
И пошел хлеб вешать.
– Точно.
– Может, зеленая? Я думаю, может, это Зеленый Хидр был?
Но не убежал Петька. Нет… Это прошлым летом он мечтал убежать, а теперь… Теперь совсем другое.
– А что тут у вас знают о Зеленом Хидре? – спросил Саша. Он еще не прочитал у Тримингэма, кто это такой, и ему было интересно.
Другие дела на уме у Петьки. И странно даже подумать: как это так бежать?
Но на руках у Петьки часы. На руках у него этот проклятый драгоценный предмет.
– Да все говорят разное. Вот, например, тот дервиш из Хорасана, с которым мы пили. Он сказал, что Зеленый Хидр редко является в своем настоящем обличье, он принимает чужую форму. Или вкладывает свои слова в уста разным людям – и каждый человек, если захочет, может постоянно его слышать, говоря даже с идиотами, потому что некоторые слова произносит за них Зеленый Хидр.
И нужно подумывать, что и как!..
Носит Петька часы день, другой — и все думает, все размышляет, куда бы часики деть.
– Это верно, – сказал Саша. – Скажи, Аббас, а кто тут у вас на флейте играет?
Бросить хотел часы — пожалел: глупо. Самое лучшее — Кудеяру отдать. Да где его возьмешь, — не приходит больше гражданин Кудеяр. Ни слуху о нем, ни духу.
Так и страдал Петька и носил с собой эти ненавистные часы.
А в середине лета стали в приюте красить крыши.
– Никто не знает. Уж сколько раз весь лабиринт прочесывали… Без толку.
Вот призвал раз Федор Иваныч Петьку и говорит:
— Сходи, — говорит, — пожалуйста, на улицу Ленина, в Губжир. Купи зеленой краски.
Аббас зевнул.
Дал Петьке денег, пошел Петька в Губжир.
Идет мимо базара. Старое вспоминает. Разные случаи вспоминает: гири, пампушки, селедки.
– Мне вообще-то на пост пора, – сказал он. – Кувшины надо разнести. Скоро американцы придут. Не знаю, как тебя отблагодарить… Разве что… Хочешь на принцессу посмотреть?
И вдруг слышит свист. Бегут люди.
Бегут по базару люди и дико орут:
– Хочу, – ответил Саша и залпом выпил то, что оставалось у него в стакане.
— Лови его! Во-ор! Лови!..
Аббас встал, снял с гвоздя на стене связку больших ржавых ключей и вышел в полутемный коридор. Саша вышел за ним. Дверь комнаты, где они сидели, была покрашена под стену, и, когда Аббас закрыл ее, Саша подумал, что ему никогда не пришло бы в голову, что этот тупик – а он побывал в сотнях таких тупиков – на самом деле замаскированная дверь. Они молча дошли до выхода на следующий уровень, который оказался совсем рядом.
Побежал и Петька. И видит, за кем бегут. Бегут за лохматым парнишкой. Парнишка бежит, оглянулся — мелькнул перед Петькой завязанный газ.
— Пятаков! — крикнул Петька и шибче бежать припустился.
А Пятаков бежит хорошо.
Толпа уж давно позади осталась, один только Петька вдогонку бежит. И кричит:
— Пя-та-ко-ов!
И вот догнал.
Схватил за плечо Пятакова и:
— Стой! Не уйдешь!..
А Пятаков увернулся и Петьку — под грудки.
— Дурак! — закричал Петька. — Дурак! Не дерись.
Отскочил Пятаков и смотрит на Петьку. И весь дрожит.
А Петька:
— Ну что? Не узнал?
— Нет, — сказал Пятаков, задыхаясь.
— В приюте… Помнишь?
— А, — сказал Пятаков, — помню. Обжора…
И дальше пошел. И все дрожит.
А Петька за ним:
— А дрова помнишь?
— Какие дрова?.. Помню… Ну что ж?
И дальше, дальше бежит Пятаков. И все стороной, все переулками-закоулками… К Слободе, на окраину города.
Петька за ним:
— Пятаков!
— Что тебе?
— Пятаков, подожди, не беги.
Стал Пятаков. Отдышался:
— Ух… Черт возьми… Что, говорю, тебе?
— Помнишь дрова?
— Помню. Ну что ж?
— Обидно?
— Что?
— Прости, — говорит Петька. — Я виноватый во всем.
И стал Пятакову рассказывать насчет дров. А Пятаков хохотать начал. И так хохотал, что повязка его на нос сползла.
— Дурак! — говорит. — Да разве ты виноват?.. Ведь сам я… Ведь я в тую ночь шестнадцать поленьев торговкам на кордон перетаскал.
— Врешь! — изумился Петька. — Врешь!.. Неужели верно?..
— Верно. Шестнадцать поленьев. А ты думал что, я за милую душу в реформу пошел? Нет, брат, нас на испуг не возьмешь.
Удивляется Петька:
— Так, значит, тебе не обидно совсем? И в приют не хочется?
— В приют?
Усмехнулся Пятаков. И говорит важно:
— Я, брат, в тюрьме побывал. А кто в тюрьме побывал, тому в приюте с детишками делать нечего. Понял?
Щелкнул Петьку по лбу и пошел качаясь.
– Только тихо, – сказал Аббас, передавая Саше ключи, – а то наших перепугаешь.
Пошел качаясь и вдруг обернулся.
Обернулся и, бледный, лохматый, на Петьку идет. И сверкает своим одиноким глазом.
– Ключи отдать потом?
А Петька, конечно, подходит спокойно. У Петьки совесть чиста.
– Оставь себе. Или выкинь.
— Что? — говорит.
– А тебе они не нужны?
— То, — говорит Пятаков и на Петьку надвигается. — То, — говорит. — Гони часы!
И — раз по плечу Петьку:
– Будут нужны, – сказал Аббас, – сниму с гвоздя. Это твоя игра. У меня своя. Если что, заходи.
— Ну?!
Чуть на землю Петька не сел. Закачался. Закланялся. В глазах у Петьки стали мелькать заборы, дома, фонари и одноглазые Пятаковы. Язык онемел у Петьки.
Он протянул Саше клочок бумаги с какой-то надписью.
— Ну? — повторил Пятаков. — Не слышишь? Часы гони.
— Ка-ка… — сказал Петька, — ки-ки… Ка-ки-кие часы?
– Здесь написано, как пройти, – сказал он.
— Такие, — сказал Пятаков и вдруг, наклонившись к самому Петькиному лицу, быстро-быстро зашептал: — Ты думаешь, я не знаю? Нет! Я, брат, знаю. Мне Кудеяр все рассказал… Под чистую. Мы с ним полгода в тюрьме отсидели вместе. Да. Он и сейчас за пьянку отсиживает. Да. Он мне все рассказал. Все знаю. Все мне известно. Гони часы. Слышишь?
И тут Пятаков хватает Петьку за грудь, а другою рукой он хватает его за горло и шипит:
Level 12
— Слышишь? Гони часы… А не то… Только пикни!
И пальцами жмет Петькино горло. И грязный кулак пихает Петьке прямо под чистый нос.
Подъем на самый верх занял от силы десять минут, а если бы Саша сразу попадал ключом в замочные скважины, понадобилось бы и того меньше. От уровня к уровню вела узкая служебная лестница, вырубленная в толще камня – что это за камень, определить было трудно, потому что он был очень приблизительным, да и существовал недолго: когда за Сашей закрылась последняя дверь, реальность снова приобрела ясные цвета и четкость.
А Петька уж лезет в карман. И щупает там часы. Хочет их вытащить вон и отдать Пятакову. И даже торопится. Даже спешит поскорей отдать часы Пятакову.
Но тут раздаются крики, свистки, улюлюканье, топот. Из-за угла вылетает милиционер. За ним бабы. За бабами еще разные люди.
Саша увидел перед собой уходящую далеко вверх стену с такими же карнизами, как те, по которым он совсем недавно карабкался навстречу Аббасу. Он машинально шагнул вперед, подпрыгнул и подтянулся. Вспомнив, что у него ключи, он плюнул, спустился вниз и неожиданно для самого себя прыгнул прямо на глухую стену, стукнулся о камни, свалился, опять прыгнул и опять упал. Попытавшись нормально встать на ноги, он вместо этого подскочил, прогнулся и секунду висел в воздухе с вытянутыми над головой руками. Только после этого он пришел в себя и со стыдом подумал: «Вот ведь развезло».
— Ага! — орут. — Вота он! Ло-ви-и!
Это был последний уровень, и служебная лестница здесь кончалась. Саша побежал по длинной галерее с факелами в бронзовых кольцах (ему все казалось, что кто-то воткнул их туда вместо флагов) и через некоторое время уткнулся в висящий на стене ковер. Развернувшись, он побежал в другую сторону, петляя по коридорам и галереям, и вышел к тяжелой металлической двери вроде тех, что вели с уровня на уровень. С ключами наготове он нагнулся к ней, но замка в двери не оказалось. Именно за этой дверью должна была быть принцесса, только, чтобы открыть эту дверь, надо было очень долго лазить по далеким аппендиксам двенадцатого уровня, на каждом шагу рискуя свернуть шею, хоть и нарисованную, но единственную.
И — шасть к Пятакову. Хвать Пятакова за шиворот. Бух на землю!
— Вор-р! Бей!!!
Другой вход он нашел минут через десять, заглянув за ковер, висящий в тупике коридора. В одной из плит был черный зрачок замочной скважины. Саша сунул туда самый маленький ключ из связки, и открылась крохотная железная дверка, не больше окна пожарного крана. Саша с трудом протиснулся внутрь.
Петька едва убежал.
Идет Петька дальше, в Губжир. И снова идет по базару. По самым рядам, где торгуют пампушками и селедками. Где пахнет мукой и овощами. Но грустный Петька плетется. Унылый. Со злостью сжимает в кармане часы и думает:
Перед ним был зал с высоким сводчатым потолком; на стенах горели факелы и висели ковры, а в дальнем конце видна была поднятая решетка, за которой начинался полутемный коридор. В другой стене была тяжелая металлическая дверь, та самая, в которой не было замочной скважины и через которую Саше полагалось бы войти, сумей он когда-нибудь добраться до этого уровня сам. Он узнал это место – именно здесь он видел принцессу, когда она иногда появлялась на экране. Но сейчас ее не было, как не было ни ковров с подушками, ни пузатых песочных часов, ни дворцовой кошки. Был только голый пол. Зато поднятой решетки в стене Саша раньше не видел – эта часть зала не попадала на экран, когда показывали принцессу. Он пошел вперед.
«Господи! — думает. — За что мне такая обуза? За что мне такое несчастье в кармане носить?!»
А вокруг и гудит и шумит. Солнце по всей барахолке гуляет. Люди толкаются. Баян гудит. Птицы гогочут в клетках. Нищие песни орут. Весело!
Коридор за решеткой неожиданно кончился банальной деревянной дверью вроде тех, что приводят в коммунальную ванную или сортир, и Саше в душу закралось нехорошее предчувствие. Он потянул дверь на себя.
Но Петьке не радостно. Петьку и солнце не радует. И нищие даже не радуют. Грустный Петька идет.
Вдруг Петька увидел девчонку. Девчонка стояла в рядах и что-то держала в руке. Какую-то вещь.
Какую-то вещь она продавала сухощавому рыжему дядьке в очках.
Комната больше всего напоминала большой пустой чулан. Пахло чем-то затхлым – так пахнет в местах, где хозяева держат нескольких кошек и собирают советские газеты в подшивку. На полу валялся мусор: пустые аптечные флаконы, старый ботинок, сломанная гитара без струн и какие-то бумажные обрывки. Обои в нескольких местах отстали и свисали целыми лоскутами, а окно выходило на близкую – в метре, не больше – кирпичную стену. В середине комнаты стояла принцесса.
Петька узнал Наташу. Это Наташа, с которой Петька на вербе гулял, белокурая, продавала теперь какую-то вещь сухощавому дядьке.
Петька обрадовался. Петька даже очень обрадовался. Он стал толкать направо и налево людей и подошел к Наташе.
Саша долго смотрел на нее, потом несколько раз обошел вокруг и вдруг сильно залепил по ней ногой. Тогда все, из чего она состояла, повалилось на пол и распалось – сделанная из сухой тыквы голова с наклеенными глазами и ртом оказалась возле батареи, картонные руки согнулись в рукавах дрянного ситцевого халата, правая нога отпала, а левая повалилась на пол вместе с обтянутым черной тканью поясным манекеном на железном шесте, упавшим плашмя, прямо и как-то однозначно, словно застрелившийся политрук. Саша вышел из комнаты и побрел по коридору назад, но решетка, отделявшая коридор от сводчатого зала, оказалась опущенной. Он вспомнил, что слышал звук ее падения через секунду после того, как ударил ногой по манекену, но в тот момент не обратил на это внимания.
Рыжий в очках, что-то бурча под нос, отошел.
Вернувшись, он еще раз поглядел на пол, на обои и заметил в одном месте контур заклеенной двери. Он подошел и нажал на нее плечом. Дверь прогнулась, но не открылась; видимо, она была очень тонкой. Тогда Саша отошел, сжал кулаки и с разгону врезался в нее плечом – с такой силой, что, распахнув ее и с хрустом прорвав обои, пронесся еще метр или два по воздуху и только потом, споткнувшись обо что-то, полетел на пол, мельком увидев впереди чьи-то плечи, затылок и спинку стула.
— Наташа, здорово! — сказал Петька. — Чем торгуешь?
– Тише, – сказал Итакин, поворачивая голову от экрана, на котором мерцал высокий сводчатый зал, в центре которого на ковре гладила кошку принцесса. – Бориса Емельяновича растревожишь. Ему сейчас опять в бой. У них сегодня большие потери.
Наташа взглянула, ахнула и сунула руку в карман.
Саша приподнялся на руках и оглянулся – за его спиной поскрипывала раскрытая дверца стенного шкафа, из которой еще планировали на пол какие-то бумаги.
— Что ты? — сказал Петька. — Чего испугалась? Боишься? Краденым торгуешь, что ли?..
– Ну и дела, Петя, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Что же это такое?
— Нет, не краденым, — сказала Наташа.
— А что? Что это у тебя в руке? Покажи.
– Ты про принцессу? – спросил Итакин.
— Не покажу. Что тебе?
Саша кивнул.
— Покажи. Интересно.
— Не покажу.
– Это к ней ты и шел все время, – сказал Итакин. – Я ж говорю, твою игру раскололи.
— А! Краденое, значит. Веник в бане украла или фантиков восемь штук? Да?
Наташа молчала.
– Неужели никто до нее не доходил?
— Или, может быть, чулки у покойной бабушки стилибондила? Да? Или отца-старика ограбила?
Наташа вдруг покраснела. Вдруг, чуть не плача, она сказала:
– Почему? Очень многие доходили.
— Я не ограбила. Он сам велел мне продать. Он письмо мне прислал. На, погляди! «Краденое»!
– Так почему они молчали? Чтобы другие тоже… чтобы им не было так обидно?
Наташа сунула Петьке в лицо ладонь. На ладони лежала цепочка. На цепочке болтались брелочки, бренчали собачки и слоники, и посреди всего колыхался — зеленый камень-самоцвет в виде груши.
Петька совсем закачался и чуть не упал. И так он устал, и еще Пятаков его бил под грудки, а тут он совсем опупел. Тут он взял цепочку и долго смотрел на нее.
– Я думаю, не поэтому. Просто, когда человек тратит столько времени и сил на дорогу и наконец доходит, он уже не может увидеть все таким, как на самом деле… Хотя это тоже не точно. Никакого «самого дела» на самом деле нет. Скажем, он не может позволить себе увидеть.
Потом сунул руку в карман и вынул часы. И быстро неловкими пальцами нацепил часы на цепочку и подал Наташе:
– А почему тогда я видел?
— На!
– Ну, ты просто прошел по служебной лестнице.
Наташа ахнула и едва подхватила часы.
– Но как же можно увидеть что-то другое? И потом, я ведь столько раз видел ее сам – когда переходишь с уровня на уровень, она иногда появляется на экране и она совсем не такая!
А Петька — раз! — повернулся и — бегом через шумный базар. Через мост, через площадь, по улице…
– Я, наверное, не совсем правильно выразился, – сказал Итакин. – Эта игра так устроена, что дойти до принцессы может только нарисованный принц.
И побежал без оглядки.
– Почему?
В Губжир побежал. За зеленой краской.
– Потому что принцесса тоже нарисована. А нарисовано может быть все что угодно.
– Но куда деваются те, кто играет? Те, кто управляет принцем?
1928
– Помнишь, как ты вышел на двенадцатый уровень? – спросил Итакин и кивнул на экран.
– Помню.
Дом у Египетского моста
*
– Ты можешь сказать, кто бился головой о стену и прыгал вверх? Ты или принц?
– Конечно принц, – сказал Саша. – Я и прыгать-то так не умею.
– А где в это время был ты?
Саша открыл было рот, чтобы ответить, и замер.
– Вот туда они и деваются, – сказал Итакин.
Лопатка
Саша сел на стул у стены и долгое время думал.
В этот день родители наши с утра поссорились.
– Слушай, – сказал он наконец, – кто же там все-таки на флейте играет?
И все-таки мы собирались куда-то ехать. Куда и к кому — не скажу, не помню, но хорошо помню, что ехали все вместе: папа, мама, Вася и я. Такое у нас бывало не часто. Почему-то всегда получалось так, что в гости мы ездили или с одной мамой, или с одним папой. А тут — всем семейством. Значит, предстояло что-то чрезвычайное, необыкновенное.
– А вот этого до сих пор никто не знает.
Не могу точно назвать год, когда это случилось. Значит, не помню, и в каком я был возрасте. Судя по тому, что папа находился не на фронте, а дома, еще не начиналась первая мировая война. Выходит, таким образом, что мне минуло тогда лет пять-шесть. А Вася и совсем был поросенок. Толстенький, белобрысенький, слегка даже рыжеватый поросенок с молочно-голубыми, как наше северное летнее небо, глазками.
Саша поглядел на часы и вдруг икнул.
Дома сильно пахло вежеталем, которым отец по утрам смачивал свои жесткие волосы, мамиными духами, глаженым бельем, паленым волосом. Горничная Варя, сбиваясь с ног, бегала то и дело из кухни в кабинет или в спальню — то с папиными начищенными штиблетами, то с парикмахерскими щипцами, то с маминой кружевной нижней юбкой.
Нас уже давно привели в парадный вид, нарядили в новые синие блузки с белыми накрахмаленными воротничками и такими же крахмальными манжетами, повязали нам на шеи пышные белые в голубую крапинку банты, обули в сапожки на пуговках. Закованные, как в латы, в эти манжеты и воротнички, застегнутые на все пуговицы, мы уже с полчаса томились, не зная, куда себя девать…
– На углу еще можно взять, – сказал он, – я сейчас сгоняю. Подождешь? По стакану, а?
А родители ссорились. Одеваясь каждый в своей комнате, они говорили друг другу через закрытые двери какие-то колкие и обидные слова. О чем там шла речь, мы, конечно, не понимали. Мы просто слушали, вздыхали, уныло слонялись по квартире и ждали, когда же в конце концов родители будут готовы и выйдут.
– Мне спешить некуда, – сказал Итакин. – Только тебя назад не пустят.
Наконец нас увидел папа. Он быстро вышел из кабинета — без пиджака, в одном жилете. Нижняя часть лица его была затянута, как забралом, прозрачным, сетчатым наусником.
– Да я быстро, – нажимая «Escape», сказал Саша, – через пятнадцать минут.
— Эт-то что такое? Вы почему торчите дома? — сказал он голосом из-за наусника особенно страшным. — А ну живо — одеться и во двор!
— Как, они дома? — послышался испуганный голос мамы.
На экране застыла картинка: из-под мавританской арки открывался вид на огромный восточный дворец, состоящий из множества башен и башенок, тянущихся к сияющему огромными звездами летнему небу.
— Ха! А вы, мадам, даже не знали об этом? — слегка захохотал отец в сторону спальни. — Нарядить, как попугаев, детей, на это ума хватает, а вот позаботиться, чтобы мальчишки были на воздухе…
— Боже, они дома, — повторила мама, появляясь в дверях гостиной — уже нарядная, в шуршащем платье, с каким-то сверканием на груди, но еще не причесанная, с висящим на лбу рыжеватым шиньоном.
Game paused
— Детки, милые, — сказала она. — В самом деле, что же вы торчите дома? Идите. Подышите. Мы… с вашим отцом минут через пятнадцать спустимся. Варя, оденьте их, пожалуйста.
С помощью горничной мы облачились в наши демисезонные серые в елочку пальтишки, напялили на стриженные под машинку головы такие же серые в елочку кепки, и Варя выпустила нас на лестницу.
Выходя, я заметил в углу передней свою маленькую деревянную лопатку и на всякий случай прихватил ее. Лучше бы я ее не замечал и не прихватывал. Ведь именно с этой паршивой, обшарпанной, посеревшей от времени лопатки все и началось.
Возле углового гастронома шевелилась такая очередь, что Саша понял: взять бутылку будет крайне трудно и, может быть, невозможно вообще. Будь он трезвым, это точно было бы невозможно, но он, как оказалось, выпил достаточно, чтобы через несколько минут броуновского движения по переполненному залу оказаться не так уж далеко от кассы. Со всех сторон напирали и матерились, но скоро Саша сообразил, что кажущийся хаос на самом деле представляет собой упорядоченное движение четырех очередей, трущихся друг о друга из-за разной скорости. Очередь за портвейном была слева, а та, в которую он попал, – за килькой в томате, той самой, что после открытия банки имеет обыкновение внимательно глядеть на открывшего не меньше чем десятком крошечных блестящих глаз. Сашина очередь двигалась быстрее, чем очередь за портвейном, и он решил преодолеть следующие несколько метров в ее составе и только потом перейти в соседнюю. Этот маневр удался, и Саша оказался между стройотрядовской курткой, на спине которой было выведено загадочное слово «КАТЭК», и коричневым пиджаком, надетым прямо на голое мужское тело лет пятидесяти.
Был солнечный, но уже не жаркий, а даже прохладный осенний день. Как всегда в это время года, мне как-то особенно крепко ударили в нос сразу все запахи нашего двора — смолистый запах лесного склада, запахи курятника, лаковой мастерской, конюшни, паровой прачечной… Но самый сильный запах шел от земли — запах гниющего дерева, палых листьев, грибов-дождевиков. Этот запах пронизал все тело, кружил голову.
Мы зашли в наш крохотный, игрушечный садик, отгороженный от двора низким зеленым заборчиком, и поскольку в руках у меня была деревянная лопатка, я сразу пустил ее в ход: стал рыть яму. Рыл, помню, «до червей», то есть пока не появится первый нежно-розовый дождевой червяк. Рыть было трудно — и земля твердая, и крахмальный воротник мешал. Я пыхтел, обливался потом и все-таки продолжал ковырять землю.
А Вася стоял рядом, смотрел и завидовал.
– Ы-ы-ы-ы… – сказал мужик в коричневом пиджаке, когда Саша посмотрел на него, и закатил глаза. Изо рта у него немыслимо воняло; Саша торопливо отвернулся и стал смотреть на стену, где висел треугольный матерчатый вымпел и выпиленная из раскрашенной фанеры голова Ленина.
— Дай и мне немножко покопать, — сказал он, не выдержав.
Наверно, я обрадовался, что можно отдышаться, перевести дух, но все-таки для порядка сказал:
«Господи, – вдруг подумал он, – а я ведь действительно живу в этом… в этой… Стою пьяный в очереди за портвейном среди всех этих хрюсел – и думаю, что я принц?!»
— Ха! Покопать! Хитрый! А что же ты свою лопатку не взял?
— Я ж свою потерял, — жалобно сказал Вася.
– Килька кончается! – раздались испуганные голоса в соседней очереди. – Килька!
— Ну, на, — сказал я великодушно. — Только, смотри, не сломай.
— Не бойся, не сломаю, — обрадовался Вася, схватил лопатку, с силой воткнул ее в землю и — серый черенок лопатки сразу переломился надвое.
Саша почувствовал, что сзади его дергают за плечо.