ИСКАТЕЛЬ № 2 1967





П. В. СЕВАСТЬЯНОВ, генерал-майор

В БОЯХ ЗА КАЛИНИН

Воспоминания участника Великой Отечественной войны

Рисунки Р. МУСИХИНОЙ



Память сохранила мне те хмурые дни уже не ранней осени 1941 года, когда 5-я стрелковая дивизия, которой командовал Петр Сергеевич Телков, а я был ее комиссаром, после неутихавшего в течение пяти суток ожесточенного боя с численно превосходящим противником отошла на окраину Калинина к знаменитому элеватору.

За этот-то элеватор, за его железобетонные стены с бойницами, мы и зацепились. Он стоял у дороги, а дорога была — на Москву.

Вся местность вокруг элеватора, изрытая окопами, все развалины близ него стали прикрытиями для стрелков. Артиллеристы же облюбовали себе рощицы и кустарники по обеим сторонам московского шоссе. Орудия тщательно маскировались, и расчетам строго-настрого было приказано не выдавать себя при появлении противника. Стрелять только по танкам и только по особому приказу.

Но однажды этот строжайший закон был нарушен. Командир одного из орудий, сержант Устинов, увидел грохочущую по шоссе повозку. Взмыленные храпящие лошади мчали перепуганного насмерть ездового. А над ним на бреющем полете летел «мессершмитт».





Устинов долго крепился, глядя, как фашист издевается над несчастным ездовым, заходя то справа, то слева и все не открывая огня: должно быть, хотел натешиться вволю, а потом уже пристрелить.





Но вдруг Устинову почудилось, что истребитель несется прямо на его пушку. Значит, она уже все равно обнаружена. Артиллеристы мгновенно развернулись и дали всего один выстрел. У «мессершмитта» отлетело крыло. Упал он за рощицей, в полуверсте от пушки.





Устинов за такое «нарушение» представлен был к медали. И кажется, именно он позвонил через несколько дней на КП дивизии — сообщил, что видит танк, просил разрешения открыть огонь. Мы его и сами скоро увидели в бинокли: танк на полной скорости мчал по московской дороге в облаке снежной пыли. Определить его силуэт было невозможно: наш он или немецкий?

— Ну и что танк? — сказал Телков. — Подумаешь, одного танка испугались. Пропустить! Никуда он не денется!

Танк и вправду никуда не делся. Прогрохотал мимо наших батарей и встал как вкопанный, поводя пушкой. Как потом выяснилось, у него кончилось горючее. Тут-то и увидели, что никакой он не вражеский, а наш Т-34, и стали к нему подбираться. К счастью, обошлось без жертв, а они могли быть, поскольку танкисты начали отстреливаться. В конце концов двоим смельчакам удалось влезть на броню, они замолотили по башне прикладами:

— Эй, хозяин! Вылазь, к своим приехали.

Танкисты откинули люк. Вылезли они черные, страшные, порядком обалдевшие от всего пережитого. А может быть, попросту сильно оглохшие. Во всяком случае, на расспросы не отвечали. Много позже, отдохнув в блиндаже, напившись чаю, они расшевелились и рассказали, кто они и как сюда попали. Выяснилась история удивительная, попавшая через несколько дней на страницы «Правды» и прокатившаяся по всему фронту, будоража воображение и обрастая все новыми и новыми легендами.

Было на самом деле вот что. Три танка Т-34 были посланы штабом армии в разведку. По дороге одна из машин остановилась из-за каких-то технических неполадок. Покуда их устраняли, две другие машины ушли вперед, сделали свое дело и благополучно вернулись другой дорогой. Командиры экипажей доложили, что третья машина застряла в своей полосе и что ей, по-видимому, нужна техпомощь. Указали, где машину искать. Но там ее не оказалось. И о судьбе ее в течение нескольких часов ничего не было известно. А Т-34 бродил в это время по вражеским тылам. И как бродил! Поначалу кинулись догонять своих, не догнали, а оказались в расположении фашистских батарей. Отступать было поздно, гибельно. Экипаж танка — но давайте назовем их имена: командир старший сержант Степан Горобец, башнер Григорий Коломеец, стрелок-радист Иван Пастухов, механик-водитель Федор Литовченко, — принял решение: если и отдавать свои жизни, то подороже. Пошли напором, прорвались сквозь артиллерийский заслон, выскочили к полевому аэродрому. Огнем пушки разнесли на поле два бомбардировщика и подожгли цистерну с горючим. Это была уже окраина Калинина, и на полной скорости единственная «тридцатьчетверка» ворвалась в город, занятый врагом. В город, наводненный войсками и всяческой техникой, где за каждым углом ожидала смерть. Все спасение — в скорости, мгновенной реакции, невиданной дерзости. Встретилась колонна с мотопехотой — ударили с ходу прямой наводкой, разнесли в щепы несколько грузовиков, давили пехоту гусеницами, гнали по улице и косили из пулемета. Подорвали машину с боеприпасами — ящики с патронами и снарядами рассыпались, горели, взрывались один за другим, тысячи осколков разлетались вокруг… Полное впечатление яростного боя, десанта, артиллерийской и ружейной пальбы. Выскочили на площадь, к штабу или комендатуре, там висел флаг со свастикой, стояли часовые и танк, — снарядами по окнам, танк изувечили ударом корпуса… Тысячи пуль барабанили по броне, иссякало горючее, кончались боеприпасы. Но два или три часа грозная «тридцатьчетверка» носилась и петляла по узким улицам, оставаясь хозяином города. Вышли на широкий проспект, помчались к городской заставе, к тылам вражеских батарей, и здесь еще напоследок утюжили орудия, давили и расстреливали разбегавшихся артиллеристов. Потом на остатках горючего уходили по московской дороге к своим, целые и невредимые. Так они и попали к нам.

Должен сказать, что все подробности этого удивительного рейда стали нам известны уже потом, после освобождения Калинина, из уст подпольщиков и местных жителей. Сами танкисты рассказывали об этом коротко и невнятно. Но из скупых слов вставала простая и ясная истина — город принадлежит нам, а не тем, кто взял его временно, превосходящей силой.

В эти дни установился в дивизии обычай своеобразного чествования героев, чествования одновременно с обменом боевым опытом, когда «именинники» сами рассказывали, как и что помогло им отличиться в бою. И именно поэтому назывались наши собрания «фронтовыми академиями». Собирались обыкновенно по вечерам, после успешного боя или удачной вылазки, в полуразрушенном клубе совхоза или просто в хате. Растревоженные немцы освещали свой передний край ракетами и трассирующими пулями, весьма кстати дополняя праздник иллюминацией и помогая нам отыскивать дорогу среди груд битого камня и щебенки.

Вот обычный такой вечер в 190-м полку. В зале полутьма, горят коптилки в снарядных гильзах, по стенам колышутся огромные тени. Солдаты сидят в полушубках, обвешанные оружием, дышат паром. Играет заезженный патефон. Сегодня отличились пулеметчик Куликов, перебивший около взвода фашистов, и снайпер Еремеенко, снявший крупного офицерского чина. «Именинников» просят на сцену: они выходят смущенные, пряча в воротники небритые подбородки, извиняются — только что из боя. Командир полка Сиятный торжественно отпускает им этот грех.

— Ну, а теперь, Куликов, сознайся, как было дело.

Куликов рассказывает, из зала его подзадоривают, выспрашивают подробности.

— Все слышали, как надо воевать? — спрашивает Сиятный.

— Все! — ревет зал так, что едва не вылетает фанера из окон. Сиятный достает флягу и наливает «имениннику» для согреву, а также за помин души убиенных гитлеровцев.

— Бей, Куликов, этих гадов покрепче.

— Есть бить покрепче!

Потом так же отчитывается отличившийся снайпер. Затем начинается подписка на танковую колонну «Истребитель оккупантов».



7 ноября неведомо какими путями дошли до нас слухи о параде на Красной площади. Принесла его «солдатская почта» часов около одиннадцати утра, еще до того, как пришли газеты. И мне трудно переоценить все значение этого парада, все его ошеломляющее впечатление на всех нас — от командира дивизии до любого ее солдата. Мы испытали прилив большой радости, даже несмотря на то, что день этот был для нас крайне тяжелым. Почти одновременно с нами узнали об этом параде и гитлеровцы и тут же начали ожесточенный артобстрел, продолжавшийся более суток. Один огневой шквал сменялся другим. Разрывы снарядов, пулеметные очереди, ружейная пальба. Все это походило бы на подготовку к атаке, если бы огонь не был таким беспорядочным. Тем не менее эти сутки нам было не до сна, мы были готовы к всему. А вести продолжали поступать — пришли газеты с описаниями парада.

Несколько дней спустя фашистская звуковая установка объявила нам во всеуслышание: завтра утром ждите нашего наступления. Дивизии предлагалось унести до рассвета ноги. Ночь давалась «на всякие размышления».

На сей раз они не соврали. С рассветом грянули первые залпы артобстрела, началась бомбежка элеватора. В гигантских хранилищах загорелось невывезенное зерно, дым заполнил всю многоэтажную железобетонную коробку. Затем — атака.

Пожар некогда да и нечем было тушить, люди вынуждены, были покинуть здание. Заняли оборону в проломах длинного каменного забора. Бой не утихал до ночи. Бомбардировки сменялись артобстрелом, в перерывах шли на приступ танки. И чадно дымило огромное здание, бывшее нам до сих пор надежным убежищем. Нужно было искать новый рубеж.

Так случилось, что именно вечером этого дня в дивизию прибыл новый командир — генерал Вашкевич вместо отозванного в распоряжение Военного совета армии генерала Телкова.

Вашкевич с места в карьер предложил свой план. Несколько позже этот план и бой, который по нему был разыгран и выигран нами, вошел в историю 5-й дивизии под названием «Ледовое побоище» вполне официально. А тогда, сколько помнится, Вашкевич произнес скорее в шутку:

— Мы им устроим Ледовое побоище.

Ночью мы оставили элеватор и перешли по льду на правый берег Волги. Здесь, на берегу, в десяти километрах от Калинина, стоял древний заброшенный монастырь, огражденный длиннейшим каменным забором. В сумрачных кельях гудел ледяной ветер, на выщербленных изразцовых плитах лежал грудами снег, занесенный в разбитые окна. Солдаты улеглись спать прямо на эти плиты вповалку, не зажигая огня. Вашкевич строго-настрого запретил даже костерки разжечь из сучьев, чтобы обогреться и согреть пищу. У гитлеровцев должно было остаться впечатление — монастырь пуст и безжизнен, дивизия ушла далеко за Волгу.

— Не может быть, — сказал мне Вашкевич, — чтобы фашисты эти хоромы обошли стороною. Хоть из любопытства они этот монастырь обследуют, прежде чем пойти дальше.

Утром поверх зубцов монастырской стены мы разглядывали бескрайнюю белую равнину с разбросанными по ней кое-где маленькими деревеньками. Там уже поселились гитлеровцы, мы их видели даже без биноклей.

Едва поднялось тусклое зимнее солнце, от ближней к нам деревеньки потянулась черная колонна — люди и машины. Они приближались к нам, не торопясь, ничего не подозревая. Подошли к берегу и рассыпались вдоль него, притопывая и пританцовывая, оглашая берег гортанными криками команд и смехом. Машины оказались насосными установками — солдаты пробили несколько прорубей, опустили в них шланги, стали обливать водой берег и лед реки. Он был еще слабым — они его наращивали для прохода танков и тяжелых орудий.

Монастырь не подавал никаких признаков жизни. В бойницах и между зубцами молча застыли пулеметчики и стрелки.

Показалась вторая колонна, около двух батальонов. Вот она спустилась на лед, двинулась к середине реки. Наш берег молчал как вымерший. Гитлеровцы шли нестройными рядами, с оружием за спиной, на ремне, громко разговаривали, посмеивались. Скоро вся колонна вытянулась вдоль стены. Она была как на ладони, вся в секторе нашего обстрела. Вашкевич приказал открыть огонь…

Этот бой был самым коротким из всех, какие я видел, и самым беспроигрышным. Мы не потеряли ни одного человека, не получили даже пустячного ранения. И не упустили ни одной цели. При первом залпе колонна застыла, будто остолбенев, затем рассыпалась по всему льду реки. Грянул второй, третий залпы, очередь за очередью. Артиллеристы выкатили орудия на прямую наводку, били по машинам. Под градом снарядов и пуль фашисты, совершенно обезумев, метались из стороны в сторону, палили нещадно и беспорядочно, падали. Основная толпа кинулась на тот берег и скатывалась по скользким его склонам, которые сами же фашисты облили водой. А наши орудия и пулеметы замкнули огнем смертельный четырехугольник.

После «Ледового побоища» гитлеровцы уже не решились на прямую атаку, но не оставили попытки выбить нас из монастыря. Они применили изуверскую «тактику», достаточно характеризующую тогдашний «боевой дух» завоевателей.

Однажды перед нашими окопами возникли на снегу странные белые фигуры. Они шли, точно призраки, дергаясь, кривляясь, раскачиваясь, сложив на животах длинные белые руки. За ними шагали уже обыкновенные гитлеровцы, в обыкновенных серо-зеленых шинелях, в «модных» тогда соломенных «галошах» и бабьих платках поверх пилотки или каски. В первую минуту нам показалось — впереди идут лыжники в балахонах. Они и раскачивались как лыжники, идущие без палок. Но почему они без оружия? Неужели пленные?

Оказалось, что фашисты где-то захватили психиатрическую больницу и гнали теперь ее обитателей по снегу в мороз и в метель в смирительных рубахах и с обритыми наголо головами. Я еще не видел такой горячей злости, какая охватила солдат, когда прошли первое ошеломление и ужас. Никогда с таким старанием не выбирали они на мушку, к счастью, достаточно приметную серо-зеленую цель. Несколько минут спустя фашисты бежали восвояси, а больные бросились к нам, путаясь в балахонах, попадали в окопы. Мы повели их в деревушку — посиневших от холода, бессвязно бормочущих — обогрели и накормили. На другой день за ними приехали из медсанбата. Все больные оказались жестоко обмороженными. Помню, какой остался тяжкий осадок в душе каждого из нас, хотя мы и сознавали, что этот последний предел подлости означает и последний предел отчаяния фашистов.

Да, они уже начинали чувствовать приближение конца. Вот я читаю их письма на родину из Подмосковья, по каким-либо причинам не отправленные, взятые у пленных. Привожу их в той последовательности, как они ко мне поступали.

Письмо другу: «Когда ты получишь это письмо, русские уже будут разбиты. Наш путь оказался тяжелее, чем мы ожидали. И все же, как и обещал фюрер, мы закончим его торжественным маршем на Красной площади!»

Жене: «Я тебе пришлю такие подарки, что соседи с ума сойдут от зависти. Повремени еще немного…»

Это письмо не отправлено, вместо него через несколько дней написано другое: «Перестань мне надоедать своими напоминаниями, мне не до подарков. Пойми, здесь настоящий ад. Я чувствую, что живым отсюда не уйду…»

Он оказался прав, этот не по своей вине неудавшийся мародер.



5 декабря — начало великого наступления. В составе частей нового, Калининского фронта мы продвигаемся к городу.

Вновь перед нами маячит знакомая темно-серая громада элеватора. Теперь там, на вышке, немецкий наблюдательный пункт. Это мы поняли сразу по тому подозрительно точному артогню, который заставил нас залечь на подступах к городу.

Все поле перед элеватором изрыто окопами. Но где-то же должен пролегать провод, ведущий с вышки к артиллерийским позициям. Ночью на поиск идет один из наших лучших связистов, младший сержант Седой, сам великий комбинатор по части упрятывания проводов. Ползком пробирается мимо часовни, находит провод в снегу, перекусывает его кусачками.

Другой дорогой к воротам элеватора подкрадывается отряд разведчиков лейтенанта Аверина. Сам он разведчик «по крови», герой боев на озере Хасан. В темноте маленькая группа лицом к лицу столкнулась с часовым. Немец дремал, опершись на винтовку. Один из разведчиков, Вербицкий, двинул его кулаком в челюсть:

— Спишь на посту, болван.

Другой вырвал из рук винтовку, заткнул кляпом рот. На прощанье разведчики забрасывают гранатами автомашины и пулеметные гнезда, прикрывающие вход в элеватор.

Приведенный в чувство пленный рассказывает: одно крыло элеватора заминировано, оно нам будет «пожертвовано» без боя. Взрыв послужит фашистам сигналом к атаке. Наши отряды, прорвавшиеся в здание, будут окружены и уничтожены.

Через час группа Аверина вновь отправляется в путь. Теперь подойти к элеватору много труднее: фашисты после диверсии начеку. Но, вероятно, им все же не пришло в голову, что разведчики в ту же ночь явятся снова. Группа Аверина пробирается в здание, чтобы отыскать заряды и остаться до утра, пока элеватор не будет окружен нами.

В назначенный час наши батальоны скрытно заняли заранее установленные позиции, а в атаку пошел всего один наш батальон. Почти одновременно раздался взрыв. Это Аверин взорвал заминированное гитлеровцами крыло элеватора. Ничего не подозревая, повинуясь условленному сигналу, фашисты пошли в атаку целым полком и напоролись на наши засады. К полудню элеватор был уже в наших руках, затем и прилегающие к нему здания окраины.

Десять дней наши части сражались в городе, проявляя невиданное мужество и героизм, выбивая зверствующего от собственного бессилия врага. К исходу 16 декабря над зданием горсовета взвился красный флаг.





Ромэн ЯРОВ

ОДНО МГНОВЕНЬЕ

Рисунки Б. КОВЫНЕВА





— Пожалуй, хватит, — сказал Виталий Евгеньевич Руновский, положил в ящик стола папку с рентгеноснимками двух изучаемых метеоритов, и встал. Пять шагов до двери, а по обеим сторонам прохода холодные гладкие стенки приборов, слепые — пока приборы не включены — глаза-шкалы, костлявые стеллажи.

Какими-то искусственными делами занимается он уже третий день: сортирует бумажки, разгребает ящики письменного стола. И, занимаясь этой несерьезной, большей частью придуманной работой, чувствует он всю глубину своей усталости. Да, громадным трудом достигается звание кандидата наук. Он защитил диссертацию всего три дня назад, и чувство, с которым стоял тогда на кафедре, — чувство человека, попавшего в быстрый поток, и плывущего, и выгребающего к берегу, и переворачивающегося, и радующегося почти полной своей невесомости, и боящегося, что до берега не дотянет, еще не покинуло его. Но теперь примешалась усталость. И сложное это сочетание, как реакцию, что ли, вызывало желание жить, ни о чем не думая. Сегодня вечером соберутся друзья: будут отмечать появление еще одного кандидата наук. Не ученого, нет: ученым Виталий Евгеньевич был все пять предшествующих лет. «Рентгенометрические и масс-спектрометрические методы изучения органических компонентов углистых метеоритов» — такова была тема его диссертации. В мелких прозрачных крупинках, рассеянных по густо-черной массе метеоритного вещества, он искал признаки жизни. За пять лет обнаружилось всего несколько новых микроорганизмов, но зато, самое главное, было разработано множество великолепных методов исследований. И сегодня, окидывая взглядом проделанную работу, Виталий Евгеньевич Руновский имел смелость предполагать, что как ученый он давно уже перерос тему своей кандидатской и надо срочно думать о какой-нибудь обобщающей теории, чтоб не затягивать с докторской. Методы только для кандидатской и годятся, размышлял он уже немножко снисходительно. Но это легко говорить теперь, а каково было все время сосредоточенно думать — в троллейбусе, кино, дома, над раскрытой газетой, при взгляде в окно — всегда и везде.

Зеленые абажуры библиотечных ламп колышутся: сияющее солнце бьет сквозь них, как сквозь листья, над холодными зимними темными площадями клубится горячий воздух, а в нем встают миражи. Неужели всем этим вечерам суждено повториться! Да, если ты хочешь разработать теорию — быть может, начиная с завтрашнего. Но не сегодня. Можно ли хоть мгновенье повисеть на канатах, бессильно обмякнув? А потом пусть все начнется опять — но не так мучительно. Он пойдет по жизни легко, грациозной походкой, какой раньше ходили короли, а нынче балерины. Право на это завоевано, первый шаг сделан. Ну, а сегодня по вполне понятным причинам не работается. Надо идти домой да по дороге купить кое-что. Жена просила. Да, а чем он намеревался заниматься, пока не встал? Ага, вот. Сделать срез вот с этого черного камня, чтобы по шлифу проверить микроструктуру. Он стоит на стеллаже, а может, его сразу надо выбросить в мусор. Принесли сегодня утром, найдя где-то на окраинной улице. Хорошо, что нашедший элементарно разбирается и умеет отличить углистый метеорит-хондрит от булыжника или куска угля. Правда, последние несколько ночей никаких вспышек на небе не было. Потому и надо проверить микроструктуру. Внешне камень очень напоминает метеорит. А что, если…

Он пошел по лаборатории, вставая сперва на пятки, потом на носки, поворачиваясь при каждом шаге. Какие-то волны перекатывались в нем: то ли не отстоявшийся за три дня восторг, то ли предвкушение сегодняшнего веселья. Он покачивал головой и расплывался в улыбке. Не взять ли этот камень с собой? Поставить на стол. Сейчас все стремятся к оригинальному, все хотят показать себя людьми тонкой выдумки. Кто стены красит в разные цвета. А он метеорит принесет. Вот, мол, смотрите, символ. Какая скрытая жизнь в нем заключена? И ничего, что слишком буквально — метеоритов ни у кого не было. Он взял метеорит в руку — еще раз удивился очень малому для такого объема весу, сунул его в портфель и запер дверь. В коридорчик выходили двери других лабораторий: он миновал их, спустился по ступенькам. Лабораторный корпус — одноэтажное из больших желтых камней здание — располагался во дворе института. Виталий Евгеньевич вышел через калитку. Можно было сесть на автобус, но он решил пройтись пешком, заглядывая попутно в магазины. Портфель его — кстати, новый надо будет купить — надувался все больше и больше: пакеты, свертки и бутылки совсем сдавили прихваченный метеорит. Впрочем, Виталий Евгеньевич забыл про него, а вспомнив мельком, пожалел, что взял. Оригинальность — это хорошо, а вот бутылку портвейна придется в карман пальто, и без того подшитый, сунуть.

Уже начинало темнеть, когда он пришел домой. Жена должна была появиться вскоре, освободившись из своей библиотеки. Там он и увидел ее как-то, там и заговорил, осмелев, оттуда и провожал каждый вечер с ущербом для занятий. Потом, правда, когда все у них уже было решено, ей приходилось ждать по вечерам, пока груда книг с правой стороны стола не переместится, перелистанная, на левую.

— Я и познакомиться-то, кроме как здесь, наверное, не смог бы нигде, — сказал он как-то. Она это знала и так, но признание вслух радости ей не доставило. Женщин понять трудно: быть может, она предпочла бы, чтобы первый взгляд был брошен под сенью курортных пальм или отразился бы в зеркалах ресторана.

Виталий Евгеньевич стал опорожнять портфель и всякой вещи из него подыскивать место. Бутылки в сетке — за окно: о холодильнике жена только мечтает: пакеты — в буфет. А метеорит на шкаф. Тоже дрянь-мебель, лакированный, с фанерными дверцами и острыми углами. Все в скором времени выбросим, новое купим. А метеорит там вряд ли кто увидит. Не до того будет. Самому не забыть бы поставить его на стол, когда гости слегка разомлеют и станут восприимчивыми к шуткам, витиеватым тостам и всяким чудацким выходкам. И научный руководитель, профессор Самсонов, говорящий всегда тихо, будто каждое его слово значительно, вдруг гикнет да запоет не своим голосом какую-нибудь частушку. С профессорами это бывает.

Он взял в руки полотенце, собираясь перетирать тарелки, но не мог никак из-за теснящих друг друга мыслей сдвинуться с места. Тихо-тихо вдруг стало: ничьих шагов не слышно было с лестничной площадки, и с улицы не доносилось ни звука. Он видел в окне серовато-белое, зимнее, ватное небо и вдруг на фоне этом угадал какое-то неясное движение. Что-то перемещалось по воздуху от одной стены к другой. Виталий Евгеньевич положил на стол полотенце и пошел вдоль стены, ища то место, где должно было быть начало этой чуть видимой колеблющейся струйки. Стена была пуста, только фотография висела. Снимок был сделан всего три дня назад и уже проявлен и отпечатан. На фотографии изображался он сам в первые моменты после защиты — с несколько туповатым, деревянным лицом, — с него не сошло еще выражение официальности, деланного спокойствия, готовности подчиниться воле более умных. Профессор Самсонов пожимал ему руку. Оба они вышли во весь рост — фотограф снимал издалека, а друзья с лицами куда более веселыми — видно было даже, как у некоторых озорно блестели глаза, — стояли вокруг. Виталий Евгеньевич прошел один раз мимо этой фотографии: заметил какую-то странность в ней, но до сознания она не дошла: второй, третий. И вдруг увидал. Его изображения на фотографии не было. Был профессор Самсонов, но он протягивал руку белому пятну, были друзья, но все они стояли вокруг белого пятна. Он повернулся и взглянул на крышку шкафа. Его собственное изображение, покинувшее фотографию и пересекшее комнату, было там. Оно стало объемным, и фигурка эта, вынутая из окружения, где все было в таком же масштабе, оказалась вдруг ужасно маленькой — не больше оловянного солдатика. С неменяющимся, неподвижным лицом она двигалась по крышке шкафа к метеориту. Виталий Евгеньевич узнавал себя, каким был три дня назад, свой единственный черный костюм, подарок жены — плетеный галстук, черные, специально купленные ботинки. Только походка его была не тогдашняя, проворная, даже слегка поспешная, а сегодняшняя — солидная, спокойная, раздумчивая.

Виталий Евгеньевич не успел еще взять в руки тарелку — иначе грохот ее вернул бы ему ощущение того, что все происходит в реальном мире, стрелки часов не повернули в другую сторону, и вообще, за исключением маленького недоразумения, жизнь идет как полагается. Он не был, разумеется, суеверным человеком и допускал чудо только как результат упорного и напряженного труда многих людей. Такого рода чудеса подчинялись законам, выраженным в форме математических кривых. То, что произошло сейчас, было чудом. Но его никто не готовил, и законов, управляющих событиями, Виталий Евгеньевич не знал. Выходит, этот метеорит имеет сверхъестественную природу. И вряд ли это даже метеорит. Посланец неведомой жизни? Представитель ее? Разведчик? Какими данными физики можно объяснить выход изображения из портрета, его путешествие по воздуху, его превращение в объемную фигуру? Не в силах опомниться, не рискуя подойти к шкафу, глядел Виталий Евгеньевич на свою собственную уменьшенную копию. Живая она или только геометрически подобна, а если живая, то что в ней есть от личных черт своего прототипа? И зачем это все?

Постепенно страх и растерянность первых мгновений прошли, заработала машина обычного четкого, дальновидного, все рассчитывающего мышления. Конечно, это феномен. Но в то же время и подарок. Настолько великолепный, что не надо, пожалуй, думать о том, как принять гостей. Совершенно ясно: едва только они соберутся, все немедленно будет сдвинуто, придется вытаскивать чистые листы бумаги, и на них лягут формулы — какие угодно, потому что ни одна к этому случаю отношения иметь не будет, и начнется обсуждение, и разработка методики обнаружения причин нового эффекта, и поиски иных способов его проявления. Все это, конечно, очень плодотворно. Но виновник торжества будет забыт, и диссертация его забыта, а женщинам, удивившимся сперва маленькой фигурке, а потом, разумеется, охладевшим к ней, придется сидеть по углам, разговаривая только друг с другом и на него, конечно, сердиться: нашел, когда хвастаться новым опытом. И, заскучавшие, они рано потянут мужчин домой, а те будут сопротивляться, и вместо радостного воспоминания останется тоскливое.

Так он стоял, думая, и пришел мало-помалу к выводу, что не очень хорошо, когда необычное вот так вот — бух — и вторгается. Есть моменты жизни, как сегодня, например, когда хочется, чтоб все шло самым простым, тысячелетним распорядком. Он устал от сосредоточенного мышления и имеет право на небольшой хотя бы перерыв. И жена имеет право. Она устала жить с бесконечно самоуглубленным человеком. «Лучше б ты старьем торговал на базаре, — сказала она как-то в отчаянии, — да напивался, да зато б жизнью восторгался каждый день. Чем один-то раз в несколько лет».

Конечно, ей не понять радости упорного обдумывания проблемы, но у нее своя логика, свой подход. И кто скажет, что его логика лучше. Вот он, пришел этот день, и хотя бы ради нее стоит вести себя так, как будто вам по семнадцати и ты не кандидатскую защитил, а школу окончил.

Он стоял неподвижно и глядел на шкаф, пытаясь поймать взгляд своего маленького двойника, думая, что если сделает это, то все сразу станет ясным. Но в комнате было уже почти совсем темно: выключатель помещался над шкафом, а подойти к тому месту, прежде чем он приведет в порядок свои мысли, Виталий Евгеньевич не решался. То, что женщины поскучают, — ерунда, и лишняя обида жены тоже ерунда. Если сегодня все бросятся обсуждать новое явление, разгадывать его причины, то мгновенно забудется, что честь открытия принадлежит-то кандидату наук Руновскому. И публикация пойдет за подписями десятка приглашенных людей, среди которых, ничем не выделяющаяся, будет стоять и его. И даже, если он отстоит каким-то образом свое право самому сообщить о случившемся, его будет преследовать шепот завистников: «Случайность»… Но если он никому ничего сегодня не покажет, а выложит этот козырный туз некоторое время спустя, да еще присовокупит: «в результате длительных и трудных исследований»… он будет монополистом своего открытия, и уже не лабораторию дадут ему, а целый институт. Великолепных возможностей предоставляется в жизни человеку немного: один, другой раз упустил — и проиграл. Не сделать такой ошибки, вести себя тонко, умно и расчетливо — это сейчас главное. И тогда ты станешь пионером нового направления в науке, а имя твое войдет в учебники. Как все разовьется дальше, сказать трудно. Но отсчет начнется с него. И дураки получают от судьбы подарки, но умение распорядиться ими как следует — привилегия умных. Основное — ничего преждевременно не разглашать. Спрятать метеорит — или что он там на самом деле из себя представляет — в шкаф. И фигурку туда же. Вниз, под груду тряпок. Виталий Евгеньевич сделал шаг по направлению к шкафу и вдруг почувствовал, что дальше двинуться не может. Он стоял, сознавая, как мысли, владевшие им в последнее мгновенье, сообщаются маленькой фигурке и становятся ее мыслями. Ощущение этого перехода было таким же физически отчетливым, как ощущение тока крови из пальца в стеклянную трубочку. И фигурка была уже не только внешне похожей на Виталия Евгеньевича, она целиком воплощала его личность: в нее перенесся весь строй его рассуждений в тот момент, когда он сделал шаг. Но беспомощность эта длилась какие-то секунды. Как только воспроизведение его внутреннего мира было завершено, он ощутил, что может идти. Он бросился вперед, но маленькая фигурка сделала шаг вбок и слилась с черным камнем, будто в него вошла. Виталий Евгеньевич схватил камень. Нет, ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять его в квартире, даже в самом потайном месте. Почти все, кто придет сегодня, изображены на фотографии. Ее можно снять со стенки и спрятать, допустим, в чемодан, но где гарантия, что оттуда не начнут выходить почти невидимые изображения, превращаясь в крепкие, твердо стоящие на ногах фигурки с внутренним миром прототипов в одно, произвольно выхваченное мгновенье. Не следует, застигая человека врасплох, перенимать его мысли. Ах, как можно жестоко ошибиться! И кто знает, каковы планы этого странного существа: быть может, все воспроизведенное эти фигурки тут же выложат. Да, но куда ж деваться? Выход один — отвезти камень обратно в лабораторию. Разумное ли это существо, автомат-разведчик, контейнер — пусть полежит до завтрашнего дня. И не за тонким стеклом, а в сейфе. Право же, все это слишком серьезно, чтобы думать в день, специально отведенный для того, чтобы ни о чем не думать.

Через двенадцать минут, ровно на три минуты сократив среднее время пути от дома до института, многократно проверенное за пять лет, Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию. Вот и сейф, высокий, громадный — этакая глыба, — в самом углу за масс-спектрографом. Должно быть, тайному приступу игривости мрачного, никогда не улыбающегося замдиректора по хозяйственной части обязана лаборатория этим бастионом. Сколько раз собирался Виталий Евгеньевич выставить его! Но все же нет ни одной самой бесполезной вещи, которая хоть бы раз не пригодилась. Он вынул камень из портфеля — не за ручку пришлось держать портфель в автобусе, а под мышкой, плотно обхватив: вдруг вырываться начнет, — положил его в сейф, закрыл тяжелую дверь, повернул ключ.

Жена оказалась уже дома, когда он возвратился, и работа закипела в четыре руки. Вечер прошел, как и предполагалось, великолепно. Всего было много: вино лилось рекой, провозглашали тосты за будущие научные открытия, за академика Руновского. Хозяйка была обворожительна: мила, смущенна, хлопотлива. Хозяин был лучшим другом каждого пришедшего. Довольные гости разошлись очень поздно.



Странное волнение испытал Виталий Евгеньевич, подходя наутро к желтому, с плоской крышей лабораторному корпусу. Что-то переменилось в его жизни, а он еще не знал, что, и, представляясь весь вчерашний вечер пьяненьким, бесшабашно-веселым удальцом, ни на миг не мог избавиться от засевшей глубоко-глубоко густеющей тревоги.

Он вошел в лабораторию, долго вытирал ноги о половичок, медленно разделся, встал, не торопясь, перед зеркалом. Спокойствием этим он как бы убеждал себя, что все идет нормально и никаких отклонений от привычного хода вещей нет. Но, убеждая, он не верил себе и потому все делал медленней, чем всегда. Он глядел да глядел в зеркало, а потом вдруг пересек стремительно комнату, задевая плечами за стеллажи, подошел к сейфу, резким движением повернул ключ и рванул дверцу. Внутри было пусто.

Вот сюда, в левый нижний угол, он положил этот камень, напоследок внимательно поглядев на него — густо-черный, неподвижный, странный. И дверца захлопнулась с гулким стуком. И ключ он повернул ровно три раза — сколько и положено, — считая каждый поворот. И ни у кого в институте второго ключа нет. Но, может быть, есть? И кто-то полез зачем-то, взял в руки камень, поглядел, повертел, сунул на полку первую попавшуюся и ушел. Или он сам вернулся, вынул метеорит, положил в стол. И вылетело из головы… Не было этого. А вдруг было? Такой хлопотливый вчера выдался день, такие хлопотливые последние месяцы!

Он наметил себе план поисков и, обходя лабораторию по часовой стрелке, начал осматривать все стеллажи, разбрасывая трансформаторы, ртутные лампы, заглядывая внутрь приборов. Он не миновал и свой стол. К черту все эти папки с черновиками отчетов, прошлогодние запросы на фирменных бланках, копии ответов, перечней оборудования! Перевернув ящики, Виталий Евгеньевич вытряс их — и снова двинулся вдоль стенки. Так он постепенно дошел до сейфа — теперь уже с левой стороны. В узком — потому не бросилось сразу в глаза — простенке между стеллажом и сейфом у самого пола чернела большая дыра. Виталий Евгеньевич наклонился. Из наружной стены вынуто два камня: а куда же девалась штукатурка, цементная крошка? Ни пылинки вокруг, ни соринки. Здесь работал не отбойный молоток и даже не зубило: на камнях верхнего ряда нет ни царапинки. Дыра, похоже, была затянута белым: то светился снег снаружи. Не накинув пальто, не ощущая холода, Виталий Евгеньевич выскочил на улицу. Все рассчитано точно: камни вынуты из задней стены корпуса: в пяти метрах от нее — забор — чугунные прутья. Летом в этом тихом месте валяются в обеденный перерыв слесаря, лаборанты и младшие научные сотрудники: зимой и не заглянет никто. Гладкий-гладкий, смерзшийся снег: снегопада не было уже целую неделю. Среди многочисленных монографий Шерлока Холмса, кажется, была одна о следах. Что сказал бы он, рационалист, аналитик, детище эпохи, когда, казалось, все можно понять и объяснить, если б увидел этот гладкий снег.

Виталий Евгеньевич протиснулся в щель между прутьями — хорошо, пальто не надел — побежал по узкой, чуть заметной тропинке. Здесь был пустырь — на горизонте лишь виднелись мачты линии электропередачи. Он пробежал с километр и увидел два больших желтых камня, перегораживающих тропинку. И сразу он почувствовал, как ему холодно, и повернул назад.

Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию, снова склонился над отверстием. Микроскопов в корпусе полно, а вот простую лупу вряд ли у кого найдешь. Жаль, быть может, с ее помощью удалось бы увидеть кусочек отбитого цемента, каменную крошку. Что это дало бы? Уверенность в том, что здесь работала рука человека, вот что…

Дверь отворилась, и Руновский мгновенно вскочил на ноги. Сердце его колотилось: не согревшись еще после улицы, он мгновенно вспотел.

— Добрый день, Виталий Евгеньевич! — Вошел заместитель директора по административно-хозяйственной части. — Вы все жаловались, что сейф мешает, новые приборы негде ставить. Можем забрать. Охотники нашлись. И бригада как раз свободна. Что это?

Подойдя ближе, он увидел дыру и бросился на пол с размаху, не пожалев темно-синего добротного костюма. Шея его, переходящая незаметно в аккуратно подстриженный затылок, побагровела.

— Воры, — сказал он негромко, испуганно и утвердительно. — Вы проверяли, из оборудования не пропало ничего?

— Ничего.

— Значит, не к вам метили. Попрошу вас срочно набрать ноль-два, вызвать милицию. А я пока пройду по другим лабораториям, узнаю, не произошло ли у них чего. Как же это, заметили такую вещь и молчали!

— Может быть, не надо милиции, — сказал просительно Руновский.

— Вам легко. Подумаешь, пропало! Составите новую заявку. А ведь я-то за все это имущество отвечаю. Прошу вас, позвоните немедленно.

И заместитель директора вышел.

Руновский сел за стол, положил руку на телефон. Да кто же поверит, что этот камень, похожий на уголь, пахнущий битумом, содержащий мелкие включения — хондры, одним словом, по всем приметам — углистый метеорит, на самом деле совсем другое. Автомат-разведчик? Контейнер? Разумное существо? Теперь уж не узнаешь. Но как тонко выполнена задача — забрать копию разумного существа нашей планеты со всем его строем мыслей и чувств, никому не причинив вреда! Кто им докажет, что мысли человека — это бесконечно переменное и по одному мгновению судить ни о чем нельзя. Да и самая суть неясна. Может быть, жизнь на кремниевой основе — в хондритах бывает кремний. Или наоборот — прибор-автомат, где главные части — из органических соединений. Или вообще невообразимые варианты. С дальних галактик гость. Кто знает! Но скажи только — сразу вопрос последует: а как через стенку сейфа прошел? И не докажешь никому, что эта подробность второстепенная, техническая. А зачем камни вытащил, на километр унес? Быть может, он и их хотел взять с собой, как предмет материальной культуры…

И никому ничего сказать нельзя. Люди неискушенные просто не поверят, ученые потребуют доказательств. А где они? Белое пятно на фотографии? Ерунда, трюк. И ничего кроме.

Виталий Евгеньевич снял трубку и набрал номер.

Он не выходил из лаборатории ни на минуту, глядя, как уверенно и четко действуют приехавшие вскоре четыре человека — два в форме и два без. Вот у них-то уж были и лупа, и рулетка, и разные другие принадлежности. Мимо него провели собаку — громадную, с выпуклой, как у тяжелоатлета, грудью, с сосредоточенным взором. Виталий Евгеньевич все надеялся на то, ради чего он и вызвал милицию, зная, что бесполезно: быть может, найдут что-то доказывающее, что люди — хитрые, опасные, злобные, стопроцентные негодяи — побывали здесь. Но люди все же.

Слабые его надежды не сбылись. Ни в одной лаборатории ничего не пропало, собака не взяла след — да и не было его. Отпечатков пальцев и ботинок не обнаружили. К середине дня приехавшие закончили осмотр, составили протокол и отбыли. А заместитель директора прислал строителей. Они притащили камни, развели цемент…



Виталий Евгеньевич Руновский по-прежнему занимается изучением метеоритов. Он считается перспективным ученым, а то, что после защиты диссертации характер его изменился, стал более замкнутым — ну что ж, человек мужает, серьезнеет. Не до резвости теперь. И никто не знает, что одна тайная мысль мучает его, не дает покоя. Где-то там, в невообразимой дали, ходит гнусный маленький человечек с тупым, одеревенелым лицом и взглядом, который невозможно поймать. Ему ни до кого нет дела, он преисполнен высокомерия, думает только о себе и плюет на своих земных друзей. И если б это было все! Давно известно, что одно злое чувство, выведенное из-под контроля, немедленно порождает множество других. Маленького человечка, вероятно, изучают там и в развитие его личности не вмешиваются. И кто знает, во что превратился он теперь — он, представляющий земную цивилизацию. Да проживи Виталий Евгеньевич Руновский хоть сто тысяч жизней в образе ста тысяч гениев, ему не исправить результатов одного мгновенья — того самого, когда им овладели мелкие и ничтожные чувства. И потому он сосредоточен все время, и знакомые между собой говорят, что даже для подающего надежды ученого он слишком серьезен.

Но за серьезностью этой скрыта растерянность. Жить обычной жизнью, где свалено в кучу возвышенное и ничтожное, он не может. И в суровости своей, в сосредоточенности видит он средство, предохраняющее от минутных слабостей. И еще — в фотографии с белым пятном, которую он не желает снимать со стены, хотя приятель, делавший снимок, клянется, что попалась бракованная бумага и очень просто изготовить новый, великолепный отпечаток.





Алексей Смирнов

Глеб ГОЛУБЕВ

Натюр Морт

ГОСТЬ ИЗ МОРЯ[1]

Рисунки П. ПАВЛИНОВА







Тревога

Сквозь крепкий предутренний сон мне смутно послышался какой-то непонятный вскрик, потом грохот.

Кое-как одевшись, я выскочил из каюты. Коридор был пуст. Пустынна оказалась и палуба, словно все уже покинули корабль.

Идет зеленый шум

Неужели тонем?! Где хоть мы находимся?

1

После Гибралтара «Богатырь» изменил курс и направился к Азорским островам, чтобы тут перехватить угрей, плывущих из Прибалтики.

Александр Терентьевич Клятов забыл запереть входную дверь.

В туманной дымке на горизонте как будто угадываются очертания гор. Значит, земля неподалеку.

Поэтому Пендаль вошел беспрепятственно и сразу ударил Александра Терентьевича Клятова тяжелым, дорогим ботинком в бок. Хозяин в беспамятстве лежал на полу и сильно раздражал Пендаля своим присутствием. Хозяин он был бывший, со вчерашнего дня — на бумаге, а со дня сегодняшнего — как надеялся уладить визитер — бывший фактически.

Я обогнул широкую трубу… И увидел огромную толпу на носу судна, тут собрались, по-моему, все.

Пендаль шагнул в сторону, пропуская в комнату друзей. Судя по лицам последних, они также питали слабость к изысканным прозвищам. Вошедшие обступили истерзанный, неподвижный куль грязно-серой окраски. Из лоскутов и складок доносился испуганный храп.

— Что происходит?

— Подъем, командир, — подал голос Пендаль.

— Кашалоты, — ответило мне сразу несколько голосов.

Храп тут же занесло в истерические высоты. Новый владелец квартиры повторил удар, и мрачная, заунывная песня небытия оборвалась. Складки, карманы и рукава пришли в движение, высунулся маленький нос, лоснящийся и нездорово розовый.

Пендаль, потеряв терпение, нагнулся, схватил этот нос двумя пальцами и потянул на себя, одновременно зажимая наглухо ноздри спящего. Бесформенная масса гнусаво загудела, взметнулись руки, ни на что не годные, и вскоре состоялось желанное превращение: недавний куль стал в общих чертах похож на подавленного, затравленного, безнадежно больного Клятова, обладателя невероятной для себя, неслыханной суммы в валюте.

— Где?!

— Тебе же ясно было сказано, чтоб духу твоего сегодня здесь не было!

Как я ни пытался протиснуться вперед или хотя бы встать на цыпочки, ничего увидеть не удавалось.

Клятов произнес что-то озабоченное и непонятное. Он встал на колени и теперь отдыхал. Чувствительное сердце Пендаля больше не могло вынести этого зрелища.

— Значит, делаем так, мужики, — сказал он решительно. — Барахло — на улицу. Ну-ка, вставай!

В репродукторах прогремел хрипловатый капитанский голос:

С этими словами Пендаль подхватил изнемогающего Клятова под мышки и, волоча ботинками по полу, потащил к выходу.

— Палубной команде и научным сотрудникам приготовиться к спуску мезоскафа!

— Стой, — Клятов, не вполне осознавая происходящее, попытался помешать. Он видел, что вокруг творится нечто нежелательное, но, на свое счастье — или на беду — не мог постичь размеров катастрофы. Он только хватал воздух пересохшим ртом, чужим по милости сложных химических присутствий.

Толпа сразу начала редеть. Агрессивно работая локтями, я вскоре очутился возле самых поручней, но и тут не сразу заметил китов.

А угрюмые спутники Пендаля взялись тем временем за бедняцкую мебель. Ее было совсем мало: стол, в далеком прошлом полированный, три плетеных стула с изуродованными узорами высоких спинок, старое оранжевое бюро штучной работы — время поступило с ним столь жестоко, что Клятову не удалось его продать. И еще — продавленный диван, не подлежащий ремонту. Все. И эта вот жалкая утварь оказалась на улице, выставленная на всеобщее обозрение. Там же оказался и Клятов, все случилось очень быстро — квартира располагалась в первом этаже.

Пендаль уронил Александра Терентьевича на один из стульев, протянул ладонь:

Сначала море мне показалось совершенно пустынным — только серые волны до самого горизонта. Я уже было хотел спросить у соседей: «Где же киты?»… Как вдруг увидел взметнувшийся над волнами фонтан водяных брызг. Присмотревшись, я разглядел такое же серое, как вода, длинное тело, легко и стремительно рассекавшее волны. А вот рядом второй кашалот, третий…

— Ключи!

— Погоди, — прохрипел Клятов и глотнул, готовясь продолжить фразу.

В этот момент один кашалот вдруг высоко выскочил из воды, словно нарочно, чтобы дать нам получше рассмотреть себя целиком, и упал обратно в море, вздымая пенистые каскады брызг.

— Ключи сюда, живо! — Пендаль, в отличие от него, искусно сочетал четкость артикуляции с бесцветностью скороговорки.



Но живо Клятов не мог сделать решительно ничего. Пендаль нагнулся и стал обшаривать карманы пиджака и брюк, в которых сон застиг Александра Терентьевича.



— Он, небось, потерял ключ, — заметил один из товарищей Пендаля и мрачно усмехнулся. — Дверь-то была открыта.

— Да? — Пендаль прекратил свое занятие, прищурился и посмотрел в лицо Клятову тяжелым, недобрым взглядом. До того нехорошим, что Клятов неожиданно заторопился, начал хлопать себя по разным местам и, наконец, выудил ключ, волшебным образом уцелевший в хитросплетениях швов и прорех.

Мы так и ахнули.

— Да в нем метров двадцать! — восторженно крикнул кто-то.

Возражений не последовало. Пожалуй, впервые я наблюдал такое редкостное единодушие среди наших заядлых спорщиков.

«Богатырь» подошел к ныряющим кашалотам совсем близко. Их было девять: самый крупный, видимо, глава этой семьи, шесть самок примерно одинакового размера и два малыша, — впрочем, так их можно было назвать лишь весьма условно, потому что каждый достигал в длину все-таки метров пяти, не меньше!

Кашалоты не обращали на нас никакого внимания. «Богатырь» медленно подошел к ним почти вплотную. Киты продолжали спокойно нырять, Постепенно мы очутились прямо в середине их стаи. Когда они выныривали на поверхность и продували свои могучие легкие, чтобы набрать воздуха, брызги от фонтанов падали прямо на палубу, обдавая нас словно дождем. Вожак держался все-таки в некотором отдалении от корабля. Но малыши подплывали к самому борту, и один из них даже будто почесался о него, к нашему общему восторгу.

Машины работали самым малым ходом, чтобы не поранить ненароком кашалотов.

Я оглянулся. Вокруг только свободные от вахты матросы. Никого из ученых не видно.

Ну, конечно, они же все сейчас возле мезоскафа! Я бросился туда…

У мезоскафа собрался почти весь ученый совет в полном составе. Казимир Павлович надел синий комбинезон, он явно собирался принять участие в погружении. А Волошин? Засунув руки в карманы, Сергей Сергеевич стоял чуть в сторонке и внимательно, но не вмешиваясь, наблюдал, как его «мальчики» готовят мезоскаф к погружению.

— И вы в глубину, Казимир Павлович? — спросил я.

— Конечно. А почему это вас удивляет? Киты ведь непревзойденные ныряльщики, и я хочу подсмотреть, как они это делают. Находили кашалотов, которые погибли, зацепившись за телеграфный кабель на глубине свыше двух километров. И всплывают они быстро, не опасаясь никакой кессонной болезни. Много тут еще непонятного, вот я и пытаюсь разобраться…

— А вы надеялись, что в мезоскафе окажется свободное местечко? — подмигнул мне подошедший Волошин. — Не мечтайте. В его конструкции места для прессы не предусмотрены.

— Но Вас самого, кажется, не берут, дорогой Сергей Сергеевич!

— К сожалению, я еще не настолько развил в себе телепатические способности, чтобы испепелить вас взглядом, — зловеще ответил Волошин. — Но это будет! А пока я откладываю ответный удар, ибо очень спешу.

— А куда вы спешите? — насторожился я, боясь прозевать что-нибудь интересное.

Сергей Сергеевич усмехнулся и многозначительно ответил:

— Туда, откуда лучше всего наблюдать за китами, — и зашагал к трапу.

Я стоял на палубе в некоторой растерянности. Идти за ним или остаться? Куда он отправился?

Но тут над палубой прогремела усиленная репродукторами команда:

— На лебедке! Майна помалу!

Мезоскаф спустили на воду. Шлюпка перевезла к нему Логинова, Макарова, Бека и одного из «молодых Эдисонов», который должен был заменить нынче Волошина. Один за другим они скрылись в люке. Шлюпка отошла от мезоскафа. Вода вокруг него забурлила, и он начал медленно погружаться. Вот уже и рубка скрылась под водой.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что все ученые уже исчезли с палубы. Откуда же они ведут наблюдения и какие именно?

Наблюдательная камера на носу! Как же я забыл о ней?

Я помчался в камеру, чуть не свалившись по дороге с крутого трапа. Тихонечко приоткрыл дверь, протиснулся бочком…

В камере полутьма. Все лампы потушены, лишь из огромных иллюминаторов льется солнечный свет, приглушенный водой.

Я хотел подойти поближе к иллюминатору и замер, услышав недовольный голос Елены Павловны:

— Осторожно, вы наступите на меня. Кто это?

— Это я, Елена Павловна. Не помешаю?

— Нет, если будете вести себя тихо.

Я опустился на матрац, приник к иллюминатору…

И увидел совсем близко, метрах в четырех от себя, черный лоснящийся бок кашалота!

Потом гигант повернулся и начал уходить на глубину, мерно работая широкими лопастями своего мощного хвоста, словно помахивая нам на прощание перед тем, как погрузиться в глубины океана.

Он уплыл, и за иллюминатором стало пусто.

— Ушел совсем? — спросил я.

— Не думаю.

— А где другие кашалоты?

Прошла минута, другая. Кашалоты не появлялись.

Елена Павловна сняла трубку телефона, висевшего на стене.

— Мостик? Аркадий Платонович, я не вижу кашалотов… Хорошо. Отошли в сторону, — повесив трубку, пояснила она. — Сейчас попытаются к ним снова подойти поближе.

— Обидно, что так трудно за ними наблюдать, — посочувствовал я. — А из мезоскафа, наверно, и вообще лишь чудом увидишь вблизи ныряющего кашалота. Попробуй угадать и очутиться именно там, где он нырнет.

— Да, техника нас пока не балует. Давно Волошин обещает наладить звуковую приманку, да пока не очень что-то получается…

«Звуковая приманка» — звучало загадочно и весьма интригующе.

— А где, кстати, сейчас Волошин? — спросил я.

— Вероятно, у себя в локаторской.

— Надо туда заглянуть.

Над дверью локаторской горела красная лампочка. Я поколебался: у рентгеновских кабинетов в больнице такие лампочки, загораясь, предупреждают, что посторонним входить нельзя. Но я все-таки постучал в дверь и, не получив никакого ответа, осторожно приоткрыл ее…

В локаторской царила полная тьма, только кое-где призрачным холодным светом мерцали разноцветные шкалы приборов. Что можно отсюда увидеть?

— Замрите на месте и не двигайтесь, пока глаза не привыкнут! — грозно сказал из темноты Волошин. — А то еще устроите нам короткое замыкание в самый пикантный момент.

Постепенно глаза привыкали к темноте. Я уже различал два силуэта, склонившихся над чем-то в напряженном ожидании.

Протяжный скрипучий звук вдруг нарушил тишину: словно медленно раскрылись плохо смазанные ворота.

— Не слишком мелодичный голосок, а? — тихонько сказал Волошин.

— У кого?

— Ну вот, кашалот с вами здоровается, а вы…

— Это был голос кашалота?

— Да. Вернее, один из его голосов. Другие мы не слышим, они в дальней части спектра, но приборы их все записывают, потом я вам покажу. Тут важно ничего не упустить, многое может пригодиться для улучшения нашей техники. Вы не забыли моей голубой мечты — сделать мир прозрачным? Так вот, у кашалота тут есть чему поучиться…

Волошин замолчал, проверяя какой-то прибор, потом продолжал:

— Зрение у кашалота развито слабо, он даже собственный хвост разглядеть не может. Но зато по эхолокации тому же дельфину сто очков вперед даст. Воспринимает сигналы в широчайшем диапазоне частот — от нескольких десятков герц до двухсот тысяч. А верхний предел слышимости нашего с вами уха в десять раз ниже. Так что они в полном смысле видят ушами, различая препятствия до десятых долей миллиметра. А понадобится, так ультразвук может служить и для защиты или нападения: кашалот глушит им добычу, лишает ее способности ориентироваться. И ведь как это ему удается, непонятно! По всем расчетам, приемники звуковых колебаний должны располагаться на расстоянии полуволны между собой. Это десятки метров. Точная математика — а кашалот как-то ухитряется обходиться с приемниками, разнесенными друг от друга всего на метр…

Сергей Сергеевич сокрушенно покачал головой, но тут же бодро добавил:

— Но и мы кое-что умеем, кое-что умеем… Сейчас увидите. Ты готов, Петя?

— Готов. Переключать? — спросил помощник.

— Включай.

И передо мной, слепя глаза, вдруг словно распахнулось окно в какой-то сияющий простор, Это было не окно, а большой экран. На нем по сверкающему полю быстро двигалась продолговатая черная тень, сверху вниз, по диагонали. Справа от экрана на шкале все время менялись цифры: 200… 300… 400…

— Укрупни план, — скомандовал Волошин.

Черная тень вдруг сразу заняла почти весь экран, и я узнал лобастую, будто обрубленную голову кашалота!

— Где он? — спросил я.

— На глубине шестисот с лишним метров, — ответил Волошин, вглядываясь в изображение. — Следите за шкалой справа. Прибавь немного резкости, он у тебя не в фокусе, — это он сказал уже помощнику.

Изображение стало отчетливее. Оно напоминало большую черно-белую фотографию или, точнее, кадр из фильма — ведь кашалот жил, двигался. Несмотря на бедность цветов, полутени отчетливо передавали мельчайшие детали.

Это казалось чудом. Я не мог понять, каким же образом, сидя в совершенно темной комнате, отгороженной стальными переборками от всего мира, мы можем видеть ныряющего кита сквозь толщу воды чуть не в километр! Да еще, пожалуй, отчетливее, чем я видел недавно морских гигантов собственными глазами сквозь стекло, пока они резвились у поверхности воды.

Я повернулся к Волошину, но он остановил меня властным жестом:

— Лекции потом, пока смотрите. Изображение хорошее?

— Отличное!

— Признаете, что у нас тут лучший наблюдательный пункт?

— Признаю.

— Очень мило с вашей стороны. За это мы вам сейчас покажем нечто совершенно уникальное. Вы бы хотели увидеть душу этого красавца?

— Душу?

— Ну, если не душу, то хотя бы скелет. Душа, говорят, — пар, ее не увидишь. А вот косточки… Сейчас попробуем.

Сергей Сергеевич легонько отстранил своего молодого помощника и придвинулся поближе к пульту.

Несколько секунд он колдовал с рукоятками…

И вдруг изображение на экране изменилось… Теперь оно напоминало рентгеновский снимок. Отчетливо была видна каждая косточка внутри кита: огромные пластины черепной коробки, мерно и волнообразно движущиеся звенья позвоночника, напоминающие по своим размерам детали какой-то чудовищной машины, гибкие хрящевые утолщения внутри раздвоенного хвоста…

— Мутновато, мутновато, — бормотал недовольно Волошин, наблюдая, как меняется изображение на экране.

— Сергей Сергеевич, локатор улавливает какие-то сигналы! — воскликнул вдруг Петя.

— Какие еще сигналы? — Волошин повернулся к экрану гидролокатора.

По экрану время от времени пробегала голубоватая вспышка.

— Странно… Повторяется почти точно через полторы секунды, — пробормотал Волошин. — Что за помехи?

— Похоже на эхолокацию, — неуверенно сказал Петя. — Видите? Основной сигнал, а потом будто эхо…

— Какая частота?

Не говоря ни слова, Пендаль забрал ключ, подбросил его на ладони и сунул в карман. Александр Терентьевич, видя, что новый хозяин квартиры распрямился и намерен по праву собственника удалиться в законное жилище, нашел в себе силы для сверхъестественного внутреннего скачка и просипел целое предложение:

— Около пятисот герц.

— Стойте, мне же нужно договориться о машине — вещи отвезти.

— Ни один эхолот с такой частотой не работает. Просто машина твоя барахлит, нечисто работаешь.

Петя негодующе фыркнул и хотел что-то ответить, но Сергей Сергеевич перебил его:

— Вот и договорись, — благодушно бросил ему на ходу обритый наголо богатырь — тот, что один, без подмоги, вытащил на улицу бюро. Спины захватчиков исчезли в подъезде, Клятов остался на тротуаре. Он окончательно проснулся, и суетливая тревога мигом затопила его душу. Вскочив со стула, он в полной растерянности взирал на мебель, которая, будучи вынесена из норы на Божий свет, не возбуждала никаких чувств, кроме жалости. Да и жалость при виде выброшенного добра возбудилась в одном Александре Терентьевиче — редкие прохожие стреляли в его сторону безразличными глазами насекомых и шли себе дальше, не задерживаясь. Смотреть тут было не на что.

— Видишь, сигналы исчезли. Явно какие-то помехи были. Ладно, не ворчи, потом разберемся, когда расшифруем все записи. А пока лучше за китом следи, а то потеряем его.

Изображение кашалота, в самом деле, сдвинулось к самому краю экрана. Петя начал что-то подстраивать, но тут же, оглянувшись, сказал:

2

— Сергей Сергеевич, он беспокоится.

Бардом спето: \"Расскажи, браток, расколись, браток — как сюда попал?\" Спето про лагерную жизнь, но с тем же успехом может быть отнесено и к состоянию души, и просто к жизненной драме.

— Кто?

— Кит.

Клятов, выпади ему колоться, мог бы сообщить о себе следующее.

— Ладно, переключи.

Изображение на экране снова стало прежним: черный кашалот на сверкающем фоне. Кит вел себя беспокойно, это заметил теперь и я. Дважды он так стремительно менял направление, что почти исчезал с экрана, и Волошину не сразу удавалось его опять «поймать в кадр».

Александр Терентьевич происходил из почтенной учительской семьи. В юности он ничем не напоминал то существо из рода пресмыкающихся, каким он стал теперь и при взгляде на которое люди, пресмыкающимися пока не ставшие, спешат отвернуться, предпочитая не вызывать путем рассматривания подонка мыслей о собственном замаскированном ничтожестве. Склонность к пьянству, однако, проявилась в Александре Терентьевиче довольно рано. О многом можно было догадаться при виде его азартного лица, что выделялось на всякого рода застольях из скопища спокойных, умиротворенных физиономий тех, что пили без характерного внутреннего трепета, без вдохновения и без странного разудалого отчаяния. Опрокинутая рюмка не становилась для них водоразделом между «было» и «будет», а Клятов, залихватски поддержав первый тост, про себя отмечал, что \"все, тормоза бездействуют, и состав на полных парах несется в неизвестность — исход зависит исключительно от состояния полотна\".

— Дайте лучше я, Сергей Сергеевич, — попросил помощник. — У меня руки привычнее.

Волошин уступил ему место за пультом, недовольно бормоча: