Александр Щелоков
Хрен с бугра
Симфоническая поэма для хора мальчиков, струнного оркестра и большого армейского барабана.
ПРЕЛЮДИЯ
После обеда наша редакция пустела.
С тех пор, как ответственным редактором стал Костя Зернов, у нас сложилась традиция: сдал двести строк битого текста в номер и, если не дежуришь, катись на все четыре стороны. Правда, чаще мы катились на восток. Там, в забегаловке на углу Плехановской улицы и Проспекта Первопроходцев, всегда можно было встретить наших редакционных.
Как и в любом другом русском городе, забегаловку пьющий народ именовал «Голубым Дунаем».
Объяснить происхождение и популярность такого названия трудно, однако нельзя не заметить, что в нем удачно сливаются два несхожих явления — грязно-серый колер стен, потертых пьяными спинами, и светло-голубая мечта о красотах, воспетой Иоганном Штраусом, заграничной реки, облегчавшая восприятие крепких отечественных напитков.
Нравился «Голубой Дунай» многим, даже ответственному редактору нашей областной газеты, которого в местной журналистской среде на столичный манер называли Главным.
Работяги с машиностроительного завода — гегемоны нашего города — случались здесь крайне редко, и «Дунай» стал прибежищем местной советской богемы, хотя она могла выпивать и в других местах. Ведь только вдоль Проспекта Первопроходцев, как опята, один к одному, лепились легкие питейные павильончики. Правда, народные названия у них были куда слабее нашего: «Гадючник», «Рыгаловка», «Серый Змий», «Стекляшка»… Впрочем, главное — водка — и там никогда не переводилось. Чем-чем, а этим зельем наш город снабжался бесперебойно. Питья здесь хватало в самые неурожайные для процветавшего социалистического сельского хозяйства годы.
Хозяйка «Голубого Дуная» Галя — молодящаяся сорокапятилетка, ногами походившая на концертный рояль, а всем остальным телесным сооружением на могучую виолончель, — к редакционной публике относилась с уважением.
Дружба с партийной прессой — коллективным пропагандистом и организатором — давала ей право надеяться, что фельетона о забегаловке в местной печати не будет, хоть жалобщик разорвись и тресни.
Наш Главный не раз пропускал в «Дунае» рюмашку в виде граненого стакана из дешевого зеленоватого стекла. Мощная рука Галочки подносила ему угощение в долгосрочный кредит со скидкой. Да и вообще с членов Союза журналистов в нашем городе Галя, понимая их вечную нужду, сразу денег не брала, а долги записывала в амбарную книгу, где каждому творческому лицу отводилась отдельная страница. И разбавленной водки в «Голубом Дунае» газетчикам не подавали. Во всяком случае, ручаюсь, что первые две бутылки всегда были в кондиции. А потом — после первых двух — даже я не всегда мог определить, сколько градусов содержит напиток.
В тот памятный день, положивший начало историческим для нашего города событиям, в «Дунае» толклись двое — я и Болеслав Полянычко — псевдоним Б. Поляков — поэт, очеркист, спортивный комментатор и друг директора центрального универмага. Последнее, кстати, ценилось в Бэ Полякове выше всех остальных талантов. Газетчики тоже люди, а кому из людей в условиях постоянного социалистического товарного дефицита не требовался японский зонтик, польский макинтош или английские ботинки на мягком и толстом ходу?
Особой программ для дружеских встреч у нас заранее не составлялось, и мы, по доброй журналистской традиции решили для начала согреть дружеские чувства посредством употребления кристальной столичной водочки.
Галя вынесла нам «Додон» в двух бутылках и вытерла тряпкой столик. Да, чтобы не забыть, «Додон» — понятие сугубо местное, поэтому искать его в словаре Владимира Ивановича Даля или тем более в многотомном лексиконе академии русского языка не стоит. Родилось новое слово в советский животворящий век в гуще кипучей жизни. Был одно время ответственным секретарем нашей редакции Ерофей Ильич Додонов — бронестойкий поглотитель спиртного. За долгую и многослойную жизнь верного сына партии Ленина-Сталина он пил всё, даже незамерзающие чернила. Пил умело, с большим размахом и постоянством. Нормой, приводившей Ерофея Ильича в первичное алкогольное изумление, считался стеклянный отечественный литр. Именно эту порцию в редакции нарекли «Додоном». Полдодона, соответственно, равнялись стандартной поллитровке или пяти полновесным абзацам — граненым стакашкам по сотке.
Приступив к потреблению жидкой благости, мы для начала опрокинули по два абзаца один за другим. Крякнули. Помолчали. Потом схрупали на двоих соленый огурчик, который я предусмотрительно прихватил из дома. Страсть не любил пить некультурно, под рукав или под занюх спичечной коробкой. Согласитесь, занятия журналистикой требуют определенного уровня культуры и эстетической воспитанности.
Дружеским чувствам в груди стало теснее, и я ощутил, что прелюдия к разговору с Бэ разыграна как по нотам. Еще абзац и можно излагать ему просьбу помочь мне приобрести новые итальянские сапоги для жены.
Все бы и пошло дальше по нужному пути, если бы не ввалился в «Дунай» Толя Бачурин, литсотрудник секретариата. Малый он в целом был не дурак выпить, но и не дурак часто пить за свой счет. Потому сбегать в «Дунай» по поручению Главного и срочно позвать кого-то в редакцию Толя всегда считал делом не тяжким и даже прибыльным.
Он вошел, звучно втянул носом возбуждающую местную атмосферу и сразу двинулся к нам.
— Салют, старики! Лапшичкина не видели?
— Тяпни, Толик, — предложил от широкого сердца Бэ Поляков Бачурину. — На здоровье!
— Старик! — возмутился Бачурин. — Я дежурю! Нахожусь на боевом партийном посту, так сказать…
Но тут же, испугавшись, — а вдруг не так поймут и откажут, — добавил:
— Конечно, ежели только самую маленькую…
Он даже изобразил ее размеры с помощью раздвинутых пальцев. Бэ все же отлил ему в свободную тару полный абзац.
Бачурин взял стакан и дернул его до дна со звучным прихлебом. На миг глаза его остекленели, как у мочащегося телка. Потом он разом глубоко и весело задышал, повеселел, оживился.
— Подведешь ты меня, старый черт Бэ Поляков! Ой, подведешь! Я за Лапшичкиным отряжен в поиск. Он во как нужен Главному. — Толик лихо чиркнул себя пальцем по горлу и с хрустом сгрыз жопку соленого огурца, которая оставалась от нашей закуси. — Где его дьявол таскает?
Лапшичкин Юрий Савельевич — наш ведущий фотокорреспондент, или просто «Фотик» в «Дунай» заглядывал редко. На кой ему была эта коллективная самодеятельность? У него в фотолаборатории, в теплом закутке у самого чердака, пить было куда удобнее, чем на виду у высокоактивной советской общественности. Там у него и свет особый — то белый, то красный, то вообще темнота, как в желудке у негра ночью. И бутылок масса — где проявитель, где возбудитель — поди разберись. Не будет же начальство обнюхивать все подряд в поисках первоисточника. А не пойман в момент принятия — значит, не пил. Слава богу, антиалкогольный доктор Раппопорт придумал свои хитрые контрольные трубочки для дорожной и криминальной милиции, а не для редакций советских и партийных изданий. На дых у нас степень изумления никогда не определяли.
— Он спрашивает! — плеснув на нас одесским жаргоном, ответил Бэ. — Это же все давно знают, где Лапшичкин после обеда. Снимает зримые черты коммунизма. В завтрашний номер.
Бачурин поскреб затылок и с тоской взглянул на опорожненный стакан. Уходить ему явно не хотелось, а до зримых черт пешком шагать и шагать! В нашем городе уже третий год регулярно перевыполнялись планы строительства двух жилых домов. Кирпичных. С лоджиями. На двенадцать этажей каждый. Дело шло ни шатко ни валко, хотя до пятого этажа дома доросли. На фоне старых купецких палат — первый этаж кирпич, второй — бревенчатый — современные гиганты выглядели зримыми чертами будущего города. Именно эти черты, снятые Лапшичкиным в разных ракурсах, периодически украшали страницы нашей газеты. Лирические текстовки со словами вроде «молодеет наш древний город» или «социалистическая новь встречает старожилов на каждом шагу» охотно и лихо сочинял Бэ Поляков. Это приносило ему хрустящую бумажку с каждого фото, и оттого он лучше других знал, куда Жора Лапшичкин отправлялся на фоторазбой со своим верным «Пентаконом».
— Тогда, — Бачурин опять поскреб загривок и с виноватой улыбкой поглядел на меня. — Тогда и вам придется идти к Главному. Уж не обессудьте. Ему сегодня многие нужны…
На столе в прозрачной таре подрагивало по меньшей мере полдодона, да и жажда обалдения оставалась неутоленной, но… Раз вызывал Главный…
У каждой профессии свои традиции и законы. Морской волк, океанский бродяга, от пупка до колен поросший ракушками и водорослями, в миг вскочит с постели марсельской красотки, едва услышит призывный гудок своего парохода. Пожарный без колебаний выскочит из-за стола, за которым гасил пожар души крепким горючим, лишь грянет звонок тревоги.
Что поделаешь, мы — мужчины — люди чести и долга. У нас делу время, потехе — час. Потому для настоящего журналиста вызов Главного редактора — это и гудок корабля и сигнал пожарной тревоги одновременно.
Раз кличет Главный, трезвый скачи на одной ноге, если пьян — скребись в дверь коготком и входи на полусогнутых. Главное — старайся не дышать с нахальной прямотой, а вот в глаза гляди прямо и пристально.
Наш Главный — Константин Игнатьевич Зернов — был человеком особого закала и скроен из особого материала. В дни, когда статую Великого вождя, учителя всех трудящихся, друга детей и физкультурников товарища Сталина в нашем городе трактором сдернули с высокого пьедестала, Костя глухо запил. Неделю не появлялся на работе, а когда вернулся, был худым и черным, будто всю жизнь до того жег древесный уголь.
Воспитанный в лучших традициях крутого большевизма, Главный всегда считал, что внушение начальника только тогда достигает желанной цели, когда ему с первых фраз удается нагнать на подчиненного страху. Искусство руководства требовало постоянного умения исхитряться и макать всех в воду пугающей неизвестности поглубже, и подольше держать там без воздуха и надежды его вовремя получить. А когда небо начинает казаться с овчинку, то и разговор бывает другим. Любому становится ясно: кто сверху, а кто снизу; кто начальник, а кто дурак. И уж знай выкручивайся и пляши, если ты внизу, чтобы еще разок не макнули…
Поэтому, открывая дверь редакторского кабинета, я уже понимал, как пойдет беседа, и заранее копил слюну, чтобы легче было проглатывать «бяку», которую мне приготовил шеф.
Едва я вошел и притворил дверь, Главный громко излил полную меру руководящего недовольства:
— Пишете всякую бодягу, а мне ваш бред читать надо. Вот возьму и врежу на всю катушку. Для общего развития!
— В чем дело, Кистинтин Игнатьевич? — исказив священное имя, спросил я с двояковыпуклым намерением. Во-первых, вроде бы и назвал Главного по имени-отчеству, но, во-вторых, назвал его Кистинтином, как называл до тех пор, когда Костя вдруг для нас всех стал Главным.
— Садись, — буркнул Зернов, явно учуяв двояковыпуклость моих слов. И его бас враз слинял до потертого баритона. — Что мне подсунул? Твоя виза? Ты читаешь, что тебе подают из отделов, или не глядя подмахиваешь в печать? Признавайся!
Он двумя пальчиками, как червяка, поднял над столом и брезгливо потряс четыре странички сколотой рукописи.
— Что Э Т О, я спрашиваю?
— Э Т О — фельетон, Кистинтин Игнатьевич. Субботний фельетон.
— Фельетон?! Вот накажу автора для тренировки разума, — вновь забурчал Главный, но теперь еще тише, так что баритон слинял на целую октаву. — И тебе влеплю, чтобы всякую хреноту не визировал.
Он поправил очки и, водя пальцем по листку, стал читать:
— «Дует — слово итальянское». Сдурели вы все, что ли? Я сам — деревенский: в сарае родился, в избе вырос. Кроме русского и матерного, других языков не знаю. А вот что такое «дует», понимаю с детства. Как такое объяснить?
— Там написано не «дует», а «дуэт».
— Что это такое? — спросил Главный и снял очки.
— Дуэт? Это когда поют двое.
— Тогда так и пишите: когда поют двое. Газета у нас не итальянская. Вам бы все простым людям мозги пудрить.
— Так то фельетон. И слово «дуэт» в нем обыграно.
— Обыграно? Значит, если обыграно, то можно тянуть в газету любую заграничную амораль? Вот, читай: «Известный путешественник Тур Хер-ей-дал ». Это же прямая нецензурщина! Прямая буржуазная порнография и загнивание! Какой Тур? Какой хер и кому он дал? Ты знаешь, что скажут читатели о такой публикации? Что подумают о нас в областном комитете нашей партии? Кто-нибудь из вас подумал о возможных последствиях?
Современный редакционный ниспровергатель авторитетов на моем месте хохотом бы изошел, а у меня дух перехватило. Субботний фельетон горел как свечка. Принцип редактирования у Главного формулировался предельно просто: лучше перебдеть, чем недобдеть. И Главный бдел. За день до того он снял кроссворд, в котором мужское имя требовало ответа из шести букв: «Никиша».
Смирнов Алексей
Мираж
— Вы провокации оставьте при себе! — строго тогда выговорил Главный заведующему отделом культуры. Потом из-за плеча указал большим пальцем на портрет очередного вождя Коммунистической партии и Советского правительства Никифора Сергеевича Хрящева, висевший за его спиной. — Портретов не трожьте! В святцах кроме Никиши имен полно. Поняли?
Алексей Смирнов
Теперь ситуация складывалась еще хуже. К делу приплеталась «буржуазная амораль», а она на газетную полосу могла попасть только через бездыханное тело Главного.
Мираж
... в глубине души вообще ни один человек - если только нет в нем Святого Духа - не знает о вечном спасении, не верит в него и не желает его...
Чтобы спасти фельетон — недоношенное дитя сатиры и легкого зубоскальства, я грудью бросился на его защиту.
Мартин Лютер, \"О рабстве воли\"
Василиск - мифический чудовищный змей. По описанию Плиния Старшего... наделялся сверхъестественной способностью убивать не только ядом, но и взглядом, дыханием, от которого сохла трава и растрескивались скалы.
— Там, насколько я помню, никто никому хер не давал. Четко написано: «Известный путешественникТур Хейердал ». Через Ивана краткого перед буквой «е».
Мифологический словарь
Главный долго глядел на лист, отодвинув его от глаз подальше.
ПРОЛОГ
1. МИРАЖ - 1
— Допустим, Иван краткий перед «е» имеется. Но зачем нам этот заграничный путешественник с такой сомнительной фамилией вообще? Херейдал! Надо же! Разве нет своих, отечественных? С фамилиями близкими и понятными советскому народу? Замени на Миклуху-Маклая.
Иногда, не слишком часто, Его Святейшество плывет по ступеням вниз, на много пролетов под землю. Лестница, роскошная поначалу, скоро неожиданно переходит в самую бесхитростную из лестниц. Исчезает ковер, обрываются литые перила, мрамор превращается в простой гранит. Обычное приспособление для спуска в сырой и холодный подвал. Вдали от возможных зрителей Его Святейшеству не нужна роскошь. Он почти не касается ступеней, этот человек, почти летит, и его белая сутана не колеблет в стремительном движении ни пылинки. Лестница ведет не в подвал, а в архив Покаянного Братства, где за стальными дверями тоже все просто и не найти ничего сверх самого необходимого. В основном там бесконечные ряды стеллажей с дискетами и видеокассетами. Зачем бы не явилось Его Святейшество в архив, в конце работы оно всегда снимает с полки один и тот же черный кирпичик с пленкой, усаживается на неудобный металлический табурет и смотрит, подавшись вперед, всегда один и тот же фрагмент старой телепрограммы.
* * * * *
— Заменим, — пообещал я и горестно вздохнул. — Хотя это не так просто. Автор дальше обыгрывает книгу Хейердала «Аку-Аку».
\"Друзья! Гость нашей студии - Виктор Валерьевич Ищенко, профессиональный фотограф. Виктор Валерьевич любезно согласился пополнить нашу коллекцию и рассказать о своем контакте с аномальным явлением. Пожалуйста, Виктор Валерьевич, - только поближе к микрофону\".
— Во-во, — встрепенулся Главный. — «Аку-Аку» тоже уберите. В жизни такой присказки не слыхал. Значит, она не наша. Если невтерпеж, обыграйте «ладушки-ладушки». Чем плохо? И никаких проявлений буржуазного космополитизма.
\"Благодарю вас. Собственно, я не уверен, что в свете представленных сегодня фактов мое сообщение будет воспринято как нечто совсем уж невероятное. Случай произошел в Западной Сибири близ деревни, где год назад я находился по долгу службы. Однажды вечером, закончив работу, я вышел прогуляться и забрел довольно далеко. Наступал вечер, и я уже решил повернуть назад, но тут случайно бросил взгляд на лесную опушку, шагах в тридцати от меня, и увидел в кустах маленькую, как мне почудилось, девочку. В тот момент я не задумался, откуда она там в поздний час и далеко от людей взялась, только потом мне это показалось не очень понятным. Возможный кадр понравился мне чисто композиционно, и я автоматически сделал снимок. Я даже не удосужился повнимательнее рассмотреть, что именно меня привлекло, не обернулся и пошел себе восвояси. Но вот когда я проявил пленку и начал печатать фотографии - взгляните, что получилось...\"
Снимок крупным планом: отчетливо видны деревья, густая высокая трава , в отдалении - рыхлый муравейник-дворец. Значительную часть снимка занимает расплывчатый силуэт -фигура в профиль, если возможно говорить о профиле: кроме общего контура никаких отдельных черт не видно. Пять выростов соответственно голове, рукам и ногам. Фигура словно крадется прочь с кадра, напоминая свастику. Если не учитывать выросты, сходство с человеком отсутствует. Силуэт непрозрачен, ростом - с маленького ребенка. Вполне можно расценить как артефакт, дефект пленки, или же счесть подделкой.
Фотограф - это ясно по глазам - уже знаком с такого рода толкованием и не будет настаивать на своем. \"Дело ваше\", - написано на его лице.
Будто свалив с плеч тяжелую ношу, Главный выпрямился, вздохнул со свистом, откинулся на спинку стула, потом указал на фельетон пальцем и спросил удовлетворенно:
Из программы\"НЛО: необъявленный визит\"
* * * * *
— Кто автор-то?
... А у Его Святейшества лицо молодое, невзрачное, по нему ничего прочитать нельзя. Но как-то раз, во время очередного просмотра, оно недобро просияло. Губы беззвучно шепнули: \"Инициатива наказуема\" . На следующий день Ищенко был канонизирован. \"По какому разряду провести?\" - осведомился один из доверенных членов Синода. \"Великомученик Хренов, - отвечало Его Святейшество. - На Соборе впишите в протокол полностью, но для паствы сохраните только \"Х\". \"Люди решат - Великомученик Христов\", - возразил синодец с опаской. \"Ну и хорошо, - Его Святейшество вскинуло брови. - Нам еще и лучше. Забавнее. Как ни решат, всяко приятно\". \"Но... они могут узнать... через...\" \"О чем вы? Вы не хуже меня знаете, что от нас-то они никогда не узнают всего\".
2. МИРАЖ - 2
— Луков. Сергей Елисеевич. Там же указано…
Это так просто:
Я хочу быть
— Ну?! А я думал — Тургенев. Иван Сергеевич. — Главный съязвил и засмеялся довольно. — Пишет в полной уверенности, что все это — Н О В Ь. А я читаю и вижу, всего-навсего Д Ы М.
Всего лишь.
\"Наутилус Помпилиус\"
— Может вообще перестанем фельетоны давать? — спросил я со злостью. — Прикроем эту лавочку к чертовой матери! И без того фельетонистам сейчас несладко, а тут их и родной отец шпыняет!
С облегченным вздохом, плотно усевшись и привалившись спиной к сосновому стволу, Райце-Рох стянул сапог и вытряхнул камешек-надоеду. Подтянул носок, блаженно вытянул ногу и пошевелил пальцами. Стянул второй сапог, глотнул из фляги и внимательным взглядом окинул окрестности. Он не нашел ничего нового, все оставалось прежним - как и на протяжении пяти дней до того.
В кармане Райце-Роха, в солидном бумажнике, хранился снимок, сделанный Ищенко. Где был сам Ищенко, теперь уже не знал никто. Причуда судьбы. Вольно ж было Райце-Роху заинтересоваться именно этим случаем - вот и ищи-свищи Ищенко. Райце-Рох приходил на опушку каждый вечер и ждал дотемна. Ничего не происходило, но он был терпелив и не собирался отступать. Профессор, спец по ситуационной психиатрии, сотрудник КГБ - он давно интересовался событиями в Западной Сибири. Место считалось гиблым, страшным, сведения оттуда поступали самые дикие. Аномалия наступала аномалии на пятки. Профессор не надеялся вникнуть в суть. Практик, изобретатель, талант - Райце-Рох стремился в первую очередь обуздать явление и поставить на службу людям. Если что-то удается приручить, не так уж важно знать, что это такое. Коль скоро приручили - никуда не денется, чем бы оно не было.
Райце-Рох вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его локтя. Полное лицо вдруг застыло, обильный жир щек, казалось, обернулся стеарином. Очки оцепенели на переносице, рот слегка приоткрылся. Медленно поворачивая голову, Райце-Рох проверил, расстегнут ли плащ и доступна ли кобура под мышкой.
«Родной отец» явно смягчился, но показать этого не рискнул.
\"С ума не сойдите\", - сказали рядом.
— Кто вас шпыняет? — окрысился он. — Кто?! Ты не обобщай. И потом, учти, я тебя как своего зама ценю. За эрудицию и подход. А ты все время ерундицию демонстрируешь. Так я тебе прямо скажу: сиди и не рыпайся. Мое место тебе не по зубам. Не усидишь…
Бок о бок с ним сидел на траве длинный, худой человек в дождевике. Он смотрел прямо перед собой, обнимая костлявые колени. Возле него лежали рыболовные снасти - новенькие, ни разу не бывшие в употреблении.
К многогранным суждениям Главного, которые рождались из ничего, я привык давно, как привыкаешь к ношению штанов и необходимости бриться каждое утро. Только поначалу, еще не изучив глубины всех извивов его мышления, порой цепенел в зябком недоумении. Потом постепенно удивляться перестал, решив, что именно в том, каков Зернов есть, заключена сермяжная правда нашего советского бытия. Музыка эпохи, если не сказать больше. Всё же из чистого любопытства спросил:
\"Вы меня удивили, - сипло сказал Райце-Рох. - Никогда не думал, что кто-то сумеет незаметно подобраться ко мне\".
— Почему не усижу? У меня вроде бы сидало широкое.
\"Ваше терпение делает вам честь, - отозвался сосед, оставляя без внимания полуупрек-полукомплимент. - Можете расценивать мое присутствие как награду. Мы вполне могли обойтись без этого\".
— Не усидишь потому, что ты — Д У Б. — Главный сказал это так, словно резолюцию наложил. Откровение было столь неожиданным, что у меня отвисла челюсть.
\"От чьего имени вы говорите?\" - спросил Райце-Рох на всякий случай, хотя уже понял, что это за свидание. Он успокоился. В конце концов, он за тем и приехал.
\"Мы натолкнем вас на кое-какие мысли, - продолжил человек ровным голосом, игнорируя вопрос профессора. - У вас пытливый ум, вы занимаете подходящий пост и можете оказать нам серьезную услугу\".
— Ну-ну, поясни.
\"Что мне за это причитается?\" - спросил Райце-Рох, отводя глаза в направлении мертвеющего заката.
\"Ничего\", - ответил человек в дождевике.
Главный понял, что его удар угодил мне в поддых, и расплылся в улыбке.
Профессор помолчал.
— Пора понимать, старик. Моя должность тебе не по размеру. Редактор партийной газеты — пост политический. Мне многое на свой страх и риск с учетом политической обстановки решать приходится. И всякий раз думаешь: то ли ровно тебе стоять и принцип выдерживать, то ли согнуться в самые что ни на есть три погибели. Любому положению тела в политике свой резон. К примеру, вовремя не согнешься — потом тебе вовек не дадут распрямиться. Потому что ты — Д У Б. У тебя в спину бревно заделано.
\"Ведь вы - не человек?\" - осведомился он, зная ответ заранее.
Рыбак неодобрительно, хлипко фыркнул.
\"Нет\", - сказал он.
— Спасибо за откровенность, — сказал я успокоено. В таком смысле быть дубом, как мне казалось, совсем не грешно.
\"Зачем я вам понадобился? - не сдавался профессор. Характером он был агрессивен. - Согласитесь, я имею право хоть на какую-то информацию. Сдается мне, это не так много\".
Фигура в дождевике поиграла пальцами и удивленно на них воззрилась, будто простое движение было непривычным делом.
— Кушай на здоровье, — усмехаясь, присоветовал Главный. — Но в другой раз смекай: есть тебе резон со мной собачиться или нет его. Помни всегда: за мной ты как сверчок за печкой: и тепло, и песню петь можно. Я разве был когда-то против твоих песен? Нет. Вот и бунтуй под одеялом духовно. Проявляй эрудицию. Я всё стерплю. А вот без меня тебя на неделю не хватит: сгоришь без огня и дыма…
\"Возможная информация вам ничего не даст. Хорошо, я скажу коротко. Мы хотим быть, просто быть. Не исключено, что через веру - ведь я беседую с вами лишь благодаря вашему уверенному ожиданию. Но это не очень надежно; мы, скорее всего, остановимся на другом варианте. Вот, собственно, все, что вам позволительно знать. Большего ваш рассудок все равно не вместит. Может быть, я погорячился с премией. Можно вас канонизировать. Хватит?\"
Райце-Рох пожал плечами.
Досказать он не успел. В дверь постучали, и на пороге появился Лапшичкин.
\"В это верится с трудом. Но я в невыгодной позиции для споров и торгов. Это - я имею в виду канонизацию - было бы забавно\".
\"Точнее не выразиться, - кивнул рыбак, накинул капюшон и плавно встал. Удочки оказались в его руках, хотя профессор не заметил, чтобы он потянулся за ними и поднял с травы. - Прощайте, профессор. Ступайте домой, отдыхайте и постарайтесь вникнуть во все, что родит ваш кипучий разум по нашей подсказке. Семена уже готовы лопнуть. Отправляйтесь в деревню и больше не приходите сюда, - он, продолжая монотонную речь, начал отступать к кустам. Идите, идите, не стоит тянуть, идите и размышляйте\".
— Я вам нужен, Константин Игнатьевич? В смысле, вы искали меня?
... Отойдя шагов на двадцать, уже промочив ноги в росе, профессор вспомнил о забытых сапогах и оглянулся. На месте человека дрожала и расплывалась курносая девочка лет пяти, с бантами, в чистеньком пышном платье. Белые коленки мерно вздувались пузырями, потом пузыри опадали. \"Я не девочка, - бессвязно пищала-напевала она. - Я не девочка, а я совсем не девочка, тра-та, та-та-та, я другая, я вообще не девочка\". Это звучала нелепо, но мелодично.
Профессор помедлил и неуверенно зашагал прочь, пожертвовав сапогами. В его мозгу кружил рой смутных, неясных, бесформенных до поры мыслей и догадок. Далекое зарево над горизонтом просило тайгу помнить о солнце, что совсем еще недавно полновластно правило землей.
Здоровый спиртовой дух смерчем ворвался в унылую атмосферу редакторского кабинета. Главный втянул запах носом и поморщился.
Глава первая
— Из «Дуная»? В смысле, где тебя отыскали?
МИРАЖ - 3
— Нет, я со съемки, — крайне настороженно сообщил Лапшичкин и поинтересовался: — В смысле, почему такой вопрос?
КАБАЛА
... свободная воля это ничто...
Мартин Лютер, \"О рабстве воли\"
Было бы безумием предоставить человеку \"свободно\" принимать какие бы то ни было решения.
— Не перебрал?
Лев Шестов, \"На весах Иова\"
— Что вы, Константин Игнатьевич! Как стеклышко! Готов выполнить любое ваше задание.
На исходе дня маги разбросали близ моего жилища маисовые зерна. Удобная точка отсчета. Можно взять и другую - какая разница, если твоими устами говорит Бог. Кому же еще говорить? \"Знайте же, что ни один волос без ведома Моего не упадет...\" То-то же. А мы, несмышленыши, занимаемся оправданием добра.
— Тогда садись. И слушайте оба внимательно.
Когда я наступил на одно из зерен, оно вошло мне в стопу и в своем подъеме достигло глотки. Она и сейчас полыхает огнем. Мне тяжело говорить. Мираж сгущается перед глазами и зовет. Больше оазис меня не дождется. Я торжественно обещаю это ликам святых, глядя в безжизненные глаза великомучеников Серена и Виктора, угодников Льва и Мартина, Райце-Роха чудотворца, святого Карлоса - сей причислен Братством к лику святых единственно из страха перед магами. По случаю я зажег пред образами свечи, и тени пляшут на полированном корпусе \"Горгоны\".
Главный выдержал паузу, разглядывая нас так, словно видел впервые и еще не знал, стоит ли с нами доверительно говорить о деле или лучше умолчать о нем из-за здорового недоверия. Поскольку же выбора не было, он поборол сомнения.
А им плюнь в глаза - все Божья роса! \"Давать имена - дело человеков, так отнеслось к названьицу Его Святейшество в одной из проповедей. - Важны дела, а не слова. Именуют же диавола, врага рода человеческого, Люцифером\".
Меня заносит, я перескакиваю с пятого на десятое, но так происходит часто, когда звучит монолог без надежды на будущих слушателей. Это просто дурная, не так давно приобретенная мною привычка разговаривать самому с собой. Скоро надобность в диалогах - хвала Василискам - отпадет вовсе. Уже сейчас любому известно, чего можно ждать от соседа, что у него там такое творится в глубинках заячьей души. А если неясно с соседом - ничего страшного, ясно с другими, и вряд ли сосед с оказией удивит чем- нибудь новеньким.
— Учтите, товарищи, данный разговор — сугубый. Значит, здесь поговорили, а за дверью — молчок. Чтобы оба как рыба о паровоз…
... Иногда вспоминается светлое. Оно приходит, когда не ждешь, не спросясь: так, недавно оно коснулось меня, сокрытое в порывах холодного ветра, тянувшего тучи в поводу, а солнце отчаянно отбивалось и проигрывало. Что-то растворилось во мне крупинкой реактива, достаточно сильной, чтобы на миг окрасить все сознание в прежний, умерший цвет. Мелькнула жаркая, залитая солнцем площадь, побелевшее майское небо, праздничная вода, дальний городской пляж. Прежние, ушедшие голоса невнятно позвали и исчезли вновь. Белые рубашки с короткими рукавами. Причал, катера, на которых можно прокатиться, а можно и нет. Мороженое. Его я могу купить и теперь, и я покупаю в надежде охладить палящий внутренний зной и развеять мираж, но толку от этого чуть. Порой выскочит глупая мысль: вот то забытое, маленькое эскимо - оно бы покончило с наваждением одним спасительным леденящим ударом, но где оно, в каких, некупленное, растаяло далях? И даже ветер, сулящий скорое ненастье, был не страшен тогда: приходилось, весело охая, нестись опрометью в ближайшую подворотню или прямо домой, и не виделось в нем ничего скверного. Но нынче ветер - даже тот, что подарил мне на днях радость былого света, - секундой позже предстал скотиной-хозяином, вышвыривающим белый день за порог, точно собаку.
— Ясно, — сказал я.
Вот так я разговариваю с собой, потому что прочим уже заранее все понятно и они, перекормленные страхом, не хотят понимать ничего сверх, а если кто-то что-то еще не понял обо мне, так это я сам, приходится жевать и пережевывать жвачку в поисках тайного вкуса.
— Всё, Константин Игнатьевич, — как клятву произнес Лапшичкин. — Запечатлел и закрепил.
... Василиски объявились как-то все сразу. До поры до времени они попадались в толпе поодиночке или малыми группами, и на них никто не обращал особого внимания, благо хватало уже безумных сект и психов вообще, город кишмя кишел сумасшедшими, так что новинка помраченного разума - секта Покаянное Братство - оставалась в тени. Они не проповедовали на перекрестках, не клеили афиши, не обещали исцелить больных. Они просто существовали и мало-помалу множились, но по-прежнему молча вышагивали в людских потоках, сновали в метро, не страшась запятнать белоснежные одеяния, - погруженные в себя, поглощенные какой-то, казалось, одной неотступной мыслью. И старались ни с кем не встречаться взглядом. Дальше началась политика. Вокруг царила неразбериха, и опять же никто не удивился, когда представитель секты очутился в парламенте. Заграница отреагировала более живо: там тоже доставало забот, но внезапное появление в органах власти сектантов смутило тамошнее общественное мнение. Я говорю об их органах власти, ибо к тому времени Покаянное Братство было представлено и там. Настоящую тревогу забили позже, когда ничего поделать было нельзя. Ряды секты множились с каждым днем. Это касалось не только власть имущих, но и простых смертных. Теперь уже ясно, что в погоне за правом пореже каяться и раскрываться в Момент Истины каждый член секты был заинтересован в привлечении как можно большего числа неофитов. Вдобавок это вело к неуклонному движению вверх по иерархической лестнице, венчала которую немногочисленная каста собственно Василисков, внушавших необъяснимый страх своим видом, манерой говорить, смотреть, передвигаться. Число их оставалось неизменным.
— Так вот, товарищи… К нам едет…
К чему это все? Моя речь похожа на чтение главы из ненаписанного учебника новейшей истории. Рассказывать все эти вещи скучно и тяжко, но я возьму себя в руки и, коль скоро крутится пленка, продолжу. Правда, еще раз забегу вперед и расскажу теперь, как положили мне клеймо на чело и правую руку. Да, выйдет лучше, если исторические подробности я буду приводить походя, между делом, по велению настроения.
Голос у Главного стал торжественным, задрожал на высокой ноте и оборвался.
Клеймили меня уже в зрелые годы, когда я был в состоянии понять разницу между свободой и рабством. Память о свободе - пусть относительной и призрачной - берегла меня от незавидной участи грудных младенцев, попадающих в кабалу с млекопитающих лет. Конечно, была в том и особенная горечь, оборотная сторона медали.
Еретическая молва между тем упрямо пускала слухи о \"последних днях\", о печати Сатаны, про которую ясно сказано в Писании. Святая Инквизиция не в силах справиться с этим ядовитым шепотом; он - юродивй, истовый, негодующий - доносится изо всех щелей. Но мало кто из крепких верой не подставил руку и лоб, а кто превозмог страх, тех уже нет среди нас.
Я не выдержал и передразнил:
Мне вежливо велели вынуть из карманов металлические предметы. Когда я повиновался, служитель Новой Церкви потребовал, чтобы обручального кольца не было тоже. Я, помню, огляделся: типовой офис, наспех украшенный символами и знаками Братства. У них, понятно, просто не было времени размахнуться. Регистрационные пункты плодились не хуже кроликов, работы невпроворот какой уж тут антураж. И все-таки стояла в воздухе незнакомая, завораживающая жуть, и мне не удавалось найти ее источник; она вольготно разливалась, сильно разбавленная казенщиной, но - вполне ощутимая. Снимать кольцо я отказался. Служитель не стал спорить, а просто сдернул его с безымянного пальца, проштамповал мою вялую от оторопи кисть чем-то похожим на шприц для внутрикожных инъекций - такими ставят пробу на туберкулез, - затем молниеносно проделал то же самое с моим лбом, в секунду покрывшимся от страха и ярости холодной испариной, и вернул мне кольцо вместе с регистрационной карточкой: там был номер - тот, что незримо живет с тех пор в моей плоти.
— К нам едет ревизор…
Жене повезло меньше. Я не видел, как это происходило: ей случилось регистрироваться в соседнем околотке, и она ни на миг не желала расстаться с кольцом, лежавшим в свое время на алтаре и к тому же сидевшим весьма туго. Без лишних словопрений и почти безболезненно ей отхватили палец, быстро коагулировали кровоточащие сосуды, сделали перевязку и вернули кольцо. Мы развелись через два месяца.
Главный знаменитой реплики не принял. Не улыбнулся даже.
Служитель предложил мне, в соответствии с принятым ритуалом, поклониться голограмме, снятой с церковной реликвии: то была пара болотных сапог чудотворца Райце-Роха. Сколько ни справлялся я после, никто не смог мне объяснить, чем примечательна эта святыня. Как и всякий живой человек, я тоже не совсем свободен от ереси. Мне представляется, что в заслугах святого не было ничего чудотворного - попросту он оказался достаточно смекалистым, чтобы изготовить \"Горгону\" - аппарат, установить который в каждой квартире оказалось делом куда более несложным, чем обеспечить жильцов радиоточками. Когда вся власть была уже в ее руках, Секта не успокоилась, пока прибор не стоял в каждом доме, не маячил на улицах, во много раз превосходя числом телефонные автоматы. \"Горгоны\" крепились к спинкам сидений в городском транспорте, соседствовали там же с компостерами, наводняли кабаки, парикмахерские и общественные сортиры. Было сделано все, чтобы ни одна живая душа не смогла увильнуть от Момента Истины - ежедневной вечерней службы. Имевший правую кисть, застигнутый колокольным звоном, вкладывал ее в ближайшую \"Горгону\" , а если кисть отсутствовала, прикладывался челом; когда же не было и чела, личность переставала представлять интерес для Братства.
... Каждым вечером, в девять часов по местному времени, замирают города и села, застывают соляными столпами таежные охотники и полярные исследователи. Разливается тишина: души впитывают друг друга. Покаянное Братство не собирается соперничать с мировыми религиями, оно лишь берет на себя часть работы: исповедь. Публичное покаяние - вот что начертано на их знаменах. Миллиарды и миллиарды электронных потоков стекаются в голодные околоточные компьютер-отстойники. Номер такой-то... внимает. Номер такой-то... тоже внимает. Не внявшему прощается в первый раз и даже во второй, но если злодей не образумился - в следующий раз внимать будут ему, и сотням, тысячам незнакомцев мгновенно откроются тайники его души. Чем тяжелее грех, тем больше ушей. А самым страшным грехом считается проворонить или умышленно пропустить личную исповедь служителя Церкви, не говоря уже о высшей касте Василисков. Каждый новорожденный получает инъекцию сознания касты, а после его можно хоть крестить, хоть обрезать. Секта не запрещает старые конфессии, она даже поощряет верующих, спешащих после Момента Истины в родные храмы получить святое причастие.
— К нам едет, — громко сказал он и вдруг понизил голос до шепота, — сам Никиша…
\"Не мир принес я, но меч\" - так, вслед за святым Мартином, любит цитировать Его Святейшество. Незадолго до мессы полицейская служба Святой Инквизиции занимает места в патрульных машинах, готовая, пообщавшись с \"Горгоной\", немедленно покинуть опорные пункты и выехать по души трижды преступивших закон или же тех, на кого указал Перст. Перст указует, соблюдая неясную очередность, на всех без разбора. Любой - правый ли, грешный - рано или поздно ищет, не чувствуя более силы в ногах, куда бы присесть: его \"Горгона\" подмигнула красным огнем. Значит, пришел его час, и завтра всю его подноготную вытащат на Божий свет для показа десяти, тысяче, миллиону человек. До меня очередь пока не дошла. я опередил события... Ладно, позже.
Позже и вот еще о чем: многие, если не все, давным-давно догадались, что Василиски лишь внешне схожи с людьми, на деле же они - что-то другое. Об этом потом, в конце. В аккурат перед тем, как десять шашек динамита, что сейчас опоясывают мою талию, разнесут меня в клочья.
«Сам Никиша» — это означало, что к нам едет Никифор Сергеевич Хрящев — Большой Человек великой страны Советов, которая под руководством Коммунистической партии строила светлое будущее.
Глава вторая
МИРАЖ - 4
Конечно, понятие Большой Человек — весьма и весьма относительное. Для тети Вари Балясиной, торговавшей на углу Казенной и Черноштанной улиц в госкиоске вялым укропом и дряблыми кабачками, Большим Человеком был Кузьма Фуфаев — директор овощеторга, а еще большим — инспектор отдела милиции по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией лейтенант Гоги Централидзе.
СВОБОДА
- Я никогда не дойду до Икстлана, - твердо, но очень-очень тихо, едва слышно проговорил он. - Иногда бывает - я чувствую, что вот-вот, еще немного, еще один шаг - и я дойду. Но этого не будет никогда. На моем пути не попадается даже ни одного знакомого знака или указателя, который был бы мне привычен. Ничто больше не бывает прежним, ничто не остается тем же самым.
Так вот, не масштабом тети Вари измерял нашу жизнь Главный. Уж он-то знал цену слова «Большой».
Карлос Кастанеда, \"Путешествие в Икстлан\"
Надвигавшийся на нас стихийным бедствием, гость был на самом деле фигурой крупной. Долгое время до смерти лучшего друга физкультурников страны Советов товарища Сталина он стоял на высоких московских подмостках по левую руку от вождя, был, как считалось, его надежным продолжателем, твердым последователем и верной опорой в героических начинаниях. Именно поэтому в длинных коридорах власти его именовали не иначе как «С А М».
Итак, я до сих пор не знаю, что за причины двигали магами и зачем были разбросаны зерна. Хотя, видит Бог, я уже приближался к пониманию, но мое знакомство с миром магов длилось недолго. Мне, изнемогшему в те отчаянные дни под игом вездесущих \"Горгон\" , любой намек на возможность свободы виделся спасительной соломинкой. Силы и соки рвали мое нутро на части, и я, вероятно, в конце концов кого-нибудь убил бы. Отравленный откровениями, сколько бессонных ночей промаялся я в бесплодных мечтаниях, воображая невозможный обратный процесс и порочный лик Его Святейшества, затопленный повернувшими вспять реками грязи и греха. Сколько раз, в поту, холодея, просыпался я лишь затем, чтобы минутой позже вновь осознать гнет вседоступности Момента Истины. Слово \"свобода\" я повторял мысленно столь часто, что оно теряло смысл и преобразовывалось в молитву, и Тот, Кто глаголит нынче моими устами, внял зову, ниспослал ее мне, дураку.
Брюхатенький, круглолицый, лысый до стеклянного блеска, невысокий ростом, в шеренге советских вождей Хрящев был столь велик, что множество худых, беспузых, сплошь волосатых смотрели на него с левого фланга социалистической демократии, как из глубокой ямы смотрят на небоскреб — почтительно задрав голову вверх до хруста шейных позвонков.
... Дело близится к вечеру, но солнце еще высоко, и канал за окном переполнен золотом. Людей на набережной мало, но это не знак времени. Город тот же, что и прежде, и внешне жизнь изменилась мало. Не виснут над ним мрачным символом темные тучи, не слышится вой одичавших собак, на лицах нет-нет да и встретишь улыбку...
Мелькает тень.
Приезд Большого Человека для нашей глухомани — событие неординарное, и было отчего забиться сердцам взволнованных провинциалов.
Я не раскладываю камни - к чему? Глотку сушит и рвет, Мираж пытается взять свое, но мне все же достает сил сосредоточиться на одном-единственном камушке, что в перстне на безымянном пальце левой руки. Сосредоточиться - и, вскинув кисть, послать удар в черный, как смерть, глаз ворона, устроившегося на ветке за окном. Это Архип. Если выключить боковое зрение и остановить мировую круговерть, его нетрудно распознать: сидит себе, вжимаясь в шершавый ствол тополя, одна нога свешена, другая - подобрана. Зубастый рот скалится в привычной усмешке, шляпа сбита на затылок. С недавних пор я способен лишь на примитивные выпады, они не достигают цели и только развлекают Архипа. Шкурой я все еще могу почувствовать, что Сигизмунд тоже ошивается где-то рядом, но его не видно. Может быть, там - в скудном сгущении света близ трещины, расколовшей стекло фрамуги? Нет, не разобрать. Горло саднит: маису жарко, маис хочет пить, и я хочу вместе с маисом. Архип громко каркает. Улетай к дьяволу, сволочь, на кладбище! Вспыхивает размытый силуэт: Сигизмунд на миг демаскируется. Он висит прямо передо мной, заслоняя Архипа, с широко расставленными руками и ногами, с запрокинутым кадыком. Меня одолевает злость, и я кричу:
\"Катитесь к черту, ваша взяла! Только рано радуетесь, запомните! Загнетесь от простого насморка, от ерунды!\"
Главный минуты две любовался нашими изумленными лицами, потом сказал, обращаясь ко мне:
Не уходят. Ладно, пускай остаются. Если задержатся подольше, их, авось, зацепит. А я вернусь к истории.
До знакомства я не знал о магах ничего, кроме того что они существуют и способны противостоять Василискам. Одного этого было достаточно, чтобы я дни и ночи напролет грезил встречей с этой публикой. Карта, однако, не шла, а вероятность свидания с Перстом росла с каждым днем. К тому времени я уже начал просыпаться от кошмаров, навеянных всей полнотой ада человеческих душ, что вечерами скармливала мне \"Горгона\". Вдобавок (нет, не вдобавок - ничего себе добавочка)я много раз, как и все примиренное, ошалевшее от ужаса человечество, застывал под Взглядом Василиска.
— Ты понял, какая задача ложится на газету? Что молчишь? Готовь предложения, как нам освещать историческое событие.
Конечно, я не подозревал, что сам ношу в себе немалые способности к магии. Если б я о том знал, я бы не волновался, а спокойно ждал, когда меня позовут в Путь. Но встреча с Сигизмундом - он был главным у нас - явилась неожиданностью и произошла, как я счел поначалу, случайно.
— Все просто, — сказал я. — В день приезда даем на первой полосе аншлаг самым жирным шрифтом: «Добро пожаловать, наш дорогой Никифор Сергеевич!» А чуть ниже указываем: «Ответственный редактор К.Зернов». Никаких словесных излишеств, зато полный успех обеспечен. Москва нас заметит.
Сигизмунд, когда я впервые его увидел, был одет в теплый спортивный костюм, кеды и вязаную шапочку с помпоном. Он был жилистый субъект с физиономией кроткого волчины. Сигизмунд остановил меня на улице каким-то чепуховым вопросом, а минуту спустя мы уже вели задушевную беседу, что воспринималось как вполне естественное дело. Мы болтали обо всем и ни о чем, Сигизмунд дружески приобнимал меня за плечи, и только после я вспомнил, что он легонько похлопывал меня то по правому, то по левому. Теперь-то мне известно, что таким способом маги вводят новичка в состояние повышенного осознания, впечатления которого в обычном состоянии рассудка забываются, и задачей ученика является вспомнить о своем тайном, сокрытом знании.
— Всё? — оборвал Главный. — Высказался?
Вторым был Архип. Сейчас под влиянием Миража я помню о нем немногое; его роль сводилась к обучению меня магии именно в часы повышенного осознания, тогда как Сигизмунд расшатывал мой рассудок и уделял большое внимание повседневной магической практике. Над моим нетерпением он то смеялся, то задумчиво хмурился. Но поначалу чаще смеялся, призывая Архипа разделить веселье. Архип ему вторил: вертлявый, маленький, большеголовый. Лет ему было не понять сколько, а одевался он старомодно и скромно. Никогда не видел, чтобы он расстался со своей лихо заломленной шляпой. Я сердился на них обоих, мне хотелось поживее узнать о врагах: кто они, в чем их слабость и как их уязвить. Учителя дружно отвечали, что, хотя сущность Василисков им открыта, мне еще рано постигать не то что эту, пустячную, но неизмеримо большее число тайн. Когда Сигизмунд говорил о тайнах, лицо его застывало и он, сам себя на полуслове обрывая, подводил черту: \"Это - Свобода\".
— Могу и еще…
При всей ненависти к Его Святейшеству я не пропустил ни одной его проповеди и послушно впитал их яд. Как-то, поминая магов вскользь, Его Святейшество улыбнулось редкой улыбкой и предложило сбросить их со счетов, \"ибо те, хвала Господу нашему Иисусу Христу, сами себя наказали\". Вскоре я, дрожа сперва от стыда, начал понимать смысл его слов. Потом начал соглашаться.
Мое восприятие окружающего мира безусловно обогатилось. Я познал свойства камней и трав, научился находить места Силы, останавливать мир, видеть боковым зрением и покидать во сне свое тело. С каждым днем я все дальше и дальше продвигался по Пути и приобщался миру Знающих Воинов. Постепенно в мое повседневное, привычное сознание просачивалось забытое, потаенное - то, чему обучал меня Архип. Беда, видимо, была в том, что разум мой оставался чересчур деятельным и активно противился насилию. Да, меня обучили бегу Силы, и я в минуты смятения бежал на месте с воздетыми к небу руками, истошно крича криком павлина. Но чувство, что судьба снова меня надувает, крепло день ото дня рука об руку с моим мастерством. Обычный человек, прогуливаясь по бульвару, шагает себе вперед, не заботясь о таких чуждых ему вещах, как места Силы, пучки эманаций мироздания и прочих штуках, невидимых простым глазом. Избрав Путь Свободы, я приобрел уникальное знание изнанки вещей и процессов. С известным успехом я даже научился этими процессами управлять. Но мне все чаще вспоминались - теперь они казались беззаботными - дни, когда я мог не задумываясь сделать шаг в любом направлении, не страшась сотен незримых чудовищ, готовых, коль уж силой магии попал я в их общество, воспользоваться малейшей моей оплошностью и в лучшем случае - сожрать. Чем больше я знал, тем больше больше ощущал себя скованным, и конца этому не было видно. Я поделился своими сомнениями с Сигизмундом. Он дал мне поесть каких-то грибов, от которых кружилась голова и множились звезды в ночном небе. Оправившись от дурмана, я смутно различил в себе новое знание новых бед, готовых вот-вот на меня обрушиться, если я не удосужусь срочно отправить определенный ритуал. Я сделал все, что требовалось, и пошел к Архипу.
\"Архип, - сказал я ему, - чем дальше я захожу в поисках Свободы, тем жестче жмут меня тиски Необходимости. Придет время, и я плюнуть не посмею под страхом смерти\".
\"Настоящий Знающий не жалуется, - рассмеялся Архип, оборачиваясь по ходу беседы то вороном, то псом, то ланью. - Настоящий Воин, избрав Безупречность, идет до конца\".
\"Где же тут Свобода? - гнул я свое. - О какой свободе речь, если Путь раз и навсегда определен выбором? И неужто сама нужда выбирать есть обязательная веха на этом чертовом пути к свободе?\"
— Хватит. Теперь послушай, что скажу я. Перво-наперво, никаких аншлагов. Выйдете от меня — рты запахнуть. Ничего не видели, ничего не слышали. Все должно оставаться тише воды ниже травы. Сами понимаете, не теща в гости к нам едет. Фигура! И дело имеет особую государственную важность. Вам я сообщил, потому что рекомендовал областному комитету нашей партии в число тех, кто будет освещать визит. Дальше. Завтра в обкоме закрытое совещание. Тебе там надо быть. Только не забудь рот сбрызнуть одеколоном. Чтобы не разило на весь город самогонкой.
\"Знающий не рассуждает, - сказал Архип мягко. - Знающий знает и видит. Знающий принимает мир таким, каков он есть, и движется вперед, чтобы выжить. Разве не раздвинулись для тебя границы мира? Разве знание не поможет тебе в тяжелый час?\"
\"Оно помогает лишь в том, что само и накликало, - возразил я. - Что мне с того, что я способен ночами покидать свое спящее тело и шляться по пустому городу или по мертвым сопредельным мирам? Там не слаще, чем здесь... а эти перстни, хранители Силы? в последнее время, стоит их снять, я не нахожу себе места - впору ноги протянуть. Но главное - цель! Ведь из ваших слов следует, что последней, за которой ничего нет, цели не знает ни один маг. Мы понятия не имеем, что происходит с немногими, прошедшими Путь до конца и избежавшими якобы того, что зовется смертью\".
— Константин Игнатьевич! — обиделся я по — серьезному. — Какая самогонка? Пью «Столичную». С белой головкой. И то медицинскую дозу. Провалиться мне на этом месте!
Возможно, я был слишком непоседлив и не понимал многого, а хотел сразу все. Архип, конечно, наябедничал Сигизмунду, и тот снова кормил меня психическими грибами, подвергая опасным испытаниям. Однако разум не желал мириться с помещением светлой Свободы в неопределенное потом - а, скорее всего, как не раз предупреждали меня сами наставники - в никогда. Так и дошло до поединка.
Я вновь взялся за Архипа и начал раздражать его умными, как я полагал, сравнениями.
— Успеешь, — пообещал Главный. — Еще провалишься. У тебя медицина простая: две капли воды на стакан водки. Я знаю.
\"Взять, к примеру, театр. Люди за кулисами видят и спектакль, и изнанку, и знают всему цену. А какие возможности у невидимого, могущественного техника! Этот машинист может помочь труппе, если забуксует что-то в механизмах. Добавить света, дыма, огня. А может и нашалить: врежет по какой-нибудь балясине - и задник повалился. Или провернет барабан - и поплыл ваш Гамлет на карусели к чертовой бабушке. А то - пульнет чем-нибудь в партер\".
— Гы-гы! — проржал Лапшичкин.
Я и обычному смертному, не магу, показался бы излишне горячим - слюни летят, руки мелькают. Ну, а что творилось в подкорке, да еще напитанной чародейством... Я здорово насобачился к тому времени и тем был опасен, ибо контроль оставался не на высоте. Архип быстро отследил, что там такое у меня закипало, и руки его - сам он, неподвижный, сидел в лотосе - начали медленно, как у сказочной Синюшки, вытягиваться, целясь мне куда-то в область солнечного сплетения. Я в запале этого не замечал, но подсознание не дремало и копило силу для броска.
Главный строго поглядел на него, и тот умолк.
— Главное, не забывайте о деле. Что во-первых, вы знаете. Что во-вторых, мне и самому толком еще не ясно. Поэтому надо быть в постоянной высокой боевой готовности. Ты, Юрий Савельевич, приготовь пленки побольше. В обкоме обещали достать «Кодак». Воспользуйся этим. Снимки сразу потребуются. И только отличные. Ясно?
\"Театр же - зачем он построен? Чтобы зритель спектакль смотрел, разве не так? Важно ли зрителю знать закулисную жизнь! Не зрители ли мы в Божьем театре? Магия - та же закулисная канитель. С одной стороны, следи за сценой, с другой - никакого удовольствия от пьесы...\"
— Запечатлел и закрепил, — отозвался Лапшичкин. — Хорошая бумага есть. Думаю, все будет ох кей. А вот вам, лично, Константин Игнатьевич, не завидую.
Тут я словно подавился: что-то мощное, неподвластное рванулось из меня на волю. Из моего темени стремительно вырос дубль с кулаками-молотами и нанес сокрушительный удар в пустоту в десяти сантиметрах от пупка Архипа. Архип хапнул ртом воздух, лицо его стало серым, а руки мгновенно втянулись на место. Я тотчас, вне всякого согласия с сознательной волей остановил мир и увидел Архипа, каким он был вдействительности, какими были все люди для нас, владеющих Зрением: внезапно потускневшей светящейся яйцевидной оболочкой с расходящимися от нее хрупкими белесоватыми нитями-выростами. Через секунду картина сменилась: я очутился в пустыне, залитой неземным фиолетовым светом, одесную уходила в небо стена густого тумана. Как разъяснилось в дальнейшем, вмешался Сигизмунд. Он, угадав, что в рядах Воинов вот-вот образуется брешь, переместил меня, будучи сам в десятках километров от нас, в первую попавшуюся параллельную вселенную.
Архип едва не умер. Я узнал об этом два часа спустя - столько я отсутствовал в нашем мире, хотя там, в ссылке, я насчитал не один год. Сигизмунд был потрясен моим появлением, потому что тоже бил насмерть. Мне объявили, что я, увы, склонен к более древним магическим практикам, агрессивным и неуправляемым, ведущим в тупик. Главной помехой стал мой глубинный, заскорузлый индивидуализм. Не знаю, что напугало их больше свирепый дубль или мое возвращение. Они сочли, что я представляю серьезную угрозу Пути.
— Что так? — вопросительно вскинул брови Главный.
... Как это низко, недостойно магов - злорадствовать, следя за поверженным собратом. Я ничего больше не желаю, в том числе - видеть его, пусть он уйдет. Я распахиваю окно.
\"Архип, исчезни\", - мой голос безнадежно вял.
— Обстоятельства для вас, как для нашего политического руководителя, в густом тумане, — Лапшичкин говорил с очень умным видом, который бывает у тех, кто привык произносить глупости. — Мне что, я щелкнул, запечатлел и закрепил. А у вас? Композиция многоплановая. Условия освещения трудные. Как выбрать светофильтры? А? Тут помаракуешь!
Тот взмахивает крыльями и плавно растет ввысь и вширь. Тают перья, втягивается клюв, размазанным нимбом объявляется шляпа. Вскоре он, обычный, скалится на меня с ветки.
\"С недавних пор мы говорим на разных языках, - каркает он. - Ты утратил Силу\".
За туманностью выражений маячило нечто сложное для понимания, хотя легко было догадаться, куда гнет Фотик.
\"Но я кое-что и обрел. Так всегда случается\".
\"Оно и видно\", - он бросает хитрый взгляд на мой экстравагантный пояс.
\"Это тебя уже не касается\", - говорю я.
— В чем-то ты, конечно, прав, но фильтры мы подберем, — сказал Главный спокойно. — Партия научила нас и не такие трудности преодолевать.
\"Пожалуй, верно\", - он кивает, легко выпрямляется на ветке в полный рост и принимает позу Воина. Затем начинает бег Силы: с воздетыми руками, с павлиньим криком. Какое-то время спустя я уже не могу определить, есть ли Архип все еще там, на ветке, или его там нет. Как ушел Сигизмунд, я тем более не смог заметить. Да я его, можно сказать, и не видел.
— Я уверен в этом, — вздохнул сочувственно Лапшичкин. — Но ведь не все так просто. Благо — вы большой политик…
... Тогда, на совете, они не стали слушать мои протесты, а с наступлением сумерек разбросали близ моего жилища маисовые зерна.
И я, бежавший из кабалы и искавший свободу, заработал Мираж.
— Ну-ну, — сказал Главный с подозрением. — К чему это?
Глава третья
МИРАЖ - 5
— А к тому, Константин Игнатьевич, что как пошло всё после смерти товарища Сталина наперекосяк, так и жмем двумя колесами по кочкарнику. Ни ясного направления, ни прямых установок. Все «или-или». Как, помните, бывало? Писал, допустим, товарищ Сталин свой гениальный труд всех времен и народов «Марксизм и вопросы языкознания». Вся страна читала, проникалась проблемами, потом обсуждали, и всем становилось ясно: языковед академик Map, извините на резком слове, оказался так — ни с чем пирог. Один словарный запас и никакого лексикона. О чем тут спорить? Или писал товарищ Сталин свой новый гениальный труд «Экономические проблемы социализма». Мы одобряли его содержание, и снова всё становилось ясным. Основной закон социализма — это закон. Остальное — буржуазный субъективизм. Короче, все было четко и ясно, как на войне. Каждый боец знал задачу: ориентир один — печная труба, ориентир два — сухая береза. Подавал Генералиссимус команду: «Ориентир два — слева академик Map!» Мы: «Та-та-та!!» — и снесли под самый корень. «Ориентир один — справа кибернетика!» «Та-та-та!» — и в прах окаянную лженауку. А сейчас? Есть, в конце концов, у нас основной закон социализма или один субъективизм остался? Или вот: что есть кибернетика по новым историческим понятиям? Буржуазная лженаука или путь к вершинам будущего? Как вы ответите? Никаких конкретных указаний от партии. Мне, в конце концов, что. А вам? Э-ге!
... Затем, что мудрость нам единая дана
В тепле и спертодушии редакторского кабинета Лапшичкин разомлел и градусы, дотоле свободно гулявшие в крови, довели его духовное состояние до высокой кондиции умственного напряжения. Глаза осоловели, голос стал спотыкаться. Главный это заметил и взглянул на часы.
Всему живущему идти путем зерна.
Владислав Ходасевич
— Уже поздно, Юрий Савельевич. Иди-ка домой. Завтра нас ждут большие хлопоты.
Знающие и Видящие, Те, что в Пути, положиликонец моему безудержному \"хочу\", оставив в живых одну жажду. Волшебные зерна потребовали влаги.
— Запечатлел, — сказал Лапшичкин и, чтобы перевести себя в вертикальное положение, оперся о край редакторского стола. — Закрепил и ухожу.
Дальнейший рассказ затронет события сухого, холодного и солнечного дня, отполыхавшего уже после, недавно, когда дело успело зайти слишком далеко, но мне кажется, что он еще не истек и длится, застряв и топчась на бесконечной минуте. Тот миг, подобный то ли гигантской воронке, то ли вообще космической черной дыре, продолжает беззвучно всасывать время. И я надеюсь, что после того, как рванет динамит, мое ощущение так и пребудет растянутым на века.
Вот как начиналось то утро: я вышел из дома, кутаясь в старое пальто, сутулясь и втягивая голову в плечи. К тому времени мое понимание Свободы уже значительно сузилось и сводилось, в основном, к Миражу. Легкие, не по погоде выбранные ботинки с хрустом крошили лед подмерзших за ночь весенних луж. Слабый ветер беспомощно лип к небритым щекам. Сил пошевелить мои тяжелые от грязи, сальные патлы ему уже не хватало. Я несколько раз неспешно облизнул треснувшие губы и попробовал сплюнуть, но вышел только звук: сухой, хриплый, бесплотный.
Стараясь держать прямую линию, он на негнущихся ногах дотопал до выхода и крепко сжал спасительную дверную ручку.
Улица уже часа два как проснулась. На другой стороне в соборном молчании замерла похмельная троица. Повстречался спортивный мужчина, выгуливавший слюнявого боксера, а чуть дальше возник местный сумасшедший - в резиновом плаще на голое тело, в домашних шлепанцах и с непокрытой головой. Псих двигался рывками и, как и я, прятал руки в карманы, оттягивая книзу плащ. Он вертел башкой и, журавлино шагая, что-то выкрикивал. Меня обогнали двое полицейских Святой Инквизиции: здоровые лбы в защитной форме с крестами. Один из них покосился на помешанного и медленно поднес к губам рацию. Негромким голосом он начал будить смежников-милиционеров, дремавших без дела в обычной, родной патрульной машине. Там встрепенулись, разглядели объект и разразились бранью: объект был хорошо известен в округе и задержанию не подлежал. Полицейский, радуясь своей шутке, заржал и протянул рацию товарищу, предлагая насладиться райской музыкой. Тот был не в духе и погрозил милиции пальцем, от чего в машине сразу угомонились.
— До свидания, Константин Игнатьевич! Мы пошедши…
\"Была не была\", - решился я и быстрым шагом обогнал полицейских, чувствуя себя виновным во всех грехах мира и готовый в любую секунду бежать. Все обошлось как нельзя лучше, я свернул за угол и вышел к железнодорожной ветке, заросшей прошлогодней травой. Здесь силы покинули меня, я не дошел каких-то двух-трех десятков шагов. Иссохший желудок раскусил секрет монотонной, тупо упрямой работы мозга, распознал вожделенную цель - и восстал. Благодарение (а как же! )Господу: невдалеке стояла брошенная бытовка о четырех колесах. Я, не смущаясь тем, что совсем недавно, невесть почему, побил в ней каменьями стекла и в страхе убежал, резко сменил курс, спрятался за нее и вскоре, стоя на четвереньках, с больным рыком исторгал из себя отравленную пустоту. Наземь, в древесную труху и россыпи известки, текла жалкая густая слюна. Воспаленный желудок прыжками рвался в рот. Мое лицо побагровело и осталось таким, но вовсе не от избытка крови - откуда ему, избытку, произойти в великую утреннюю сушь, нет - просто в изнеможении, неспособные дальше бороться и сдавшие тонус сосуды расширились, салютуя победившей вселенной не белыми флагами, а погибающим закатным нутром. \"Мираж не спасет\", - подумал я в отчаянии. Даже карающий Момент Истины показался далекой химерой - вот до чего я дошел. Не было нужды простирать руки и оценивать дрожь: локти, хоть и упирались ладони в шершавую мерзлую землю, ходили ходуном. Немытая прядь упала на правый глаз и мешала моргать - я моргать перестал, от чего глаза пересохли тоже. В их уголках мокла ихтиологическими наростами белесая мерзость. Из последней мочи, отрекаясь от натекшей желчной слюны, я отполз и рухнул ничком, вдавив щеку в острые камешки. \"Век бы так лежать\", - струилась одинокая мысль. Где-то близко прогрохотал локомотив. Я лежал, боясь малейшим движением разрушить зыбкое оцепенение, иллюзию покоя и мира. Но вот в какой-то момент невидимая сила сорвала меня с места и в мгновение ока поставила на ноги. Желанная цель обозначилась предельно ясно - настолько, что сделалась почти достигнутой. Уверенный в скором обязательном обладании этой почти уже явью, я волшебно успокоился и даже проволынил пару секунд, стряхивая с одежды сор. Потом покинул укрытие и вскоре стоял перед вывеской - средь бела дня расточительно плясали, мигали и замирали ночные неоновые буквы, слагавшие слово: \"Мираж\".
На лице Главного блеснул отсвет душевного удовольствия.
Вернусь назад: чувство жажды я ощутил мгновенно, с первым вошедшим в стопу зерном. Как будто случилась пустыня вокруг меня, и дряблая сухая кожа обвисла в тощие складки, и жгучий бред зажегся в глазах, ищущих оазис. Особых церемоний, разных там долгих мытарств не последовало: мое освобождение, мой Мираж народился в один миг. Я доподлинно знал, что еще давеча - не было! не было поблекших черных ценников! не было дорогих пыльных шоколадок! - был пустырь, было болото, свалка, что угодно, но не было того, что выросло буквально на глазах: уродливого ларя, с презрительной готовностью посылающего свою рекламу каждому встречному. Секунды не прошло, как я стоял у оконца и спрашивал, не заботясь о цене, сто грамм - трезвый как стекло, с исправным разумом, с катерами, голосами и мороженым в памяти. Я даже вздрогнул, когда последним приветом долетел из детства мерный стук старенькой водокачки. Затем все кончилось. Горячее безумное блаженство погнало меня прочь, а Мираж, ненужный до поры, растаял. Но я описывал круг за кругом, я то приближался к тому месту, где он был - и он немедленно сгущался в реальность, то удалялся от призрака моей жажды до обидного далеко. Маис в глубинах моего \"я\" вошел во вкус, слагал псалмы, пускал корни и истекал горьким соком, требуя еще, тянулся к горлу молодой порослью (есть ли поросль у маиса и вообще - как он выглядит?). Он оборачивался плющом и настойчиво душил, моля о поливке. Я повторил.
— Вот, смотри, — сказал он расчувствованно, — мужик вроде простой, звезд с неба не берет, в голове часто один вираж-фиксаж, а как формулирует! Будто сам сидел в редакторском кресле. Конечно, кое в чем он ситуацию заостряет, но в целом — прав. Увидишь, еще вернутся времена, когда мы снова станем бомбить языкознание…
\"Мираж\" то был, то не был. Возможно, он целиком зависел от меня. Он оказался идеальным объектом для моего зарвавшегося \"хочу\", квинтэссенцией всего, что полагалось мне в этом мире. Только на этот приз хватало моих очков. Временами он исчезал на целые дни, и я забывал о нем, живя, словно верблюд, старыми впечатлениями. Исчезновение Миража не влияло на мое душевное равновесие, разве что волшебным ластиком стирался магический опыт. Зато в преддверьи его возрождения меня, будто оборотня в полнолуние, начинало одолевать неясное беспокойство. Часы били полночь, и я - не маг, не человек, но дикий, отчаявшийся вервольф - без тени мысли мчался туда, где еще утром было пусто, и он уже торчал там: грязный, бомжовый, равнодушно-угодливый и проститутски-желанный.
Длинный телефонный звонок прервал его на полуслове. Трезвонил красный аппарат. Работал он, как я знал, только в одну сторону: сверху вниз, из обкома компартии от Первого секретаря к нашему Главному.
На убогую вывеску и ушел весь, собственно, запал таинственных устроителей Миража. За мутными стеклами ларя старело дрянное, в банки закатанное яблочное повидло, мумифицировались липкие сушеные бананы-членики из Вьетнама, дремала никем в ее опереточном снобизме не востребованная шоколадка. Засохший бутерброд с сыром кичился недолгим веком и популярностью, но и трусил, впрочем, перед лицом неизбежной скорой гибели в неприхотливой пасти алкоголика: зажуют - и не распробуют, не вспомнят и даже не ругнут. Над оконцем расселись никому не нужные ценники: посетители и без того наизусть знали, что почем. Особого напряжения ослабевшей памяти не требовалось - числом ценники редко превышали четыре, а зачастую три из них таращились напрасно, лишь один отражал реальный ассортимент.
— На проводе, — сказал Главный, хватая трубку так, будто она обжигала. — Слушаю вас, Алексей Георгиевич. — А сам замотал мне головой: мол, давай, освобождай кабинет. Беседы с начальством по красному телефону всегда требовали конфиденциальности и велись с уха на ухо.
Пока я шел к двери, Главный торопливо докладывал:
В тот день меня бил колотун - печальное, качественно новое состояние. Вряд ли развитие шло по диалектической спирали, ибо колотун ни в каком смысле, пусть даже в облагороженном или низведенном до последней степени падения качестве, не напоминает пройденные этапы бытия. Одна лишь походка выдавала меня с головой: подпрыгивающая, будто с каждым шагом получаешь пинок.
— Нет, у меня никого. Были, ушли. Да. Инструктировал. Так точно. Могу прямо к вам. Так точно, еду.
Маховик событий разгонялся, набирал обороты. Барабанная дробь в оркестре нашей областной власти нарастала, начинала звучать тревожно.
Глядя в сторону, я сунул в окошко бумажку. Слова здесь были неуместны. Полученный в обмен на бумажку стаканчик затанцевал в руке: он был теплый, пластиковый, в нем отсутствовала прохладная граненая солидность, способная укротить дрожь. Выпив, я ничего не ощутил, с тем же успехом я мог хлебнуть воздуха. На вторую бумажку я уже приобрел определенный результат. Из глаз потекла тепловатая, невесомая влага, губы и щеки полыхнули огнем. Я прислонился к ларю, закурил и обвел пустырь бессмысленным взглядом. Внутри меня родился и теперь рос кто-то жаркий и хмельной, а я представлял собой его оболочку, скафандр, и чувствовал, как гость уверенно вкладывает сильные пальцы в мои живые перчатки и дрожь исчезает, руки наливаются чужой, недолговечной мощью. Я собрался уйти восвояси, но остановился, едва отошел. Повернувшись, как автомат, я извлек третью бумажку.
... Полицейские службы Инквизиции - те самые, которых я в панике обогнал - наткнулись на меня чуть позже. Моя голова еще с грехом пополам работала, но из ног сила улетучилась, и я сидел на земле, держа в слабых пальцах погасшую папиросу.
\"Ну, хорош\", - сказал тот, что был не в настроении.
РОНДО КАПРИЧИОЗО
\"Я его не в первый раз вижу, - заметил второй. - Сейчас позову ментов\", - и он потянулся за рацией.
\"Зачем это? - возразил первый. - У них таких пруд пруди. И вообще нечего их баловать, дармоедов. Самим сгодится\".
Дед мой, Ерофей Елисеевич, человек трудящий, в деревне всеми уважаемый; по анкетам, которые ему приходилось заполнять, в недозволенной советской властью деятельности неучаствовавший, к суду и следствиюне привлекавшийся , в минуты душевного равновесия, сбалансированного крепачом-первогоном, поглядывал на нас, голопузую мелюзгу, и философствовал добродушно: «Развелось, понимаешь, вокруг нас гнилой интеллигенции по отсутствию разумности обстоятельств».
\"Ты чего, Бык? - удивился дылда и поправил пилотку с вышитым серебряным крестом. - Охота с ним возиться? Тоже, находка\".
Бык сосредоточенно меня изучал.
Из всех знакомых деда по тем временам к интеллигенции можно было отнести только двоих — регента соборного хора Федора Ивановича Колесо и аптекаря Семена Абрамовича Мармерштейна. Тем не менее, материалов для глобальных обобщений деду вполне хватало.
\"Курочка по зернышку, - сказал он. - День только начался, в участке покамест пусто. Тебе что, лишние очки не нужны?\"
Напарник с сомнением пожал плечами.
Сказав «а», Ерофей Елисеевич говорил и «б»:
\"Можно, конечно... Но по очкам-то за этого много не выйдет, а? Может, ну его?\"