Хиггинс Джордж
Ремесло Когана
ДЖОРДЖ В. ХИГГИНС
РЕМЕСЛО КОГАНА
Глава 1
Амато в сером в красную полоску костюме, тонкой розовой рубашке с его инициалами на левой манжете и золотисто-бордовым галстуком восседал за овальным письменным столом красного дерева.
- Ну ладно, годится, - сказал он, - вы ребята что надо. Заходите через четыре часа, а то от вас дерьмом пахнет и вид ужасный. Будто вы только что из тюрьмы.
- Это он виноват, - буркнул один из парней. - Он опоздал. Мне пришлось его ждать.
Оба парня носили черные ботинки с красными кожаными шнурками. Один был в зеленом пончо армейского сукна, сером свитере и потертых голубых джинсах. Длинные грязные русые волосы падали на запущенные бакенбарды. Второй носил такое же пончо, серую трикотажную майку и грязно-белесые джинсы. Волосы у него его были темные и длинные, до плеч, а на подбородке пробивался пушок.
- Надо же было загнать собак, - возмутился он. - У меня их больше дюжины, представляете, что за работенка! Не могу же я вот так уйти и бросить их на улице.
- Да ты весь в шерсти, - заметил Амато. - Ты что, на себя их загонял?
- Это все из-за них, Крысенок. Нужно было их загнать - у меня ведь нет такого чистого бизнеса, как у тебя, приходится крутиться.
- Никаких \"крысенков\" - только \"Джонни\", - поправил его Амато. - Зови меня Джонни. Подчиненные говорят мне \"мистер\", но ты можешь говорить \"Джонни\", и порядок.
- Постараюсь, Крысенок, - кивнул второй. - Понимаешь, ты должен сделать мне скидку. Я только что из тюряги, голова набита всякой дрянью, надо как-то стать на рельсы.
- Не мог привести кого другого? - повернулся Амато к первому. - Это просто какой-то кусок дерьма, ни манер, ничего. И прикажешь мне с ним возиться?
- Мог бы, - ухмыльнулся первый, - но ты просил привести кого-нибудь надежного. Рассел, может, и придурок, но надежный.
- Ну да, - кивнул Рассел, - а тип вроде тебя, как не тужится, все равно ни на хер не годится.
- Мне этот козел совсем не нравится, - Амато снова повернулся к первому. - Он мне на нервы действует. Может, поищешь какого-нибудь славного чернопопого? Вряд ли я доверюсь этому идиоту.
- Рассел, ради Бога, - обратился к приятелю первый. - Заткнись и не нервируй нас. Он же тебе помочь хочет.
- Не знал, - хмыкнул Рассел. Я думал, он хочет, чтобы мы ему помогли. Так вот как, Крысенок? Это ты нам пытаешься помочь?
- Пошел вон! - рявкнул Амато.
- Эй, послушай, так с людьми не говорят. Если ты даешь уроки вождения - ты так с людьми разговариваешь?
- Слушай, Фрэнки, - вздохнул Амато, - таких, как он, я могу купить по 80 центов за дюжину, и ещё довесок в придачу. Приведи кого-нибудь другого, этот мне не нужен.
- Помнишь те повестки? - спросил Фрэнки?
- Которые? Мы их получили не меньше тысячи. Стоит отвернуться, как тут же подсовывают расписаться. Какие повестки?
- Ну те, федеральные, - ответил Фрэнки. - Нас ещё куда-то потащили...
- Да, помню, на опознание, - кивнул Амато. - Когда ко мне пристал тот здоровенный ниггер.
- Долговязая Салли, - подсказал Фрэнки.
- Не знаю, как его звали, мы не разговаривали. Просто он пытался стащить с меня штаны, а я отбивался. \"Постой спокойно, белый красавчик, мне нужна твоя сладкая задница\". Козел. Красил губы белой помадой.
- Но на следующий вечер его там не было.
- Меня там не было, - буркнул Амато. - Будь я там, это козла бы точно не было. Я дал Билли Данну заточку на этого ниггера, он бы точно пришил его во дворе, будь я там.
- Ты был в Норфолке, - напомнил Фрэнки.
- Да, я там был. Целыми днями сидел и слушал, как парень размазывает по стенке моих адвокатов, и думал о том, что сделает Билли с этим ниггером, и вдруг - меня везут в Норфолк. Помню, той ночью там была монахиня в сером - хотела, чтобы я научился играть на гитаре.
- Я её знаю, - сказал Рассел. - Она всегда там. Я как-то сказал ей: \"Сестра, хочу научиться играть на чертовой гитаре\". Тогда она от меня отстала. Но ребята её любили.
- В ту ночь ниггер угодил в больницу, - заметил Фрэнки.
- Отлично, - обрадовался Амато, - надеюсь, он оттуда не вышел.
- Вышел, - ответил Фрэнки, - но я его видел. У него не хватало пары-тройки футов кожи на голове.
- Да ну? - удивился Амато.
- Его работа, - кивнул Фрэнки на Рассела.
- Врешь, - осклабился Амато.
- Очистил его, как апельсин, - добавил Фрэнки.
- Скорее, как лыко с дерева, - уточнил Рассел. - Такой кожи я ещё не встречал.
- Он и к тебе приставал? - спросил Амато.
- Ну да, выпендрился, будто самый крутой в мире. Я сказал одному парню, и он за сотню сделал мне заточку. Сказал, она мне пригодится. Ну, этот ниггер и приперся... впредь ему будет наука.
- Вот так, - закончил Фрэнки. - Да, хотя Рассел и придурок, но парень что надо.
- А вы, ребята, чисты? - спросил Амато.
- Фрэнки, - спросил Рассел, - ты что-нибудь принимал?
- Заткни пасть, Рассел, слышишь? - огрызнулся Фрэнки. - Да. Только выпивку, с тех пор, как вышел. Но немного - в основном пиво.
- Ты сидишь на колесах, - заявил Амато. - да, ты подсел. Не забывай, я тебя видел.
- Джон, - возмутился Фрэнки, - нигде невозможно было выпить - я и взял, что было. С тех пор, как вышел, большье этой дряни не пробовал.
- А он? - спросил Амато.
- Да брось ты, Крысенок, - ухмыльнулся Рассел. - Уж я бы не стал. Ну, может, как-то пару раз я и баловался травкой, но не больше, понял? Я не такой. Я ходил в клуб к бойскаутам, там учили, как завязывать узлы и все такое прочее.
- Ну и ну...
Амато покосился на Фрэнки, тот пожал плечами.
- Я просил тебя найти парня, у меня есть работенка на очень хорошие деньги. Мне нужны два надежных парня, чтобы выполнить очень простое дело, и вот что ты мне приволок! Наркомана сраного!И я должен ставить вас на дело, которое вы обязательно завалите - дело, которое случается раз в миллион лет. Я не хочу облажаться, мне нужен нормальный человек. За такие деньги!
- Слушай, Крысенок, - вмешался Рассел, - когда я был маленьким, я работал в шахте у дядюшки Сэма, и никаких проблем! Спускался с ножом в зубах, по туннелям, каждый день. Если там никого не было, это был удачный день. А иногда там водились змеи или ещё что-нибудь - это считался не очень удачный день. А неудачный день - это когда там был какой-нибудь козел с ружьем, который пытался стрелять. А совсем неудачный день - это когда козел все-таки стрелял, или же ты цеплялся за проволоку - и бац, что-нибудь взрывалось, или натыкался на какую-нибудь грязную железку, и начиналось заражение крови.
- Но у меня не было совсем неудачных дней, - продолжал Рассел. - Два года я ползал там, и ни единого неудачного дня. Я не покупал \"мустанг\" и не учил сопляков водить, но у меня не было неудачных дней. И вот что я скажу, Крысенок. Даже если они у меня и бывали, я об этом не думал. Я считаю - это просто потому, что у меня есть характер. Не хочу тебя обидеть, но у меня он был всегда. А у других его нет, вот и все.
- И я подумал - вообще-то я не силен думать - но я подумал, - я в дерьме, и мне нужны лишь характер и везение. Не хочу, чтобы были неудачные дни. Вот только как этого добиться - не знаю. Каждый раз, вылезая на поверхность, я знал, что завтра мне снова спускаться, и просто жил одним днем. Потому я и покуривал. И это помогало.
- Потом я стал присматриваться к другим ребятам. Все они покуривали травку. Все начинали с малого, и это помогало им забывать о многих вещах становилось просто плевать! А те, кто постарше, те пили. И им становилось плохо. У них тряслись руки. И когда они заползали внутрь, а там был какой-нибудь козел или проволока, у них просто не хватало выдержки - и тогда им уже ничего больше не надо было! В этом деле важна реакция.
- И вот я решил попробовать. Но только после того, как выползал, чтобы не надо было возвращаться. Сначала я нюхал, потом попробовал по-другому, и мне понравилось.
- Ну вот, и я понял - это приносит кайф, но ничего для тебя не делает, понимаешь? Когда ты внутри, оно тебя не защищает. Но вот ты вылез, и тебе снова идти, а думать об этом не хочется - тогда это здорово. Вовсе не тормозит, а просто приносит кайф.
- Ну да, - кивнул Амато, - и ты собираешься идти на дело в таком виде, и заторчишь в самый неподходящий момент, и какой-нибудь ублюдок начнет орать, и его подстрелят, и все сорвется! Вот чего я опасаюсь.
- С ним все будет в порядке, Джон, - заверил Фрэнки.
- Может быть. А может, и нет. А может, с тобой не все будет в порядке. Не хочу, чтобы все сорвалось. Это денежное дело. Я мог бы взять пару ребят, которые мне пообещали бы, что все будет в порядке, а потом все бы сорвалось, - ну там, банк не удалось бы взять, тогда бы я подождал пару недель и взял бы других ребят. Но тут дело другое. Если сорвется - все. Я должен быть уверен. Мне надо подумать.
- Джон, - взмолился Фрэнки, - мне нужны бабки. Я долго сидел в тюряге, мне нужны бабки. Ты не можешь просто так прогнать меня.
- Слушай, - перебил его Амато. - Помнишь мою жену, Конни? Она прекрасно жарит свинину. Фарширует её. И вот она жарит её - впервые, как я очутился дома, - и я не могу это есть. Я говорю: \"Конни, больше никогда этого не делай\". Но раньше мне это нравилось, Конни отличная кухарка, поэтому она такая толстая. Я сказал: \"Бекон, ветчина, - но только не отбивная. Можешь сделать печеные бобы, я их съем, но не отбивную\". Потом я иду и ем в машине, - а ведь я семь лет не ужинал с семьей! Каждый может облажаться, понимаешь? Я взял не того парня, все спешили, нужны были деньги, он сказал, все будет в порядке. И я взял его - а ведь чувствовал, что не надо! Так и вышло. И вот я семь лет ел жирную отвратную свинину, а мои дети росли, а мой бизнес шел не так, как надо, а я загремел в тюрягу. Не хочу, чтобы это повторилось. Не могу есть мою любимую еду, потому что это напоминает мне о тюряге. Мне наплевать, какие у тебя проблемы. У меня есть грандиозное дело, и если удастся его провернуть... больше не хочу жрать ту дурацкую свинину! Зайдите ко мне в четверг. Тогда я буду знать наверняка.
Глава 2
Рассел стоял в четырех футах от Фрэнки на второй платформе станции метро Парк-стрит.
- Ну вот, я здесь. Выходим?
Фрэнки прислонился к красно-белой колонне и хмыкнул:
Комбинат Эскулапа
- Это зависит.
- Только не от меня, - отмахнулся Рассел. - Я на ногах с четверти пятого, устал, как собака. Мне надо выйти, а то трахну кого-нибудь прямо здесь.
Декохт
- Разве ночью нельзя трахаться? - спросил Фрэнки. - Когда я был маленьким, мою сестру нельзя было застать дома. И теперь то же самое.
Медики не без странностей.
- Должно быть, она встречается с пожарником, они работают по ночам, подсказал Рассел.
Вот мой приятель, собираясь на дежурство, готовит себе Декокт (Отвар).
- Или с копом, - кивнул Фрэнки. - Я сказал ей: \"Не мое дело, Сэнди, только надеюсь, что ты не шляешься с копом\". Она посмотрела на меня и спросила: \"Почему? Что у вас есть, ребята, чего нет у копов?\" Мне жаль её.
Еще правильнее, в согласии с русской литературой - декохт.
- Себя пожалей, - буркнул Фрэнки.
Декокт - это 150 г зубровки, перелитые в банку.
- Я и жалею. Но ей вечно не везет.
Уходит на скорую, дежурит, не пьет ничего. А как дежурство заканчивается, сразу выпивает Декокт из банки. Чтобы до дома добраться в радужных чувствах, а там уж есть и декокт, и прочее на всю оставшуюся для подвигов и славы жизнь.
- Никому не может все время везти, - рассудительно заметил Рассел. - Я говорил с девчонкой, она хочет, чтобы я пришел к ней завтра, а я говорю - я занят. Почему не сегодня? Потому что она работает - ночной сиделкой. Мне плевать - я сам работал допоздна. Тогда она говорит: \"Слушай, мне приходится целый день подмывать старые задницы, я с ног валюсь - и ты думаешь, после этого я ещё чего-то хочу?\"
Между прочим, многие истории, рассказанные здесь и в других циклах, хотя и не все, я услышал от него. Так что не говорите потом, что я украл их с его личного сайта, который он подумывает создать, если не покончит с декохтом, но все никак не покончит...
- Ну и штучка, - хмыкнул Фрэнки.
Любимые сказки
- Слушай, - продолжал Рассел, - у меня четыре года никого не было. Я гадюку мог бы трахнуть, если бы поймал. Эти девки, понимаешь, ты бы их не захотел, если бы увидел. Но в них что-то есть.
Редактируя статью о Берне, натолкнулся на мысль, что любимые в детстве сказки и книги определяют будущий жизненный сценарий. Так, 25-летняя особа бросила мужа и двоих детей, удрала с хахалем на яхте - все правильно, мужчина спас ее от жалкого существования Золушки.
На южной платформе появился плотный мужчина в белом комбинезоне с голубым пластиковым ведром. Он повернул голову, уставился на стену, затем поставил ведро и уперся руками в бока. На стене красной краской были написаны ругательства. Мужчина достал из ведра железный скребок и банку с растворителем.
Может быть.
- Хотел бы я так смотреть на вещи, - сказал Фрэнки. - Раньше я думал: да дайте мне только выйти из тюряги, и придется прятать всех девчонок в городе. И что же? Я проспал все дни. Не знаю, что на уме у этого типа - да, он с приветом, но у него что-то на уме. Он выходит и он ищет вокруг себя а я думаю: мне нужны деньги. Я мог бы жить, как нормальный человек. Но у меня нет денег! Мой шурин, Дин, он неплохой парень, никогда не вмешивается - так знаешь, что он делает? Читает каталоги. Все, что приходит по почте. Идет на работу днем, работает до полдевятого, на заправочной станции. И читает каталоги. По уши в бензине и масле - а она в это время где-то с кем-то шляется. А я сплю на его кушетке и пью его пиво. Он из Молдена. Откуда ему меня знать? Когда они поженились, я сидел. Но все равно он мне говорит: \"Слушай, не говори Сэнди, ладно? Если скажешь ей, она начнет спрашивать, как я это узнал. Но тебе наверняка неймется, так вот, я знаю одну девчонку, она работает - как считает её муж - по ночам. Уходит в десять\". Ну, я не сказал, что давно попросил у Сэнди парочку адресов, так что ему не стоило беспокоиться. И поблагодарил его. Но сказал, что мне некуда её вести - у меня нет машины и всего тридцать баксов в кармане.
Какие же сказки любил я?
Не помню. Мне кажется, что те, которых у меня не было, непрочитанные.
- Ну вот, а он сказал, что они с Сэнди уйдут, и я могу остаться у них. Отлично - возможно, детям не придет в голову в полночь встать и посмотреть, откуда такой скрип. Нет, так не пойдет. Мне нужны деньги. И Джон единственный, кто может их мне дать, прийдется его слушаться.
Ну, и Айболита, разумеется. Так и вышло по Берну: ездил за город, на поезде, от жены и ребенка, к зверям - одних лечить, с другими - сотрудничать. Там много людей томилось в плену. И солнце было проглочено крокодилом. И море бушевало.
- Вот блин, - хмыкнул Рассел. - Слушаться. Я готов был слушаться, но он ничего тольком не сказал. Этому козлу я не понравился. Ну и хрен с ним. Но я не собираюсь вляпываться в дело, о котором ничего не знаю. Хватит с меня. Сам разберусь, обойдусь без этого дерьмаю
- Тяни! - орали санитары в приемнике. - Толкай!
- Ладно, - сказал Фрэнки, - ты сам решай - оставайся или уходи. Что до меня - мне обещано десять кусков. Тебе они не нужны, а вот мне нужны. Мне больше негде их взять, тебе, наверное, есть.
Бессознание
- Брось трепаться, - фыркнул Рассел. - Десять мне не светит, так, пять или семь. Дай мне десять - и меня здесь уже нет. Только получу я их не от него, пусть это и займет побольше времени. Везение - вот как я их получу. Значит, я ему не нравлюсь? Отлично. Не собираюсь лизать ему задницу. Это ваше с ним дело, ребята. Я вам нужен - ладно, я приду. Хотите взять кого-то другого - тоже неплохо. Мне плевать, вот и все.
Однажды мой товарищ со Скорой Помощи вызвал на кое-что банальное психиатрическую бригаду.
Со стороны Кембриджа пришел бело-голубой поезд. Двери открылись, пожилой пьяница нетвердо зашагал к поезду, игнорируя ближайший вход, и направился в сторону Фрэнки и Рассела. На нем были черные костюмные брюки, белая рубашка и потрепанный зеленоватый пиджак. Он явно несколько дней не брился, на щеке красовался синяк, а ухо было в крови. Шнурки ботинок волочились по перрону. Кое-как он взобрался в вагон и уцепился за поручень покрытой кровоподтеками рукой. Потом плюхнулся на сиденье.
Ходил на четвереньках голый мужчина, ел травку.
Двери закрылись, и поезд отправился в Дорчестер.
(А саму Скорую Помощь, первую, вызвали на \"Бессознание\").
- Хотел бы я видеть дружков, с которыми он нализался, - пробурчал Рассел.
Приехали психиатры - чистые, отутюженные, один даже в галстуке. Этот господин в галстуке приблизился, потрогал больного. И тот выплюнул ему на костюм, в рожу и в галстук все, что наел на лужайке.
- Перестань. с кем не бывает, - вступился Фрэнки. - Мой отец часто заявлялся домой в таком виде. В день получки это не было проблемой: он получал деньги, весь день работал, приходил домой и отдавал деньги матери. Потом они шли по магазинам, возвращались домой, смотрели телевизор, ну, и пропускали по паре пива. По утрам на столе рядом с его креслом всегда стоял стакан с пивом. Помню, я впервые его попробовал и подумал: как можно пить такую гадость. Потом он шел на работу. Вечером приходил домой и читал, он мало разговаривал.
Смешно? Смешно, да не это:
Фельдшер ему:
- Но иногда... иногда он просто не приходил. Причем всегда знал, когда это случится. Потому что если он не приходил домой, мать начинала беспокоиться и шла его искать, а когда не находила, молилась и отправлялась к большому буфету. Там лежали деньги, в банке из-под арахисового масла. И по таким дням банка всегда была пуста. Пропадал он дня по три, а когда возвращался, выглядел точно вот так. Он всегда срывался.
- Ну ты что, дурак совсем?
- Помню, - продолжал Фрэнки, - последний раз, когда это произошло. Я отвел его к врачу, точнее, это заслуга матери. Она сказала мне: \"Тебе уже двадцать, позаботься о нем. Я бы пошла, но с меня хватит. Ты сам отведешь его.\" И я повел его на ферму к доктору П.К.Мерфи. Я записал его, и они за него взялись. А он только что вставил новые зубы, заплатил за них двести шестьдесят баксов. И хотел отдать их мне. Но что мне делать с зубами? Я и потерять их мог. Тогда я доктору говорю: послушайте, старик выйдет от вас здоровым, так что сохраните его зубы. И он положил их в коробочку, я видел.
Москва - Кассиопея
- Через неделю прихожу туда снова. Я ведь любил старого дуралея, он был святая душа, никогда мухи не обидел. Сэнди его с ума сводила своими похождениями, но он ничего не делал. И вот я прихожу туда. А они обычно сидели в задней комнате, там столы и телевизор, вроде как бар. В девять часов они выпивают, и в обед, и в шесть, там всегда полно бутылок. Одному парню друзья регулярно приносили в лес выпивку. И он мне показал другого парня, тот всегда держался стойко и никогда в лес не ходил, тогда за ним стали следить. Оказывается, он тайно пробирался к машине во дворе и нырял под неё с кружкой: перед поступлением на ферму заполнил радиатор водкой. А они думали, он пьет антифриз.
Это был фильм с таким названием, но детский и застойный, там правду не показывали.
- Вот я прихожу, а у отца там был приятель, с которым они раньше работали; он всегда приносил с собой кувшин, они чего-то доливали в стакан с водой, сидели перед телевизором и тянули помаленьку... Сигареты в пальцах жгли им кожу, а они не замечали. Боже мой! Скажешь что-нибудь, а они только \"ага\" - и все. Посмотрят на тебя и снова забудут. Ничего не чувствовали.
Краткая история болезни: человек живет в большой коммуналке. Бегает без штанов, а с наступлением эрекции забегает в первую попавшуюся открытую комнату, дрочит, эякулирует в телевизор, в самое интересное, после чего на этот телевизор ставит антенну и убегает.
- Того типа звали Берк. Друга моего отца. Ну и воняло же от них обоих. Как от скунсов. Это тамошнее зелье заставляло выпивку так благоухать. Мой старик и говорит, мол, он тут уже неделю, ему лучше, и он хочет получить назад свои зубы. А их найти не могут. Ну, он опять: где мои зубы, они совсем новые, я хочу есть, где зубы. А Берк в то время дремал.
Так что, куда ни кинь, а все ему клин, вышла ему дальняя дорога в казенный дом. Сдали его на лечение.
- Я иду к типу, которому отдал зубы. Слушай, говорю, мой старик хочет назад свои зубы, ему уже лучше, никого не укусит. Где они? А парень в ответ: не знаю, я положил их в коробочку, она на месте, а зубов нет. Не понимаю, куда они могли деться.
Он объясняет:
- Я общаюсь и осеменяю космос через антенны.
- Я иду назад, а Берк уже не спит, и мой старик тут же - лопочет про свои зубы. \"Что за дыра, приходишь, у тебя забирают зубы, а потом такие сволочи\", и так далее, и тут Берк вдруг начинает хохотать. А в пасти у него два ряда зубов - своих и моего старика. Как у акулы. Я думал, мой старик его убьет. Но тот просто вырвал их у него изо рта, вытер о рукав и вставил себе. \"Видишь?, - говорит. - Видишь, сопляк? Становись человеком и держись подальше от проклятой выпивки. Видишь, что может случиться? Убирайся отсюда, заработай большие деньги и не связывайся с этим вонючим Берком. Ублюдок\". И набрасывается на него с кулаками.
Провел на принудительном лечении 2 года. И начал выписываться. Весь такой вроде бы ничего, с элементами самокритики. Доктор перед выпиской искренне интересуется:
- Вот потому я говорю тебе - он был прав. Я всегда так думал, закончил Фрэнки.
- Ну, вы больше не будете такого делать?
- Но в прошлый раз тебя сцапали, - возразил Рассел, - и сейчас сцапают.
Мстительная пауза.
- Мы с тобой не о том говорим, - процедил Фрэнки. - Не забывай, кто ты, тебя тоже могут сцапать.
- Такого не буду. Надо искать другие пути общения с Космосом.
- За то, что я делаю? - удивился Рассел.
Инициатива снизу
- Неважно. Сколько тебе дали?
Сие, конечно, только для специалистов. Они поймут, в чем дело.
- Полтора года.
Звонит на телефон доверия престарелая бабушка. Доктору. Она обеспокоена надвигающейся монетаризацией льгот.
- Плюс ещё за то, что ты делаешь. Ты в такое дерьмо попадешь...
- Нельзя ли мне будет увеличить дозу тизерцина?..
- Знаешь что? - вспыхнул Рассел. - Держу пари, меня не сцапают. Это будет самое плевое дело, которое когда-то затевалось! Утром мы едем в Садбери. Эти придурки встают, спускаются пить чай и выпускают собак. А ты сидишь поблизости, можешь даже припарковаться в их саду, тебя и не заметят. Скотину в четыреста долларов выпускают порезвиться. А ты тут как тут. \"Тихо, тихо, малыш\", говоришь ты и машешь куском мяса. Деньги просто прыгают прямо тебе в руки. Попытайся ты влезть в дом, он бы тебе ногу откусил. Но стоит показать ему отбивную за восемьдесят центов, и через две минуты он готов. Сегодня дивный лабрадор вцепился в мое мясо, прежде чем за ним закрылась дверь, и был счастлив до смерти, а я почесывал ему за ушами. А ты говоришь о деньгах. Эти дураки только в субботу поймут, что он сбежал. А я продам его во Флориде за две сотни. Тут и мозгов не надо.
Харакири
- Две сотни, - усмехнулся Фрэнки. - Джон говорил о десяти кусках.
Эти японские соображения по поводу восходящего солнца, отраженные в сомнительных романах, заканчиваются бедой. Наш человек не нуждается в их самурайских изощрениях, ему противопоказана японская литература, а Юкио Мисима - в особенности.
- Ага. Но не сказал, как нам их заполучить, и вообще он слишком трусит, чтобы сделать это самому. Будет сидеть, смотреть и ждать свою долю ни за что ни про что. Ничего он не сказал.
Ведь как рассуждает Мисима? Когда человек - или вещь - достигают совершенства, их следует уничтожить: поджечь или вскрыть, ибо дальше будет только хуже.
- Если он сомневается, - возразил Фрэнки, - он прав. Никто не хочет облажаться. Он прав.
И сам совершил харакири, недовольный свалившимся с неба миротворчеством.
- Ну да. Больно уж он сторожен... В прошлый раз ты на него работал? Сколько получил? Шесть? Восемь?
Поэтому один такой наш человек прочел Мисиму и счел свое тело достаточно эстететически состоявшимся, чтобы вскрыться на японский манер.
- Пять с половиной, - кивнул Фрэнки. - Это не его вина. Он тоже мотал срок.
Правда, он напрочь позабыл о слуге или там секунданте-самурае, я не знаю. Короче говоря, обезглавить его было некому. А потому он просто выпустил себе кишки в своем доме-многоэтажке. И стало ему тут довольно больно, так что он выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Сломал два бедра, и кишки рядом лежат.
- Но ведь это он заварил кашу, верно? А теперь у него новая идея. Ладно... Но дай мне ещё одну неделю для Кенни, у меня два десятка отличных собак, и я гарантирую, что скоро будут деньги.
Тут приехали правильные люди, с понятием, собрали его, упеленали, отвезли. Не дали умереть Совершенству. И Солнце на его Совершенном брюхе взошло не полностью, а красным шрамом, самым краешком. Как раз над водами, что собираются в мочевом пузыре. Швы сняли - красотища!
- Из Кембриджа пришел поезд. На лобовом стекле была надпись \"Квинс\". Плотный мужчина в комбинезоне все ещё соскребал со стен матерные надписи.
День поражений и побед
- Значит, ты не хочешь, - решил Фрэнки.
Бригаду вызвали на эпилептический статус. Это когда никак не вывести из судорог.
- Слушай, - буркнул Рассел, - пойди к этому типу и поговори с ним ещё раз. Я подожду. Выясни, чего он хочет, ты же заинтересован. Если ты решишь, что дело того стоит, я согласен. Если я ему не нужен, я пас. Не собираюсь терять ещё полдня из-за ерунды.
Но бригада из статуса вывела - на свою беду.
Глава 3
Молодая женщина в сумеречном после статуса состоянии ума, 19 лет, вес 110 кг, искусала доктора, прокусила ему куртку и свитер.
- Он пошел перепихнуться, - сообщил Фрэнки. - У него был выбор, и он выбрал секс.
Родного папу она выкинула с балкона, и папа радовался своему второму этажу.
- Не могу его винить за это, - вздохнул Амато. - Я и сам бы не сидел тут, если б мог. Полагаю, ты-то в деле? И кого ещё ты можешь предложить?
Бригада из трех мужиков летала по комнате вперемежку с луковицами и какими-то банками, и больная кричала надсадно: \"баба ёба\".
- Я пока не думал, - сознался Фрэнки. - Рассел все ещё не против. Он со мной не пошел, потому что считает: если он тебе нужен, он тоже в деле, а если нет, он не в обиде.
Доктор добрался до телефона, позвонил психиатру.
Амато помолчал, потом покачал головой:
Тот ласково заурчал:
- Фрэнк, не нравится мне этот тип, понял? Не нравится.
- Я понимаю, это наше, но только послать некого. Может, как нибудь справитесь? Фиксируйте галоперидолом.
- Он в порядке, - заверил Фрэнки. - На первый взгляд он придурок, но он в порядке, очень крепкий парень.
- Нету его у нас.
- Что могло бы пригодиться, раз нет Доктора, - вздохнул Амато.
Взялись вязать: связали ремешками руки, плюс пропустили ремень через рот, и получилась она, как на дыбе. Чтобы не укусила вторично и третично.
- Да-а, - протянул Фрэнки. - Хотел бы я встретить этого сукина сына, когда был здоров.
Штанов на нее, конечно, никто не надел, это был уже излишний гуманизм.
- Вряд ли это сбудется, - хмыкнул Амато. - Никто давно уже не видел Доктора.
И вот в таком виде доставили в обычный стационар, в приемный покой. А у нее еще одна нога была прикручена к рукам.
- Правда? - удивился Фрэнки. - Интересно, куда он делся.
В приемнике разразились хохотом: решили, что доставили ласточку, любительницу из ближайшего садомазоклуба.
- Трудно сказать. Он бывал в Сан-Франциско и всегда мечтал туда вернуться; говорил, ему здесь слишком холодно.
Но подкорка уже просыпалась, и больная начинала разборчиво говорить \"еб твою мать\".
- Вот туда, наверно, и свалил.
Выскочка
- Ага. Я слышал это от Диллона, а он ещё от кого-то. Диллон плохо выглядит. Я недавно был в городе и видел его. Он напуган до смерти. Но я ничего говорить не стал.
Рассказ писателя Клубкова про приемный покой.
- Стареет, - заметил Фрэнки.
Крики из конца в конец:
- Все мы стареем, - согласился Амато. - Посмотри на меня: разве раньше я подпустил бы близко твоего приятеля-придурка? Никогда. На своих детей я все время рычу. Боже, я не видел их семь лет, и вот теперь все время на них рычу! Я ссорюсь с женой. Никогда раньше этого не делал. Старею! Когда я вышел, то поклялся ценить каждую минуту своей жизни. Все, что мне было нужно - место, где можно спокойно выспаться, не опасаясь всяких озабоченных педрил. И что? Разве я наслаждаюсь каждый минутой? Нет. Я такой же идиот, как и прежде.
- Иваныч! Психиатрам нужен тонометр!
- Рассел тебе подойдет, - заверил Фрэнки.
- Да где же я тебе возьму тонометр?
- Может быть. Но я не собираюсь на нем жениться. Если бы он годился для работы, я бы так и сказал.
- А ты у терапевтов спроси, у них есть!
- Так что, - спросил Фрэнки, - ты передумал?
- Откужа у терапевтов тонометр?
- Я точно знаю, у Петровича есть!
- Не знаю. Я навел о нем справки. Ну, особо не расспрашивал, не хочу, чтобы подумали, что у меня что-то на уме. Я просто боюсь, что он не тот парень. Если дело не выгорит, кто-нибудь может пострадать, а я этого не хочу. Тогда не видать нам больше денег. Тут нужны надежные парни, а не какие-то затруханные наркоманы.
- У него - что, личный? Ну, дают!...
- Эти парни, - продолжал Амато, - не такого сорта. Никогда не знаешь, что они могут выкинуть. Заварят кашу, ещё придется стрелять... Мнят себя крутыми, а на деле...
Экстрим в Невском мейнстриме
- Надеюсь, Джон, ты не намерен вновь втянуть меня в историю вроде прошлого раза в Норт-энде? - спросил Фрэнки.
У моего приятеля-медика есть знакомая японка. И эта надолго приезжая основательно запала на Россию. Живет здесь и, по словам приятеля, блядует. Короче говоря, отъявленная гейша. И вот ей очень захотелось русского экстрима. Фактор Страха организовали довольно условный: прокатиться на байдарке от Васильевского Острова и куда-то обратно, куда получится. Все участники экстрима перепились до младенческого слабоумия и вполне подготовились к мастер-классу, а какими тараканами и личинками закусывали - не помнят..
- Нет, тут совсем другое. Но между прочим я считаю, что и тогда ты мог бы справиться, если бы подумал и взял бы с собой подходящих ребят. Когда-нибудь кто-нибудь с этим справится, и тогда получит большие бабки. Кучу денег.
Опрокинулись, утопили байдарку.
- Хотел бы я увидеть такого парня, - вздохнул Фрэнки. - И как можно быстрее. Там на углу в телефонной будке есть один тип, и ещё один, который сидит у окна и смотрит на того, в будке. Выбери самую холодную ночь зимой, пойди туда, и там в будке будет сидеть парень. Сидеть и ничего не делать. Должно быть, он так зарабатывает на жизнь. Уж я бы не стал так, представь, в лютый холод, когда собаку из дому не выгонишь - а он там!
Но девушке очень понравилось. \"Руський экстрим\", - говорила она.
- Там, должно быть, куча денег, - сказал Амато.
Японка, похоже, попала в точку, ибо все, что - насколько я знаю - происходит в головах ее спутников, все ближе и ближе к экстриму.
- Куча денег, и они не обращают внимания. Ты заходишь и выходишь, никто не обращает внимания, ты проходишь мимо, поднимаешься по лестнице, и готово. Я впервые услышал про это место в четырнадцать лет. Удивляюсь, почему никто ещё этого не сделал.
Один мечтает продать квартиру жены и поехать вокруг света на яхте, которую построит Джек - он сам. Но все никак не получается что-то. Мейнстрим мешает. Так что покуда разъезжает на Скорой Помощи вокруг города.
- Моей дочери четырнадцать.
Неправда Ваша
- Неужели прошло столько времени? - удивился Фрэнки.
Вот фрагмент перевода, который я редактирую:
- Ага, - кивнул Амато. - Четырнадцать. А на днях она оставила ящик шкафа открытым, я подошел, а там голубая картонная коробочка. Смотрю пилюльки.
\"...В другом случае Джексон пытался проинтервьюировать некоего бородатого юношу, возомнившего себя Господом Богом, а потому полностью отстранился от других пациентов и персонала. Пациент намеренно оставался в противоположном от Джексона углу кабинета и игнорировал все вопросы и замечания. Тогда Джексон сказал пациенту следующее: \"Ваша вера в то, что вы - Бог, может стать опасной, поскольку вы можете утратить всякую осторожность и не заметить, что происходит вокруг вас\". Затем Джексон добавил: \"Но, раз вам так хочется воспользоваться этим случаем, я как врач охотно пойду вам навстречу\". Во время этого переструктурирования или терапевтической двойной связи пациент занервничал и одновременно проявил интерес к происходящему. Он задумался: стоит ли ему воспользоваться такой возможностью, когда к нему относятся как к Богу, или нет? Затем Джексон опустился на колени и смиренно протянул пациенту ключ от больницы: \"Конечно, Господи, раз это и впрямь Ты, Тебе ключ ни к чему, но, с другой стороны, Ты всяко заслуживаешь владеть этим ключом больше, чем я, простой смертный\".. Тут уж пациент утратил всякую невозмутимость, подошел к Джексону и заявил: \"Знаешь, приятель, один из нас - псих\".
- Да ну!
Примечание: он, конечно, косил. От армии или еще от чего. Вполне бездарно, да и доктор был не лучше. Надо было благословить доктора, принять ключи и понести их Святому Петру. По дороге поджечь больницу, объявив ее Москвой, себя - Бонапартом, а ключи - долгожданными ключами от города. А бороденке своей дать имя: Бородино. Это я понимаю.
- Я сам не поверил. Спрашиваю у Конни: \"Эй, что происходит\"? А она мне: \"А что? Все их принимают\". Я говорю: \"Что значит - все принимают? Кто все? Что она с ними делает? Мне плевать на всех\". \"А ты что, хочешь, чтобы она забеременела?\" Я ушам своим не поверил. \"Конни, говорю, ей же четырнадцать. Рановато\".
- Я тоже так считаю, - кивнул Фрэнки.
Просто встретились два одиночества
- И знаешь, что она ответила? \"А сколько было Розали, когда ты с ней гулял?\"
Уволят меня за разглашение издательских тайн. По миру пойду, проситься в уборщицы. Следить и записывать в книжечку между веником и совком. Еще одна цитата из не вполне доработанного текста (а стало быть, я и не воспользовался чужим полноценным продуктом).
- А сколько ей было?
\"Яркой иллюстрацией может служить классический пример из практики Эриксона (Милтона, как я понимаю) - случай с супружеской парой, страдавшей ночным недержанием мочи. Эриксон сказал этим супругам, что абсолютной предпосылкой успеха терапии будет безусловное и неукоснительное выполнение его инструкций. Затем Эриксон он велел супругам каждый вечером в течение двух недель сознательно мочиться в постель, перед тем как ложиться спать. В конце этого срока им будет дана одна ночь передышки: в воскресенье вечером они лягут спать в сухую постель. На следующее утро, в понедельник, они должны набросить на постель покрывало, если увидят ее мокрой; тогда, и только тогда, они поймут, что им придется в течение еще трех недель садиться на колени и мочиться в постель. И никаких обсуждений или споров, только молчание и и послушание.
- Восемнадцать, но это совсем другое дело. Но только я этого не сказал. Я всегда все отрицал. И Розали не принимала пилюли. Ну и стерва же она была...
Итак, супруги каждый вечер, мочились в постель, испытывая, разумеется, немалый дистресс. Однако две недели спустя, проснувшись утром, они обнаружили, что постель сухай! Они заговорили, но вспомнили о приказе молчать. Тем вечером, не разговаривая, они \"проскользнули\" в сухую постель и делали то же самое в течение следующих трех недель.\"
- Она не выглядела стервой, - возразил Фрэнки.
Личное примечание. Мне рассказывали о молодых супругах, которые жаловались на бездетность, тогда как вот уже год жили в прямой кишке. Я думаю, им следовало отдать приказ: продолжать в том же духе еще года три, пока кто-нибудь не родится!
- Но была, да ещё какой! Да вломиться в Форт-Нокс было бы легче. И веселее. Я ей каждый раз говорил: это же настоящая любовь, и все такое. А ей было плевать. Лежала как бревно. Никогда ничего не делала. И не предохранялась. Я ей говорил: \"Розали, ты не собираешься что-нибудь принять? Ты же не хочешь забеременеть?\" А онасразу в слезы.
Хочется петь Макаревича без ансамбля:
- Но была она премиленькая, верно? - вздохнул Фрэнки.
\"Будет День Радости - Дай мне Бог до старости Как-нибудь дождаться Встречи с ним...\" |
- Ты смотрел игру вчера вечером? - спросил Амато. - Я смотрел. Я пришел домой, Конни отправилась в постель. У неё язык устал трещать. Вот что мне нравится в телике - всегда можно выключить звук. Ну вот, а накануне я виделся с Розали. Конни послала меня за хлебом. А с какой стати я должен бросать дела и тащиться за хлебом? Это её забота. Все равно, я повидался с Розали - она стала такая громадина, прямо как тот швед - защитник во вчерашней игре.
И еще, о писунах. Что же это они так синхронно мочились? Редкий случай родственных мочеизнуренных душ? Счастливое единение равных? Они обрели себя. Где-то шлялись две половинки. И слиплись. И умерли в один день от нового синхронного бедствия. Позавидовать впору, а не лечить.
- Она была такая хорошенькая, - снова вздохнул Фрэнки.
Эмпатия
- Она вышла замуж, да она ведь этого хотела. Вот почему она была так холодна со мной в постели - знала, что я на ней не женюсь, ведь я был женат на Конни. Но я больше не хотел жениться, хватит одного раза. А она хотела. Сейчас она на четвертом месяце. Вот так. Все идет кувырком, если слишком долго ждать. Конни говорит мне: \"Тебе не нравится? Ладно, любящий папочка, поговори с дочкой, которая выросла, пока ты семь лет трбуил в тюряге. Поговори и скажи, какая она плохая девочка.\" Конечно же, Конни не могла рассказать мне раньше, ведь меня не было. Ну и что теперь мне делать? Ничего. Вот что меня мучает.
Из не попавшего в основную больничную хронику \"Под крестом и полумесяцем\".
- Слушай, - сказал Фрэнки, - я ничего не имею в виду, мне все равно, что там у тебя за проблемы...
Вечерами дежурным врачом не раз замечено, что начмед-академик (ну, читавшие знают) выходит из больничного кинозала весь красный. Кино на халяву смотрит.
- Выкладывай, - велел Амато.
Пьяный, небось?
- Знаешь, что со мной было? - спросил Фрэнки. - Я согласился выйти на поруки, как будто поверил во всю ту чушь, что обычно нам впаривают. \"Есть работа для вас! В Холбруке нужны сборщики. Доллар тридцать в неделю, с четырех до полуночи. Надежная работа и никаких неприятностей!\"
Нет. Просто разволновался, растрогался.
- Здорово! Я живу-то в Соммервилле, как прикажете добираться до Холбрука в разгар дня? Не говоря уж о том, как возвращаться домой в полночь. \"Купите машину. Она вам понадобится для работы, мы поможем вернуть вам права\".
Фильмы там показывают самые простые, блокбастеры для третьего мира, да новые рязановские комедии. Ну, изредка, \"Пиратов ХХ века или Карибского моря\"
- А как я куплю машину без денег? Почему они считают, что мне нужна работа, ведь я живу с сестрой? И у меня нет ни машины, ни денег. \"Вас кто-нибудь может подвозить\", говорят они. Ну да. Торчать каждый день на площади и ждать, что кто-то поедет в Холбрук. Да ещё и в нужное время. Козлы.
Прощание
- \"Вы можете переехать туда\", говорят они. Но опять же - на какие бабки? Да были б деньги, разве бы я с ними связался? Тогда они говорят: извините, это все, что у нас есть, зато они уверены, что там нужен такой, как я. А мне следует пойти за пособием и добыть денег на переезд. Ну, я вижу, говорить со мной им уже надоело, тогда ухожу и встречаю Рассела. У него-то дела идут хоть куда - через пару недель хоть отель покупай.
Еще кое-что из не попавшего в хронику. Не слишком веселое. Читавшие помнят про жаркую, южную, взбалмошную узбечку М., мою напарницу, с которой мы четыре года просидели в одной ординаторской.
- На собачьи деньги? - хихикнул Амато.
Она приехала из-под Ташкента в 1974 году, медсестрой, да так и осталась, выучилась на дохтура, вернулась - глупость, я говорил, так не делают - в родное отделение командовать недавними коллегами. Отделение стонало от их с заведующей дуэта.
- Он их копит, чтобы потратить на что-то толковое. Я бы тоже так хотел, но сперва мне кое-что нужно.
Она не умолкала, не отдыхала, ни в чем, кроме бытовой дури, замечена не была, и уходила с работы в полдевятого вечера, вместе с малолетним сыном-школьником, которого растила одна.
- Что? - спросил Амато.
И вот она увольняется. Этот мамонт, этот столп и утверждение больничной истины рухнул. Она заработала себе радикулит. Полечившись - без особого, естественно, успеха у нас, поехала оздоровиться в давно позабытый климат. В аул свой кишащий, кишлачный родней.
- Есть тут один парень, - сознался Фрэнки. - Как-то раз я его встретил, он спросил, как дела, поставил выпить, поболтали, и он говорит, что ему пора идти, а я могу пойти с ним, кое - что увидеть.
Там ее брат, назвавшийся мануальным терапевтом, ее полечил.
- И мы пошли, а там куча бабок - и все двадцатками. Я бы мог купить целую кучу - у меня с собой была тысяча, я мог бы купить двадцать тыщ. Блестящая работа, ты бы видел!
Вернулась на костылях.
За документами. С последующим отъездом к единоутробному лекарю.
- Лучше скажи тому парню \"пока!\", - посоветовал Амато. - Его сцапают. Ему бы лучше зайти в аптеку и купить новую зубную щетку, она скоро ему понадобится.
Прощайте, доктор М.