— А Снежаночки нет… — выговорил Власий трясущимися губами и громко зарыдал.

— Как нет? Почему нет? — не поверил Млад.

— В Заморочном лесу упыри напали. Один я и остался…

Вот и все ожидание…

Млад почувствовал на губах кривую улыбку, постарался согнать ее. Колени у него дрожали, руки тоже тряслись.

— Врешь ты все, дядька Власий. Шутку такую придумали, да? — спросил он с надеждой: а вдруг и в самом деле это только шутка.

Власий со Снежанкой мастера были людей вышучивать.

Но купец, оборвав рыдания, обнял его:

— На князя вашего одна надежда. Пошлет дружину — может, и успеем отбить Снежаночку.

— Ты скажи, где это было? Я сам пойду. Сегодня же и пойду ее отбивать.

Млад на мгновение представил свою возлюбленную в руках упырей, и его передернуло.

— Сам пойду к князю, буду просить, чтоб пустил меня. Князь поймет, — сказал Млад, когда поведал обо всем закадычному другу.

— Ты с отцом посоветуйся, — ответил разумный друг. — Отец, можно сказать, в городе третье лицо. И вашего деда, Прокла, князь помнит. Сам же ты рассказывал, как староста Прокл князя от Климоги Кровавого спасал. Один в Заморочный лес не суйся, пусть Владигор дружину посылает. Разве это порядок, если всякая нежить на дорогах жирует!

Советовать легко, да исполнять трудно. Попробуй к князю пробейся. У него весь день важные дела. И отец тоже там сидит, о беде не ведает. Послы отчего-то один за другим с разных концов Поднебесья приехали — им всем тоже князь срочно понадобился…

А потом вдруг вышел отец с перекошенным лицом. Встретился глазами с сыном. И оба поняли, что ничего уж не надо друг другу рассказывать.

— Ты вот что, слезу утри, не квасься. Поедешь с дружиной, может, еще спасем Снежаночку. Только об этом пока помалкивай, — предупредил отец. — Что у тебя с рукой?

— Ночью поранил, пустяк.

— Хорошо, ежели пустяк. Руки береги, как и голову, — они тебе нужны будут.

ИНОЗЕМНЫЕ ПОСОЛЬСТВА

Князь просыпался рано, когда только-только расходилась на небе серая сумеречная мгла и озарялось оно первым лучом прячущегося за лесом солнца. Утренняя еда его была скромна — свежеиспеченный хлеб, да квас, да мед. Чаще он делил завтрак с двумя людьми — воеводой Жданом и посадником Разномыслом, сыном старосты Прокла, забитого ратниками Климоги Кровавого. С этими двумя князь и обсуждал первостепенные дела. А дел было немало — задумал князь обнести Ладор третьей городской стеной, ибо разрослась за последнее время столица и в застенье — в городских посадах — людей стало уж больше, чем в старом городе. И хотя в мирные дни посадским жителям ничто не угрожало, однако князь понимал прекрасно — стену строят не когда враг рядом, а когда его вовсе нет. То же было и с новыми доспехами для дружины. Ковать их следует не второпях, во время битвы, а в покое и с разумением. Потому князь пригласил из разных земель немало известных ремесленных людей — строителей крепостей и оружейников. Об их размещении и пропитании как раз шла речь у князя с посадником Разномыслом и воеводой Жданом в то утро.

Неожиданно с первого этажа, где помещалась караульня, донесся шум, громкий спор нескольких голосов, а потом в княжескую палату заглянул начальник стражи Лихослав. Был он и зол и смущен одновременно.

— Прости князь, но странных всадников привели к тебе от ворот мои люди. Мы и сами хотели после тебе о них доложить, да они требуют, чтоб немедленно.

— Кто такие? — спросил князь, недовольный помехой в разговоре. — Пусть подождут.

— Дикий народ, — сказал сокрушенно начальник стражи, — без понятия о вежливом обхождении. Одно кричат: к князю скорее, ему все скажем! Говорю: оружие сдайте. Не желают, кричат: князь нам верит. Спрашиваю: как зовут? Имен не называют, отвечают: князь нас знает. Ты прикажи, мы их пока немного поучим, а потом в темницу.

— Откуда они, что за люди? — переспросил князь.

— Говорят, из Этверской пустыни.

— Перестарался, Лихослав. — Князь слегка улыбнулся. — Люди Этверской пустыни к нам для малости не заглянут, сам знаешь. Если они здесь — дело у них серьезное. Зови, да смотри там, повежливей!

— Я и то думаю, из-за пустяка тревожить не станут, — подхватил с готовностью Лихослав и чуть ли не кубарем спустился вниз.

А спустя несколько мгновений послышался нестройный топот многих ног по лестнице.

В зал вошел сам начальник стражи Лихослав, двое молодых стражников и трое посланников пустыни, еще не остывших от недавнего спора.

Все они были при мечах, с той разницей, что стражники держали мечи наготове, а посланники-в ножнах. Едва войдя, посланники, приложив руку к сердцу, склонились перед князем в низком поклоне.

Князь взглянул на одного из них и махнул стражникам:

— Спускайтесь в караульню, это друг мой, имя его я знаю.

— Я и то думаю, если друг, так зачем мы мечи из ножен повытаскивали? — сказал Лихослав и быстро увел своих стражников вниз.

— Да помогут тебе твои боги, князь! И прости, что вторгаемся в твою жизнь, — начал тот, кого Владигор узнал с первого взгляда.

— И ты, Абдархор, не вини моих стражников, если они причинили вам обиду, я же рад тебя видеть. Желаешь — соверши омовение после дальней дороги, будем говорить потом. Вам отведут достойные гостей палаты. А ежели дело срочное, говори сразу.

— Срочное, князь. — Абдархор даже слегка поморщился — по правилам его племени гостю сначала полагалось говорить о всяческих пустяках и лишь в конце касаться главного, он же в который раз именно при встрече с Владигором нарушал этот закон. — Пять дней гнали лошадей без отдыха, сменяя одну другой.

— Тогда говори, Ждана ты знаешь, а Разномысл, посадник, тоже мой друг. Я готов тебя слушать.

— Нам нужна твоя помощь, князь Владигор. Ты великий воин, я видел тебя в битвах, помоги же моему народу.

— Здоров ли вождь вашего племени, уважаемый Саддам? — Владигору важно было знать, кого представляет воинский начальник Абдархор.

— Саддам шлет тебе сердечный привет и вот это послание. — Абдархор вытащил из складок одежды палочку, на которой было вырезано несколько рунических знаков. — Если ты найдешь в городе человека, умеющего разбирать наши знаки, он переведет тебе слова уважаемого Саддама. Они звучат так: «Князь, верь каждому слову Абдархора. Саддам».

— Мне не нужен толмач, я знаю, что ты никогда не обманешь друзей, — ответил Владигор. — Рассказывай же о своем деле.



Рассказ посланца пустынного племени савроматов был столь неожидан и странен, что поверг князя и друзей его в изумление.

С края пустыни, не там, где она граничит с Синегорьем по берегам Аракоса, а с другого, противоположного, где к пустыне подходит Великая Сушь, явился неизвестный прежде хищный и дикий народ.

— Знаю, многие из твоих людей считают и моих соплеменников дикарями: у нас нет замков и крепостей, мы не строим постоянных домов, наши дети с младенчества знают вкус молока кобылицы. Однако народ мой не всегда был таким. По преданиям старших, и у нас были когда-то голубые реки, плодородные долины, мы тоже сажали хлеб и зерно. Но когда несколько лет подряд дули сухие ветры и ни одна капля не упала на землю, тогда вода ушла глубоко под землю и больше уже не вернулась наружу. Мы не дикий народ. Всякий, кто погостит у нас, удивится красоте наших песен, мудрости наших преданий, но, если земля перестала рожать, единственное спасение — кочевать вместе с табунами с одного участка к другому.

— Я знаю это, Абдархор, — коротко ответил князь.

— Я говорил так долго потому, что заметил ухмылку твоих друзей, когда назвал тех, кто нам угрожает, диким народом. Я бы мог назвать их иначе — это зверолюди. Они нападают на нас огромными стаями, вгрызаются в наши тела и, выпив всю кровь, устремляются к новой жертве. В речи у них лишь несколько слов, чаще они общаются знаками. Их ведет Черный всадник, которого невозможно убить.

— Как это — невозможно убить? — не сдержал удивления Ждан. — Или это не человек?

— Собрав силы, мы сумели истребить одну стаю и окружить Черного всадника. Но наши мечи входили в него, словно в пустоту, он же уничтожил лучших моих богатырей. Они гонят и убивают нас, словно скот. Вожди племен с трудом собрались на совет, они умоляют тебя, князь: позволь остаткам наших людей перейти через реку Аракос и возьми нас под свою защиту!

— Легко сказать: перейти через реку. А чем ваши люди станут кормиться, где найдут пастбища для лошадей? Уж не думаешь ли ты, что князь отберет поля и пастбища у своего народа? — заговорил было посадник, но князь перебил его:

— Подожди, Разномысл, дело слишком серьезно. И разве у нашего народа нет правила помогать соседям, если те попали в беду? Абдархор, я понимаю, тебе нужен скорый ответ, но скорый ответ — не всегда лучший. Подожди до полудня. Твоим лошадям, да и людям все равно нужен отдых. После полудня получишь ответ. В любом случае знай: без помощи мы вас не оставим. А теперь — отдохните, мои люди проводят вас.

Абдархор и два его молчаливых соратника снова склонились в низком поклоне и вышли.



— Прости, князь, но не дело ты задумал, — заговорил Разномысл, едва затихли шаги посланцев пустыни. — Княжеству покой нужен, те зверочеловеки нам не враги. Сам подумай, ежели дашь сегодня приют савроматам на своей земле, не прольется ли завтра и кровь наших людей.

— Зверочеловеки меня не страшат, — ответил задумчиво князь. — Мало ли кто бродит еще по земле. А вот кто такой этот Черный всадник — надо бы сведать. Уж не рыцарь ли это Триглава?

Не успел договорить князь, как снова застучали по деревянной лестнице сапоги.

— Да что же это?! Или Абдархор что забыл? — проговорил Ждан.

Но вместо Абдархора опять появилась голова Лихослава:

— Снова беспокою тебя, князь. Прибыли послы из Ильмера, от княгини Божаны. Тоже просят срочно принять. Сказали, имеют к тебе важное письмо.

— Пусть поднимутся, — ответил князь. — Да и вы сидите, боюсь, над письмом княгини нам троим придется задуматься, — остановил он уже поднявшихся Ждана и Разномысла.

Послов было двое. Сотника Есипа Владигор сразу узнал, он сопровождал княгиню Божану в Дарсан, другой, помоложе, был похож на воеводу Ермила. «Его сын», — подумал князь и не ошибся.

— Здоров будь, князь! — пробасил здоровяк сотник, широко улыбаясь. — И вы, други, будьте здоровы.

— И вам наш привет, — отозвался князь. — Добрым гостям всегда рады. Что за срочное дело привело вас в Ладор?

— То не дело, то беда наша, — ответил сотник и сразу помрачнел. — Прочти, князь, письмо нашей Божаны, там все сказано.

Он протянул скрученный и перевязанный лентой тонкий пергамент.

Владигор развернул свиток и принялся читать вслух:

— «Другу и брату нашему, князю Синегорья, от княгини Божаны сердечный привет!

Прости, князь, что сразу, без околичностей, пишу о деле. Да и твое время берегу. Дело же у нас вот какое. Не знаю, как твои люди, а моим селянам житья не стало от волкодлаков. Откуда только взялась такая напасть?! Начисто свели несколько селений вместе с жителями и скотинкой. Кто успели, те частоколами огородились, но в одиночку боятся за село выйти. Вой же стоит по ночам такой, что в столице слышно. Что знаешь о подобной напасти в своем княжестве, не беспокоит ли она тебя? Если нет, то слава богам. Но это еще не самое лихо. Страшно то, что никакое мое войско не может с ними сладить, ибо только дружина начнет их теснить, как появляется, словно из-под земли, Черный всадник, его никакой меч не берет, а лучшие мои воины гибнут, словно стебельки под серпом.

Посоветуй, князь, как быть, а то и помощь пришли. Иначе вместо Ильмерского княжества станет у тебя волкодлакское. Сестра и подруга ваша, ильмерская княгиня Божана».

— И тут Черный всадник! — воскликнул Ждан. — Не зря ты сказал, что над этим письмом придется нам призадуматься.

— Много над чем нам надо подумать, — сказал князь. — Как доехали, сотник? В дороге приключений не было?

— Были бы, ежели бы купец Власий не упредил. А не упредил бы, так и сгинули бы у Заморочного леса. На нас там, судя по всему, нежить устроила засаду, а попался купец. Он и послал местных жителей нам навстречу.

— Какой Власий? — переспросил вдруг староста, даже привстав от неожиданности. — Уж не соляной ли промышленник?

— Он, — согласно кивнул сотник. — Натерпелся, бедняга, весь обоз потерял вместе с охраной.

— Но дочь-то он, конечно, спас? — снова спросил староста, с надеждой глядя на сотника.

— Как бы не так. Похоже, увели ее с собой упыри.

Староста неожиданно обхватил голову руками.

— Снежаночка! Бедная ты моя! — простонал он. — Девочка ты несчастная! Горе какое!

— Невеста его сына, — тихо объяснил Ждан посланникам. — Через неделю собирались свадьбу играть.

— Я и то подумал: уж не родня ли? — так же тихо проговорил сотник.

— Купец где? — спросил Владигор.

— Здесь, внизу. — Сотник с готовностью повернулся к двери. — Позвать?

— Зови, пусть расскажет, что может.

Ильмерский купец Власий поднялся скоро. Ладорский староста как взглянул на него, так обмер:

— Власий! Ты ли это?! Совсем седой!

Не успел купец начать свое печальное повествование, как в который уже раз появился встревоженный начальник стражи:

— Князь, не знаю, что и подумать! Еще одни посланцы прибыли, своими глазами не видел бы, не поверил: все в шкурах, говорят, от владыки угорских племен, и с ними толмач. Тоже требуют, чтобы принял немедля.

— Похоже, что и они скажут нам про Черного всадника, — проговорил Владигор, — такой уж сегодня день.

Люди из-за Рифейских гор прежде не появлялись в Ладоре. Говорили, что их земли больше полугода покрыты снегами, что хлеб и овощи они не растят, а питаются только мясом оленей, с которыми и кочуют от места к месту, словно пустынные жители со своими лошадиными табунами. Совсем недавно посланный к Рифейским горам Ждан заключил с их владыкой торговое соглашение. В согласии с этим договором синегорцы по известным им тропам поднимали наверх глиняную да медную посуду, а угорские купцы оставляли в обмен на горных площадках шкуры зверей. Вот и все, что связывало два соседних народа. Разделяли же их высокие скалистые горы.

Трое посланцев угорского владыки, одетые в меховые штаны и длинные меховые рубахи, подпоясанные ремнями, с бусами из медвежьих зубов на груди, были смуглы и широкоскулы. Едва вошли они, как уселись на пол и, покачиваясь, затянули какую-то заунывную песню.

— О чем они поют? — негромко спросил удивленный Владигор.

— Молят своего бога, чтобы он сделал беседу с тобой удачной, князь, — объяснил Ждан, который был знаком с обычаями угорских людей. — Так делается при встрече с особенно уважаемыми людьми.

Все терпеливо ждали конца песни северных людей. И когда они замолчали, князь обернулся:

— Где же толмач?

— Здравствуй, князь, я и есть толмач, — проговорил человек, одетый в более дешевые шкуры и держащийся чуть позади. — Я синегорец, но некогда потерялся в горах и был подобран людьми из угорского племени. Буду переводить то, что скажет Кеннукут, старший сын великого владыки Эльги.

Толмач негромко сказал несколько слов на незнакомом языке, и сразу тот, что был в белых роскошных мехах, сделал шаг к князю и протянул ему выбеленное оленье ребро, на котором были начертаны какие-то непонятные черные и красные знаки.

— Это послание великого владыки, — снова заговорил переводчик. — Великий владыка народа угоров шлет тебе дружеский привет и пожелание, чтобы олени всегда были здоровы и сыты на твоей земле. Он сообщает тебе, что никогда не желал ни одного локтя от твоего княжества, и поэтому спрашивает, зачем ты заслал к нему злобных существ?

— Что это еще за злобные существа? — изумился Владигор. — Немедленно переведи сыну великого Эльги мой ответ: князь всегда хотел дружить с великим владыкой и никого не посылал на его земли со злом.

Толмач, склонившись к сыну владыки, сказал несколько фраз, но тот нахмурился и резко проговорил что-то, упрямо мотнув головой.

— Сын великого Эльги удивлен таким ответом князя. Народ Угоры не терпит обмана. Если ты желаешь воевать, то объяви об этом прямо, как положено мужчине. А если хочешь дружбы, то зачем посылаешь к нам тех, кто несет беду?

— Ничего не понимаю, объясни ты своими словами, кто там у вас бедокурит?! — не сдержался Ждан.

Толмач что-то спросил у сына владыки, тот согласно кивнул.

— С разрешения самого Кеннукута, старшего сына великого Эльги, я буду говорить от себя. — Толмач посмотрел в глаза князю, словно желая проверить его искренность. — А происходит на земле Угоры небывалое. Там появились откуда-то волколюди.

— Ты хочешь сказать, волкодлаки? — спросил Ждан.

— Такого слова нет в языке угоры, потому что прежде о них никогда там не знали. Они пожирают стада оленей и людей народа угора. Но это еще не все. С ними ходят подобия человека в серых балахонах, они пьют живую кровь народа угора и уводят молодых девушек. Только это ненастоящие люди.

— Упыри! — снова вставил Ждан.

— Но и это еще не все — ими командует Черный всадник, который ездит верхом на лосе. Если волколюдей и тех, кто носит серый балахон, можно проколоть копьем и лишить жизни, то Черного всадника убить нельзя, он пустой внутри, но пустота его приводит человека в ужас.

— И вы думаете, что всю эту нечисть послал за Рифейские горы я? — удивился Владигор.

— Как нам думать иначе, если они переговариваются на твоем языке? А кони водятся только на твоей земле.

— Скажи своему господину, что все, кто здесь у меня собрались, только о том и говорят, что о Злой Силе, да о черных всадниках. А у этого человека, — князь показал на Власия, — существа в балахонах только что погубили дочь…

Ильмерский купец, услышав, что говорят о нем, обхватил лицо руками и негромко зарыдал.

— Скажи еще, — добавил князь, — что, похоже, всадники эти появились всюду. И не удивлюсь я, ежели сегодня мы увидим в Ладоре послов из других земель.

Владигор еще не успел договорить, как снова заглянул начальник стражи. Привыкший ко многому, на сей раз он не мог скрыть своего потрясения:

— Прибыли послы из Ладанеи и Венедии, князь. Требуют срочного с тобой разговора. Кого впускать первым, кого вторым? А ежели скажешь, подержу и внизу, хотя оба уверяют, что важнее дела не может быть.

Князь оглядел присутствующих. Толмач что-то быстро нашептывал сыну великого Эльги. Кеннукут согласно кивал. У остальных послов на лице было такое же выражение, как и у начальника стражи.

— Пока послы не вошли, позволь, князь, передать слова господина моего Кеннукута, — быстро заговорил толмач. — Мой господин просит тебя забыть обидные слова, произнесенные здесь, он понял, что беда у всех у нас общая.

— Сказано разумно, — горестно подтвердил староста Разномысл, — иначе как бедой такое и не назовешь.



В полдень Владигор приказал явиться писцам. Их было шестеро. Они сели в той же зале за длинным столом, расставили глиняные чернильницы, разложили писала, листы пергамента и с готовностью воззрились на князя. Всем им Владигор продиктовал одинаковое письмо, приказав пропустить первые три строки. В письмах князь приглашал всех властителей съехаться немедленно в Ладор на большой княжеский совет или прислать вместо себя особо доверенного человека. Лишь начала писем были разными. А для написания грамоты к Великому Эльге был вызван толмач, который перечислил все титулы верховного жреца богов Уга и Ора, царя полуночных земель и правителя народа угора.

К каждому письму князь приложил личную печать, и послы были спешно отправлены к своим правителям.



Ближе к вечеру прибыл посол из Бореи. Борею всегда считали врагом Синегорья. Борейцы помогли Климоге Кровавому обманным путем захватить в Ладоре престол и держать в страхе народ. Да и в другие годы сколько несчастий приходило из борейской земли! Но недавно власть в этом княжестве унаследовал юный Рюген. Он сам пожелал встретиться с Владигором.

— Коварство и злобность борейцев известны многим. Не обмануться бы тебе, князь, — сказал тогда Ждан.

Однако перед встречей Рюген выкупил всех синегорцев, старых и молодых, когда-то насильно уведенных в Борейское княжество и проданных на невольничьих рынках. Эти люди вернулись в свои дома, на радость матерям, женам и детям.

Тогда Владигор и поверил ему. Два дня молодые князья дружески беседовали на берегу спокойной бухты Борейского моря у границы, что разделяла княжества. Вдвоем, без охраны, прогуливаясь в лучах низкого северного солнца среди бурых скал, слушая скрип влажной гальки под ногами да тихий плеск набегающих волн, князья договорились жить в мире и доверии друг к другу. Владигор удивлялся спокойной мудрости голубых глаз северного соседа. Рюген просил прислать к нему опытных земледельцев, чтобы обучили его народ выращиванию плодов земли, сам же в обмен собирался выслать знающих мастеров — строителей кораблей. Ибо всякому было известно: кораблей лучше борейских в мире нет.

Послание из Бореи походило на крик о помощи. Там случилось страшное землетрясение, а после него повылезали откуда-то тучами крысы, которые пожирают все, что встречается им на пути: людей и животных. Верховный жрец объявил народу, что бедствия эти засланы в Борею из Синегорья, что синегорский князь Владигор сначала околдовал Рюгена, а теперь уничтожает борейцев. Жрец потребовал смещения Рюгена, вокняжения кровожадного Здрона, дяди Рюгена, и немедленного объявления войны Синегорью. Жрец вместе со Здроном сеют смуту в народе, и многие сторонники Рюгена перебежали на их сторону. У них появился командир — какой-то всадник на черном коне и в черных доспехах.

«Помоги хотя бы советом, князь!» — писал Рюген.

Это письмо и ускорило решение Владигора.

— Отряди небольшую дружину, — сказал он Ждану. — Завтра с утра выйду с нею тайно к Замостью, в сторону Заморочного леса, надеюсь, повезет, и встречу Черного всадника.

— Не лучше ли тебе остаться в столице, а меня послать к Берестью, князь? — озабоченно спросил Ждан. — Подумай, если что случится с тобою, кто справится с остальными несчастьями?

— Ох, Ждан, — горько усмехнулся Владигор, — а если мы не узнаем, что за враг прячется под черным доспехом, как одолеем его?

— Тогда и я поеду с тобой, — упрямо сказал Ждан.

И Владигор не стал спорить со старым другом.

СНЕЖАНКА И МЛАД

Первый раз Млад увидел Снежанку, когда им было лет по двенадцать. Разномысл давно водил дружбу с Власием, которого знало едва ли не все Поднебесье, и, когда приезжал с обозом в Ильмерское княжество, обязательно останавливался в его огромном доме, более похожем на княжеский терем.

Так было и в тот раз, когда он взял с собой Млада. Очень хотелось обоим именитым купцам породниться. Да только дети к их замыслу никакой тяги не держали, более того, делали вид, что не замечают один другого. А уж если их сажали рядом, как это было в лодке, когда хотели покатать по реке, то сидели они сжавшись, стараясь даже на тесной скамье как-то отгородиться друг от друга.

— Ты хоть слово вымолви! Не то решат, что и вовсе немой, — сердито выговаривал отец Младу, когда они оставались вдвоем.

И примерно так же выговаривал дочери Власий.

Так бы и уехал Разномысл ни с чем, если бы не произошел на той же реке случай, который мог бы окончиться большой бедой.

Дети тогда еще плавать совсем не умели и к большой воде относились с робостью.

Однако Снежанка, привыкшая жить у большой реки, часто бегала с подружками по мосткам, к которым привязывали лодки.

Млад, которому было строго-настрого наказано держаться там, где и Снежанка, чинно ходил по этим мосткам, делая вид, что разглядывает ласточек в небе.

Снежанка бегала с подружками взад-вперед и неожиданно так разбежалась, что споткнулась и, не удержавшись, полетела в воду. В том месте было быстрое течение, которое сразу ее подхватило, понесло к повороту реки.

Млад в тот же миг плюхнулся в воду следом за ней. Что он собирался делать на глубине, не умея плавать, — об этом он не думал. Но знал, что прыгает для того, чтобы спасти Снежанку.

Никого взрослых рядом не было. И когда напуганные подружки прибежали ко двору купца Власия и вразнобой стали рассказывать о происшедшем, оба родителя, побелев, бросились к берегу. Детей своих они считали уже утопленниками.

Но дети плыли вдвоем. Сильное течение, ударяясь о берег, относило их к середине реки. Млад молотил ногами и поддерживал голову Снежанки, что-то ей объясняя. Она тоже молотила ногами и плыла, держась за него.

Пока родители хватали весла и отвязывали лодку, чья-то лодка с другого места уже выплыла детям навстречу. Млад, заметив ее, повернул Снежанку в нужную сторону, и они сами сумели подплыть к своим спасителям. Млад даже подтолкнул ее в сторону вытянутых рук. Но едва Снежанка очутилась в лодке, он начал захлебываться и тонуть. Все же успели подхватить и его. А тут и родители подплыли.

Следующую половину дня взрослые ни на миг не отходили от счастливо спасенных детей. А Власий сказал Разномыслу такие слова, из которых следовало, что был Разномысл просто другом, а теперь стал дороже брата и отца родного.

Но и дети с того дня играли только вдвоем, да так и бегали по улице, держась за руки, что опять вызвало нарекания взрослых: можно ли на людях столь открыто выказывать свои чувства.

Однако Власий с тех пор продавал соль в синегорской столице дешевле, чем в родном городе.

А Разномысл, в свою очередь, выговорил у князя немалую для Власия льготу на пошлины. Дети их постоянно ездили друг к дружке в гости с торговыми караванами. А когда подошла пора Младу подыскать хозяйку дома — никаких не было сомнений: женой могла стать только она, Снежанка.

Рано утром из Ильмерских ворот Ладора вышел обычный обоз. Шесть повозок с поклажей, крытых серой рогожей, сопровождала восьмерка всадников. У ворот обоз на несколько мгновений задержался, и посадник Разномысл обнял неутешного купца, а также своего сына, в один день повзрослевшего Млада. В тот же час из других ворот в сторону Ладейной рощи выехал князь на своем златогривом белом коне Лиходее, которого любой узнавал издалека, — не зря говорили, что он происходит от коней самого Перуна. Отпустив послов, Владигор в ожидании важных гостей решил поохотиться — так было объявлено горожанам. Князя сопровождало десятка два молодых дружинников, один из которых так искусно трубил в охотничий рог, что, заслышав его рулады, все невольно отрывались от своих дел, распрямляли спины и с улыбкой смотрели вослед мчащимся всадникам: и то верно — князю тоже надо хоть когда-нибудь передохнуть от государевых забот.

Но вовсе не стремление развлечься погнало Владигора в Ладейную рощу. Переночевав там вместе со всеми в охотничьей избушке, князь объявил пятерым дружинникам, что они и дальше должны оставаться здесь, погромче кричать, почаще трубить в охотничий рог, вовсю изображая княжью охоту. С остальными же Владигор отправился по тропе, которая должна была где-то пересечься с Ильмерским трактом. Теперь они старались двигаться бесшумно, с оглядкой. Еще в избушке Владигор хотел было пересесть на другого коня, оставив Лиходея под присмотром пятерки. Но Лиходей так противился, так бил копытами и рассерженно ржал, что князь передумал. Зато стоило кому-нибудь из жителей встретиться на этой тропе, как он немедленно узнал бы по коню и хозяина. К счастью, по тропе чаще ходил зверь, а не человек.

ЖДАН В ЗАМОРОЧНОМ ЛЕСУ

У Ждана, который ехал впереди обоза, хватало забот. Во-первых, он должен был следить за дорогой.

— Как только заметишь какие-либо следы нежити, сразу дай знак, — указывал ему Владигор во время скорых ночных сборов.

Легко это сказать, да трудно исполнить — попробуй реши: гнилая береза, росшая с краю, а теперь поваленная то ли ветром, то ли просто от времени, да так, что перегородила дорогу, — что это, след нежити или просто обыкновенная смена жизни и смерти, которая постоянно происходит на земле?

И потому Ждан был настороже каждое мгновение.

Но еще князь поручил ему постоянно присматривать за купцом, которому было положено держаться поблизости, чуть сзади. Купец понуро сидел на каурой лошаденке, весь растворившийся в своих печальных думах. Среди дружинников, сбросивших княжеские доспехи и надевших обычные кольчужные рубахи, был и сын посадника Млад, которого надо было постоянно придерживать. Его так и тянуло рыскать по округе в поисках упырей, чтобы или спасти свою невесту, или, по крайней мере, отомстить им.

А кроме этих забот, следовало еще и за обозным имуществом присматривать, которое было по-прежнему накрыто рогожами и слегка колыхалось на рытвинах. Обозное же имущество в-виде больших кулей Ждан берег как ценность особенную, потому что было оно живым.

При наступлении сумерек съезжали с дороги и устраивались на ночлег, ставя повозки, как и положено в опасных местах, кругом. И тогда из-под рогож вылезали, потягиваясь и разминая мышцы, еще десятка два воинов. На небольшом костерке готовили походную пищу, при этом во все стороны расходились наблюдатели, готовые известить остальных при первом подозрительном шорохе. Но шорохов всяческих в лесу немало, так что не всегда различишь: ветер ли это шумит в вышине, сова ли вышла на ночную охоту, зверек ли мелкий протопал между двух пеньков, или нежить лезет из кустов и таращит на воинов свои пустые глаза.

Едва рассветало, как воины, что ехали прежде верхом, теперь менялись местами с теми, кто мыкался под рогожей, и обоз отправлялся дальше.

Власий все два дня пути держался молодцом, но, когда обоз приблизился к Заморочному лесу, купец неожиданно затрясся, позеленел лицом и с тихим стоном обратился к Ждану:

— Не вини меня, воин, тоска на меня навалилась. Постой, переждем, может, и отойдет.

Ждан взмахом руки остановил обоз, рядом с ними пережидал и угрюмый Млад.

— Может, останешься, отец, тут, а мы сами управимся, без тебя? — уважительно спросил он купца.

— Кто ж тогда место укажет? — отозвался купец и, тронув лошадь, с тоской добавил: — Поехали.

План же был такой. Достигнуть того места, где произошло нападение на обоз, и действовать по обстоятельствам. Ежели все начнется так же, как в прошлый раз, то без промедления уловить в сети выскочившего на дорогу старичка-лесовичка и, не давая нежити опомниться, умчаться назад. К оговоренному заранее месту встречи с князем.

Конечно, лесная нежить может сама и не выйти на дорогу. Тогда надо постараться ее выманить. И захватить в сеть хотя бы одного упыря. А если и выманить не удастся, то остановиться в селении, что расположено чуть в стороне от дороги и где ночевал несчастный купец после нападения, и ждать Владигора. Этот план был сочинен Жданом в ночь лихорадочной подготовки к походу, и князь с неохотой, но принял его.

Дальше они рассчитывали допытаться у взятого в плен, что за Черный всадник управляет нежитью и куда исчезла дочка купца.

По обе стороны дороги по-прежнему тянулся лес, верховой ветер раскачивал макушки деревьев, еще выше — по голубому небу неслись почти прозрачные облака, и, как бы подтверждая присутствие в лесу живности, вовсю куковала кукушка.

— Вот оно, это место, — вдруг прошептал купец, — здесь они выскочили на дорогу.

Место было самым обычным, и никакой нежити не наблюдалось.

Ждан снова поднял руку, приказывая остановиться.

— Не путаешь, отец? — спросил он купца.

— Как же спутать? Вот и дерево, что спасло меня!

— Обыкновенный лес! — удивился Ждан. — Даже кукушка ишь как раскуковалась. А в Заморочном лесу птицы не живут, это всякий знает. Что-то ты путаешь, отец, поехали дальше.

— Кукушка? Какая кукушка? — удивился купец и растерянно посмотрел на Ждана. — Ты вглядись, вглядись — лес-то совсем нежилой.

Купец подъехал к Ждану, и на лице его отразилась еще большая растерянность.

— Закуковала и впрямь!

Впрочем, в жизни своей он всякого навидался, поэтому быстро и сообразил: опять вернулся на только что оставленное место.

— Молчит! А ну-ка, скажи мне: кукует? — спросил он Ждана.

— Кукует, — отозвался за воеводу недоумевающий Млад.

— А вот и молчит. У меня молчит, а у вас — кукует. Станьте-ка рядом со мной.

Ждан проехал несколько шагов, и кукушка мгновенно смолкла. Попятил лошадь назад — кукушка закуковала. Тут-то он все и понял:

— Вот она, граница Заморочного леса. Извини, отец, а я уж было подумал, не подвинулся ли ты рассудком.

Однако Заморочный лес был по-прежнему пуст.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БИТВА С НЕЖИТЬЮ

НА ГРАНИЦЕ ЗАМОРОЧНОГО ЛЕСА

Войти в Заморочный лес — все равно что к собственной смерти в гости пробираться. Из людей один только Владигор по своей воле когда-то вошел в эти странные дебри и невредимым отсюда вышел. Но для него пять дней жизни, которые он провел в этом лесу, равнялись семи годам.

И хотя Ждан с Владигором уговаривались действовать по обстоятельствам, князь очень не советовал сходить с дороги. Вспоминал он, с каким трудом ему удалось выбраться из Пьяной топи.

— Даже если поймешь, где граница Заморочного леса, считай, что уже сделал полдела.

Сейчас они пересекли эту границу уже несколько раз, перемещаясь то на полшага вперед, то снова назад, но по-прежнему не заметили вокруг никакого движения. Лес был, на первый взгляд, самым обычным, только стояла в нем тяжелая тишина.

Довольно долго они стояли посреди дороги, но ничего важного не высмотрели. И никто им навстречу не выскочил.

— Едем назад, расскажем князю, — проговорил наконец Ждан.

Но купец, с которым весь план был обговорен заранее, вдруг повернул к Ждану искаженное горем лицо и попросил:

— Позволь по лесу походить да покричать. А ну как доченька моя тоже спаслась и до сих пор бродит тут где-нибудь, голодная и холодная?

— Не советовал князь делать этого, — с тяжелым вздохом ответил Ждан.

— Мы далеко от дороги не уйдем, походим, покричим, посмотрим. Ежели Снежанка какой знак оставила, нельзя его упускать, — проговорил Млад.

И Ждан скрепя сердце отпустил обоих походить в той стороне леса, куда сквозь кусты умчалась невеста Млада, но с условием ни за что не теряться из виду.

Поначалу так и было. Ждан с дороги хорошо видел, как оба, пожилой и молодой, бродили по мелколесью, то расходясь в разные стороны, то встречаясь вновь и выкрикивая время от времени:

— Снежанка! Снежанка! Отзовись!

Но толку от этого никакого не было.

Бессмысленное стояние посреди пустой дороги стало беспокоить и тех, кто был под рогожами:

— Ждан, чего стоим-то впустую, ехать надо!

Ждан и сам это понимал, но понимал и как страдает, как надеется купец спасти свою дочь.

Неожиданно голоса переменились.

— Снежанка! — радостно крикнул Млад, и этот выкрик подхватил Власий:

— Снежанушка! Доченька моя любезная! Мы здесь, Снежанушка, мы с тобой!

Оба, забыв обо всем, бросились в лес и затерялись за деревьями. Крики их еще раз повторились, но уже подобные дальнему эху, и более их не стало слышно.

Ждан вместе с дружинниками вглядывался в чащобу, где исчезли купец с сыном посадника, но так ничего и не увидели.

— Что-то тут неладно, — сказал, потеряв терпение, Ждан. — Если б они ее нашли, давно бы к нам вывели. Да и она не от них бы побежала, а к ним.

— Может, их лес закружил, — предположил молодой дружинник. — Пусти меня, я их быстро найду и выведу.

На первом же письменном экзамене за одним столом с ним оказался щуплый черноглазый парень с резкими, словно птичьими движениями.

– Как в монастырь поступаем! – вздохнул черноглазый, оторвавшись от проштампованного листа. – Телок вообще нет!

Башмаков огляделся: и в самом деле – огромная аудитория была заполнена склоненными стрижеными мальчишечьими головами.

– Как в клубе.

– В каком клубе?

– В полковом…

– Тебя как зовут?

– Олег.

– А меня Борис Лобензон. Ну чего смотришь? Еврея никогда не видел?

Все остальные экзамены они сдавали вместе. Борька осваивался на местности моментально. Откуда-то он мгновенно выяснял, какому именно преподавателю можно отвечать по билету, а какому нельзя ни в коем случае. После консультации по русскому языку он поманил Башмакова за собой:

– Пойдем, кое-что покажу!

Они долго шли по коридорам огромного института, наконец очутились на лестничной площадке перед дверями кафедры физкультуры.

– Историческое место! – Слабинзон похлопал ладонью по перилам.

– В каком смысле?

– Отсюда упал и разбился насмерть олимпийский чемпион по боксу Попенченко!

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Кто владеет информацией – владеет миром!

Но, видимо, Борька владел еще не всей информацией, потому что перед каждым экзаменом жалобно вздыхал, уверяя, будто его обязательно завалят по «пятому пункту», несмотря на серебряную медаль. Олег успокаивал своего нового друга и доказывал, что если бы его на самом деле хотели завалить по «пятому пункту», то начали, очевидно, с того, что не дали бы серебряной медали.

– Наивняк! Я же должен был золотую получить, – грустно усмехался Борька.

Это опасение Слабинзона не подтвердилось: в институт его приняли. В те годы в Бауманское евреев, учитывая их «охоту к перемене мест», почти не брали. Но для Борьки, благодаря связям деда-генерала, сделали исключение. Зато подтвердилось другое опасение Слабинзона: девушек, в особенности симпатичных, в институте оказалось катастрофически мало. К тому же «бауманки» просто удручали своим неженственным интеллектом – страшно подойти! Впрочем, на девушек и сил-то первое время не оставалось. После бесконечных контрольных, зачетов, чертежей сил вообще уже ни на что не оставалось. МВТУ, кстати, так и расшифровывали: «Мы Вас Тут Угробим!» Сопромат сдавали на втором курсе, а до этого, как советовали опытные люди, об «амурах-тужурах» и думать не моги.

Башмакова это даже устраивало – больше всего на свете он боялся снова опозориться, оказавшись «недолетчиком». Однажды весной Борька познакомился в метро по пути в институт с тридцатилетней женщиной. За десять минут совместной поездки успел, умелец, выцыганить телефон и выяснить ее семейное положение.

– А как она, ничего? – томясь, спросил Башмаков.

– Ничего. Но не в моем вкусе.

– Зачем же ты тогда знакомился?

– Для тренировки!

– В каком смысле?

– В прямом. Мужчина должен быть всегда в боевой форме. Представь себе, ты едешь в метро, и вдруг в вагон входит девушка твоей мечты, единственная, неповторимая, с голубыми глазами! А ты даже не умеешь к ней подойти… Поэтому нужно тренироваться каждый день. Понял?

– Понял. А с этой что будешь делать?

– Тебе отдам. Позвонишь и скажешь, что от Бориса.

– Нет, я…

– Не трусь, Тапочкин! Разведенка – мечта начинающего сексуала! Краткий курс молодого бойца. Или ты уже закончил половую карьеру в девятом классе?

– В восьмом, – улыбнулся Олег, заранее зная, что ни с какой разведенкой он встречаться не станет…

Вообще с Борькой у Башмакова сложились странные отношения: Олег был старше на два года, отслужил уже армию, но Слабинзон держался с ним покровительственно и чуть иронически. Это покровительство Олег принимал совершенно спокойно и охотно следовал советам друга, который не только лучше учился, но еще и всегда владел дополнительной информацией самого разнообразного свойства. Однажды они шли после занятий, и Борька кивнул:

– А ты знаешь, кто это там сейчас «у ноги» стоит?

– Кто?

– Сын Хрущева.

– Хрущева? – Башмаков с удивлением вперился в лысеющего очкарика, стоящего возле памятника Бауману. – Похож… А что он здесь делает?

– Гнездо у него здесь…

Если сдавали зачет «машине», Борька точно знал, какой именно ответ из пяти вариантов нужно выбрать.

К концу третьего курса Слабинзон начал писать стихи – тогда многие этим баловались. Борька заявил, что это у него наследственное: покойная бабушка Ася (она, кстати, была старше Бориса Исааковича почти на десять лет) тоже писала стихи, дружила с футуристами и даже дала пощечину самому Маяковскому, нагло приставшему к ней после диспута под названием «Сдохла ли поэзия?». Потом она пожаловалась Лиле Брик, и та добавила «горлану-главарю» еще одну оплеуху от себя. Владимир Владимирович заплакал и пообещал застрелиться.

И вот однажды после лекций Борька потащил Олега на заседание литературного объединения при горкоме комсомола. Стихов Башмаков сроду не сочинял, но однажды в армии, когда мысли об изменщице Оксане стали невыносимы, он, сидя в Ленкомнате и делая вид, будто пишет письмо домой, на самом деле запечатлел на бумаге свое глубокое отчаяние. Получилось что-то среднее между рассказом и воплем души. Короче, боец стоит в карауле с автоматом, думает о своей неверной девушке и хочет застрелиться. Он уже передвигает предохранитель, оттягивает затвор, но в этот момент вдруг появляется командир, проверяющий караул, и отчитывает бойца, не крикнувшего своевременно: «Стой! Кто идет?» Все это, кстати, было не придумано, а случилось с Олегом на самом деле.

Литобъединением руководил старенький, седенький поэт-песенник. На каждом заседании он непременно рассказывал одну-две истории, начинавшиеся словами: «Как-то раз мы с Мишей Светловым пошли в ресторан…» У тех, кто регулярно посещал литобъединение, сложилось впечатление, будто Светлов ничего в жизни больше не делал, как только ходил в рестораны, а потом хулиганил вместе с поэтом-песенником.

Первой читала стихи юная дама с белым от пудры лицом и кроваво напомаженными губами. Голос у нее был тонкий, рыдающий:

Что-то сломалось. А что – не знаю.Не понимаю, сломалось что.Что-то сломалось – и я умираю,Кутаясь в замшевое пальто…

Подслеповатый руководитель слушал, чуть склонив голову набок, и еле заметно улыбался. Когда она замолчала, он некоторое время жевал губами, а потом задал с виду невинный, но в сущности ехиднейший вопрос:

– А что все-таки сломалось?

– А что обычно ломается у девушек! – хихикнул Борька.

– Без двусмысленностей, юноша! – Старый поэт поднял сухой палец.

– Это же метафора! – чуть не заплакала напудренная.

– Ах, метафора! Вы знаете, как Миша Светлов назвал этого… как его? – Руководитель явно прикидывался, что забыл фамилию знаменитого поэта. – Ну, он еще все Ленина с денег убрать просит…

– Вознесенского! – подсказали из зала.

– Да, этого… Он назвал его «депо метафор». Запомните!

Следом читал парень внушительной рабочей наружности. Каждую рифму он словно вбивал в воздух здоровенным красным кулаком:

Поднимается вновь                           день.Мне в кровати лежать                           лень.Бродит в теле моем                           кровь,Манит душу мою                           новь. И гудками меня                           зовет На работу родной                           завод!

– А разве сейчас есть гудки на заводах? – ехидно спросил из зала Слабинзон.