— Каждое слово.

— Между моей дочерью и капитаном Мейнардом?

— Я уже сказал это, дядя.

— Тогда никому больше не говори. Держи при себе, Фрэнк, пока мы не поговорим снова. А теперь уходи! У меня правительственное дело, оно требует времени. Иди!

Племянник, так властно выпровоженный, вышел из библиотеки.

Как только он вышел, баронет вскочил со стула. Возбужденно расхаживая по комнате, он воскликнул:

— Вот что значит проявить доброту к республиканцу, предавшему свою королеву!

Глава LI

ПОД ГИМАЛАЙСКИМ КЕДРОМ

После дня рождения Бланш Вернон развлечения в доме ее отца не прекратились.

На второй день после праздника снова был великолепный званый обед, а после него танцы.

Это сезон сельских развлечений в Англии, когда поля убраны и рента выплачена, когда фермер отдыхает от работы, а сквайр забавляется охотой.

Снова в Вернон Холле собрались знатные гости, снова слышались звуки арф и скрипок.

И снова Мейнард танцевал с дочерью баронета.

Она была слишком молода, чтобы принимать участие в таких развлечениях. Но это был дом ее отца, а она его единственная дочь — поэтому ей поневоле пришлось очень рано играть роль хозяйки поместья.

Верная своему обещанию, она прочла роман и высказывала свое мнение волнующемуся автору.

Роман ей понравился, хотя и не чрезмерно. Но этого она не сказала. Только по тону ее слов Мейнард смог об этом догадаться. Что-то в книге, по-видимому, не удовлетворило ее. Он не мог понять, что именно. И был слишком разочарован, чтобы настаивать на объяснении.

Снова они танцевали друг с другом — на этот раз вальс. Хотя девушка выросла в деревне, танцевала она великолепно. Живя по ту сторону Атлантики, она брала уроки у учителей-креолов.

Мейнард тоже был хорошим танцором, а она именно такая партнерша, с которой легко и радостно танцевать.

Ни о чем не думая, в своей девичьей невинности, она положила голову ему на плечо и продолжала кружиться — и с каждым поворотом сердце его все больше испытывало ее очарование. Девушка и не думала, что за нею наблюдают.

Но за ними — и за нею, и за ним — наблюдали, на них смотрели отовсюду и замечали каждое движение. Старые девы, сидя на стульях у стен, разглядывали их через лорнеты, трясли своими фальшивыми локонами и обменивались замечаниями. Молодые леди, выезжающие всего второй сезон, смотрели с завистью. Леди Мэри смотрела презрительно, она едва не хмурилась.

«Золотой молодежи» это тоже не нравилось, и меньше всего Скадамору, который мрачно бродил по комнате или стоял, глядя на юбки кузины, как будто готов был разорвать на ней платье!

Он не испытал облегчения, когда вальс кончился.

Напротив, пытка его усилилась: пара, за которой он ревниво наблюдал, вышла рука об руку через оранжерею в парк.

Ничего необычного в этом не было. Вечер теплый, и двери гостиной и оранжереи распахнуты настежь. Они лишь последовали обычаю. То же самое сделали еще несколько пар.

Что бы ни говорили об английской аристократии, она еще не достигла такого пункта разложения, чтобы строить безосновательные подозрения. Аристократы все еще придерживаются одного из самых благородных своих национальных высказываний: «Honi soit qui mal y pense».[135]

Конечно, англичанам грозит опасность забыть о нем — под зловещим французским влиянием, которое испытывается и по эту сторону пролива, а теперь перешло даже через Атлантику.

Но оно еще не забыто, и гость, допущенный в дом английского джентльмена, пусть даже незнакомый остальным, не считается заранее авантюристом. То, что гость вышел из дома с молодой леди, даже в беззвездную ночь, еще не считается неприличным — тем более, способным вызвать скандал.

Пробираясь в густых зарослях, окружающих особняк, гость сэра Джорджа Вернона об руку с его дочерью не думал о скандале. Не думал и тогда, когда они остановились под гигантским гималайским кедром, чьи ветви простираются над тщательно подстриженным газоном.

На небе не было ни луны, ни звезд, никакого освещения, кроме того, что тускло пробивалось в окна оранжереи.

Они одни — так им кажется, — их не могут увидеть и услышать, словно они в сердце первобытного леса или в центре необитаемой пустыни.

Может быть, это ощущение безопасности определило тон их разговора. Он велся с ранее неслыханной между ними свободой.

— Вы много путешествовали? — спросила девушка, когда они остановились под кедром.

— Не больше вас, мисс Вернон. Если не ошибаюсь, вы сами много времени провели в путешествиях.

— Я? О, нет! Я была только на островах Вест-Индии, где папа был губернатором. Потом побывала в Нью-Йорке на пути домой. С тех пор ездила по столицам Европы. Вот и все.

— Очень солидный маршрут для человека вашего возраста.

— Но вы бывали во многих чужих странах и видели много необычного, интересного, встречались со всевозможными опасностями, как мне рассказывали.

— Кто рассказывал?

— Я об этом читала. Я не так мала, чтобы мне не разрешали читать газеты. Там писали о вас и ваших делах. Даже если бы мы никогда не встретились, я бы знала ваше имя.

И если бы они не встретились, Мейнард не испытал бы такого счастья, как в тот момент. Такова была его мысль.

— Мои дела, как вы их называете, мисс Вернон, были обычными происшествиями, они всегда случаются с теми, кто бывает в странах, которые еще находятся в естественном состоянии и где человеческие страсти не знают ограничений цивилизованной жизни. Такова страна, которая расположена в центре Американского континента. Ее имя — прерии.

— О! Прерии! Огромные зеленые луга и поля цветов! Как я хотела бы побывать там!

— Для вас это было бы не вполне безопасно.

— Я знаю, вы ведь там встретились с такими опасностями. Как хорошо вы их описали в своей книге! Эта часть мне особенно понравилась. Читать очень интересно.

— Но не всю книгу?

— Она вся интересная. Но отдельные части…

— Вам не понравились, — сказал автор, приходя на помощь нерешительному критику. — Могу ли я спросить, какие именно части вызвали ваше неудовольствие?

Девушка замолчала, как будто вопрос ее смутил.

— Ну, что ж, — сказала она наконец, найдя тему, о которой могла говорить. — Мне не понравилось, как белые воюют с бедными индейцами, чтобы снять с них скальпы и получить за них деньги. Мне это кажется такой жестокостью. Может, не все такие рассказы правда? Могу я на это надеяться?

Необычный вопрос, задаваемый автору, и Мейнард так и подумал. Он отметил также, что и тон девушки тоже странный.

— Не думаю, — был его ответ. — Конечно, книга написана как роман, хотя некоторые описанные в ней сцены — подлинные происшествия. С сожалением должен сказать, что это именно те сцены, которые вас огорчили. Многое можно сказать в оправдание предводителя кровавой экспедиции, описанной в книге. Он сам жестоко пострадал от рук дикарей. Им двигало не стремление к наживе и даже не месть. Вернув себе дочь, он прекратил воевать с индейцами, а ведь они так долго держали ее в плену.

— А эта его вторая дочь — Зоя? Та самая, что влюбилась. Она такая молодая. Гораздо моложе меня. Скажите, сэр, это тоже правда?

Почему задан этот вопрос? И откуда дрожь в голосе, свидетельствующая не просто о любопытстве?

Мейнард в свою очередь смутился и не знал, что сказать в ответ. Думая о смысле ее вопроса, он испытывал радость.

Он подумал о признании и исповеди.

Но настало ли для этого время?

«Нет», — решил он, продолжая скрывать свои чувства.

— Авторам романов, — наконец ответил он, — дано право создавать воображаемые характеры. Иначе они не были бы авторами романов. Хотя эти характеры часто имеют реальные прототипы — не обязательно те, кто фигурирует в описанных сценах, но кто в свое время произвел впечатление на автора.

— И Зоя — один из таких характеров?

Печальная нотка в ее голосе. Как сладко она звучит в ушах того, кого спрашивают.

— Была и есть.

— Она жива?

— Да!

— Конечно. Как я могла подумать иначе? И она должна быть молодой?

— Ей пятнадцать лет — почти точно до одного дня.

— Правда? Какое странное совпадение! Вы ведь знаете, сколько мне лет?

— Мисс Вернон, в книге много совпадений — гораздо более странных.

— Правда! Я сама об этом думала. Разве могла я не думать?

— Конечно, нет, — особенно после такого счастливого дня рождения.

— Да, он был счастливый. Но потом я не была так счастлива.

— Надеюсь, не чтение моей книги вас опечалило? Если так, я сожалею, что написал ее.

— Спасибо! — ответила девушка. — Вы очень добры, говоря так.

После этих слов она стала молчаливой и задумчивой.

— Но вы говорите, что не все там правда? — продолжала она после паузы. — А какая часть? Вы сказали, что Зоя существует в действительности?

— Так и есть. Может, она единственная в книге соответствует реальности. Я отвечаю за верность ее портрета. Она всегда была в моей душе, когда я ее описывал.

— О! — воскликнула его спутница, подавив вздох. — Так и должно быть. Я уверена в этом! Иначе как вы могли бы так верно описать ее чувства? Я была в ее возрасте и знаю это!

Мейнард слушал с радостью. Никогда в ушах автора не звучала музыка слаще.

Дочь баронета как будто спохватилась. Подействовала либо гордость, либо сильный инстинкт любви, которая не теряет надежду. И она сказала:

— Зоя — красивое имя, и очень необычное! Не имею права вас спрашивать, но не могу сдержать любопытство. Это ее подлинное имя?

— Нет. И только вы во всем мире имеете право знать, каково оно.

— Я? Почему?

— Потому что это вы! — ответил он, не в силах больше скрывать правду. — Вы! Да, Зоя из моего романа — портрет прекрасной девочки, которую я встретил на пароходе линии «кунард». С тех пор она подросла и стала еще привлекательней. И тот, кто ее увидел, постоянно думал о ней… Им овладела страсть, которая искала возможности быть выраженной в словах. Искала и нашла. В результате возникла Зоя — портрет Бланш Вернон, написанная тем, кто любит ее и готов отдать за нее жизнь!

Услышав эту страстную речь, дочь баронета задрожала. Но не от страха. Напротив, в сердце ее вспыхнула радость.

Сердце это было слишком молодо и невинно, чтобы стыдиться своих чувств. В последовавших быстрых вопросах не было и попытки что-то скрыть.

— Капитан Мейнард, это правда? Или вы так говорите, чтобы польстить мне?

— Правда! — ответил он тем же страстным тоном. — Это правда! С того часа, как я впервые вас увидел, вы всегда были в моих мыслях. Возможно, это глупость — безумие, но я не могу перестать думать о вас.

— А я о вас!

— О, Небо! Неужели это правда? Неужели осуществится мое предчувствие? Бланш Вернон, любите ли вы меня?

— Странный вопрос, чтобы задавать ребенку!

Слова были произнесены человеком, который до тех пор не участвовал в разговоре. У Мейнарда похолодела кровь: он узнал в тени кедра высокую фигуру сэра Джорджа Вернона!

* * *

Еще не было двенадцати ночи. Капитан Мейнард успел сесть в ночной поезд и вернулся в Лондон.

Глава LII

ЗНАМЕНИТЫЙ ИЗГНАННИК

Время революции кончилось. Восстановилось спокойствие, и в Европу вернулся мир.

Но это был мир, обеспеченный цепями и поддерживаемый штыками.

Манин был мертв, Блюм[136] убит, как и еще два десятка известных предводителей революции.

Но остались в живых двое, чьи имена вызывали тревогу у деспотов от Балтийского до Средиземного моря, от Черного моря до Атлантического океана.

Это были Кошут и Мадзини.

Несмотря на все влияние, которое использовалось, чтобы очернить их, несмотря на все усилия подкупленной прессы, эти имена сохраняли магическую власть: они оставались символами того, что народы еще могут подняться на борьбу за свободу. Особенно справедливо это относительно Кошута. Некоторая безрассудность, проявленная Мадзини, вера в то, что его доктрины слишком радикальные, привела к тому, что либералы в нем усомнились.

Иными были взгляды Кошута. Они соответствовали консервативным традициям и нацеливались только на достижение национальной независимости на республиканской основе. На «красную демократическую республику», о которой говорили во Франции, он не соглашался.

Если историки будущего найдут недостатки в характере Кошута, то это будет излишний консерватизм. Кошут был скорее националистом и не уделял достаточного внимания универсальной пропаганде.

Как и большинство людей, он слишком верил в невмешательство, в ту международную терпимость, которая позволяет королю Дагомеи[137] массами убивать своих подданных, а королю Вити-Леву — поедать их, чтобы удовлетворить потребности своего желудка.

Эта ограниченность принципов была единственной чертой характера венгра, известной автору, которая может исключить его из числа подлинно великих людей.

Возможно, это лишь кажущаяся ограниченность — автор на это надеется — и она не мешает Кошуту в достижении его благородных целей.

Она явно оказала помощь, привлекая к Кошуту более умеренных последователей революционного дела.

Но было и другое обстоятельство в его пользу и против торжествующих деспотов. Все знали, что поражение венгерской революции было связано с обстоятельствами, над которыми Кошут был не властен, — короче, с подлейшим предательством. Что он всей силой своего ума и всей энергией протестовал против курса, который привел к поражению, что до последней минуты противостоял словам дрогнувших и предавших. И не по доброй воле, а силой заставили его уступить.

Именно знание этого придавало такую волшебную власть его имени, и эта власть с каждым днем становилась все сильней, так как все понятней становилось предательство Гергея.

Изгнанный из своей страны, Кошут искал убежища в Англии.

Пережив шум национальной встречи в форме дешевых приемов, выдержав все эти никчемные разговоры и ничего не значащие заверения, не поддавшись лести, не дав врагам ни единой возможности выставить себя в нелепом свете, этот удивительный человек поселился в скромном доме в западной части Лондона.

Здесь, в окружении своей семьи — жены, дочери и двух молодых сыновей, которые добавляли блеска его имени, он, казалось, хотел только избежать шумного гостеприимства, пустоту которого он к этому времени уже понял.

Несколько публичных обедов, приготовленных такими плохими поварами, какие бывают только в лондонской «Таверне вольных масонов», — вот и все, что испробовал Кошут от национальной известности, и больше ему ничего не хотелось. В этом доме ему не только позволили покупать все, что позволяет его тощий кошелек, — его обманывал почти каждый торговец, с которым он имел дело; помимо обычного вымогательства, его обирали под предлогом, что он иностранец.

Такое гостеприимство оказала Англия знаменитому изгнаннику — гостеприимство, которым так хвастает пресса тори![138] Но пресса не рассказала нам, как его осаждали английские и французские шпионы, как они следят за всеми его выходами и приходами, преследуют его во время ежедневных прогулок, и не только его самого, но и его-друзей, надеясь найти что-нибудь предосудительное, что позволило бы положить конец его карьере!

Внешний мир поверил, что дух великого революционера сломлен, а влияние его кончилось.

Но деспоты знали, что это не так. Они знали, что пока Кошут жив, ни один король в Европе не может спокойно сидеть на троне. Даже образцовая английская королева, вернее, немецкий принц, решавший судьбу английского народа,[139] понимали, каким влиянием обладает имя Кошута. Поэтому тайные агенты изо всех сил и старались уничтожить его репутацию.

Враждебность королевского семейства Англии к экс-диктатору Венгрии легко понять. Она происходила из двух источников: из страха перед республиканской формой правления и из стремления поддержать родственников. Королевские династии Австрии и Англии имеют тесные кровные родственные связи. Успех Кошута был бы гибелен для немецких кузенов английской королевы.

Отсюда заинтересованность коронованных особ в уничтожении Кошута — если не физически, то морально. Его слава вместе с незапятнанной репутацией избавляли его от обычных опасностей, какие ожидают изгнанника. Мировое общественное мнение мешало отнять у него жизнь или даже просто заключить в тюрьму.

Но оставалась возможность обезвредить его — подорвать его репутацию и тем самым лишить симпатии тех, кто до сих пор его поддерживал.

Для этой цели была подкуплена пресса — прежде всего печально известный ведущий журнал. За хорошую цену этот журнал всегда готов был превратиться в орудие угнетения.

Журнал нападал открыто и тайно, допускал лживые утверждения и грязные намеки.

Но ему нанес поражение молодой автор, который недавно появился в лондонском литературном кругу и стал известен благодаря своему писательскому триумфу. И так успешна была его защита, что клевета на Кошута, подобно проклятию, обратилась против тех, кто ее издавал.

За всю свою долгую карьеру ренегатства[140] никогда еще это известное издание не попадало в такое позорное положение. Целый день над ним подшучивали на фондовой бирже и смеялись в лондонских клубах.

Журнал не забыл о своем унижении и часто напоминал о себе противнику. Он использовал всю свою огромную власть, чтобы уничтожить литературную карьеру писателя.

Писатель думал об этом, когда создавал свои письма в защиту свободы и справедливости. Но ему была безразлична его собственная судьба, если можно было достичь цели.

И она была достигнута. Великий венгр вышел из этой истории безупречным и торжествующим — к досаде подкупленных писак и деспотов, которые их подкупили.

Очищенный в глазах народов, Кошут оставался опасным для коронованных властителей Европы — опасней, чем всегда.

Пресса не сумела очернить его. Следовало использовать другие способы его уничтожения.

И эти способы были применены. Был составлен заговор, чтобы избавиться от него навсегда. Подлость такая ужасная, что, описывая ее, я не надеюсь, что мне поверят.

Тем не менее, это правда.

Глава LIII

КОРОЛЕВСКИЙ ПЛАН РЕВОЛЮЦИИ

Снова встретились представители коронованных властителей — но не во дворце Тюильри, а в поместье английского вельможи.

На этот раз предметом их озабоченности стал экс-диктатор Венгрии.

— Пока он жив, — говорил один полномочный представитель, — существует и опасность для нашей империи. Неделя, день, час могут стать свидетелями ее распада, и вы знаете, джентльмены, что последует за этим.

Эти слова произнес австрийский маршал.

— Последует император без короны, а может, и без головы!

Ответ дал остроумный джентльмен, хозяин поместья, в котором собрались заговорщики.

— Но неужели это так серьезно? — спросил русский великий князь. — Разве вам не удалось преодолеть влияние этого человека?

— Вовсе нет, ваша светлость. Мы постарались это проверить. Наши люди со всей Венгрии доносят, что нет ни одного дома, где бы за него втайне не молились. В колыбели ребенка учат произносить имя Кошута раньше, чем имя Господа нашего Христа, приучают смотреть на него как на будущего спасителя. Что может произойти из этого, кроме нового восстания — революции, которая сметет все королевства Европы?

— Вы включаете и империи? — спросил остроумный англичанин, значительно взглянув на великого князя.

— Да. А также острова, — ответил австрийский маршал.

Русский улыбнулся. Прусский дипломат выглядел недоверчивым. Но совсем другое дело представитель Франции. В короткой речи он признал существование опасности. Для его хозяина, как и для него самого, новая революция в Европе смертельна.

И именно тот, чьей стране меньше всего грозила опасность, предложил подлый план для предотвращения новой революции. План предложил представитель Англии.

— Вы считаете Кошута своей главной опасностью? — спросил он, обращаясь к австрийцу.

— Мы знаем это. Мадзини с его дикими планами в Италии нам не страшен. Его уже начинают считать безумным. Наша опасность в районе Дуная.

— Вашу безопасность можно обеспечить только южнее Альп.

— Как? Каким образом? Какими действиями? — одновременно спросили несколько заговорщиков.

— Объяснитесь, милорд, — умоляюще попросил австриец.

— Ба! Да это самое простое дело на свете! Вы хотите, чтобы венгр оказался в вашей власти. Итальянец, говорите вы, вас не пугает. Но вы можете схватить обоих и вдобавок еще два десятка рыб поменьше — всех, кого заманите в свою сеть.

— Но они все здесь! Вы намерены выдать их?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся легкомысленный лорд. — Вы забываете, что мы в свободной Англии! Поступить так было бы действительно опасно. Нет, нет. Мы, островитяне, очень благоразумны. Есть другие способы избавиться от этих докучливых чужестранцев — без того, чтобы открыто выдавать их.

— Другие способы? Назовите их! Назовите хоть один!

Заговорщики говорили одновременно.

— Ну, один способ кажется очевидным и легким. Говорят, в Милане начались неприятности. Ваши белые мундиры не очень популярны в итальянской столице, маршал! Так мне сообщают наши источники.

— И что с того, милорд? У нас в Милане сильный гарнизон. Много богемцев, есть даже верные тирольцы. Правда, есть и несколько венгерских частей.

— Вот именно. В них предводители революции видят свой шанс. Ваш шанс, если им искусно воспользоваться.

— Что значит искусно?

— Мадзини действует среди них. Так мне стало известно. Мадзини — безумец. Позвольте ему играть свою игру. Подбодрите его. Пусть вовлечет в свои планы Кошута. Венгр обязательно клюнет на приманку, если вы все проделаете правильно. Пошлите смутьянов в эти венгерские части. Вселите в них надежду на новую революцию — если к ним присоединятся итальянцы. Эта приманка завлечет не только Мадзини и Кошута, но и все международное революционное братство. А когда они окажутся в вашей сети, вы знаете, что с ними сделать. Тут моя подсказка не нужна. Здесь же они слишком сильны для нас. Джентльмены, я надеюсь, вы меня поняли?

— Абсолютно! — ответили ему.

— Великолепная мысль! — добавил представитель Франции. — Заговор, достойный гения, придумавшего его. Маршал, вы будете действовать в соответствии с ним?

Излишний вопрос. Представитель Австрии был счастлив передать своему хозяину предложение, на которое, он знал, будет с готовностью дано согласие. После получасового разговора, во время которого договаривались о подробностях, заговорщики разошлись.

«Оригинальная мысль, — рассуждал про себя англичанин, куря сигару после ухода гостей. — Великолепная мысль, как охарактеризовал ее мой друг француз. Я получу реванш за то, что этот гордый изгнанник опозорил меня в глазах английской публики. А, господин Кошут! Если я правильно предсказываю, ваши революционные устремления скоро закончатся. Да, мой благородный демагог, ваши дни сочтены!»

Глава LIV

ЖЕЛАЕМОЕ СОСЕДСТВО

К западу от Риджент-парка, отделенная от него Парк Роуд, находится полоска земли, а на ней особняки, которые лондонцы именуют «виллами».

Каждый особняк располагается на собственном участке размером в пол-акра[141] и окружен кустами сирени, ракитника и лавра.

Дома всех архитектурных стилей, от древних до современных. И всех размеров, хотя как недвижимость даже самые большие из них не стоят и десятой части цены участка.

Отсюда можно заключить, что они сдаются в аренду, а земля остается неотъемлемой собственностью владельца.

Это объясняет в целом запущенное состояние участков.

Несколько лет назад было по-другому. Тогда арендная плата была выше, и выгодно было содержать дома и участки в хорошем состоянии. Если и не фешенебельные, эти дома считались вполне респектабельными. Особняки в районе Сент Джонз Вуд были мечтой ушедших на пенсию торговцев. Здесь они получали свой участок, свои кусты, свои дорожки для прогулок и даже рыбий садок размером в шесть футов. Здесь они могли сидеть в халате и колпаке на открытом воздухе или прогуливаться по пантеону гипсовых статуй, воображая, что они в Микенах.[142]

Представления о мире жителей этого района были настолько классическими, что одна из главных его улиц называется Альфа Роуд, а другая — Омега Роуд.[143]

Сент Джонз Вуд был также любимым районом «профессионалов»: актеров, художников и не очень известных писателей. Особняки здесь по большей части маленькие, и рента соответственно умеренная.

Но лишенные своих спокойных радостей, виллы Сент Джонз Вуд скоро исчезнут с карты Лондона. Район уже окружен улицами и скоро будет тесно застроен кварталами современных зданий.

Арендная плата с каждым годом растет, и на некогда зеленых и тщательно подстриженных газонах, среди кустарников роз и рододендронов уже встают многоэтажные дома.

Через этот район идет Риджентс-канал, его берега с обеих сторон высоко поднимаются над водой, поскольку по каналу проходит высокая волна. Канал идет под Парк Роуд, затем через Риджентс-парк и через всю восточную часть Сити.

По его берегам, которые именуются соответственно Северный и Южный, расположен двойной ряд особняков, перед каждым освещенная лампами подъездная дорога.

Виллы различны внешне: многие очень живописны, и большинство окружено кустарниками.

У тех, что выходят на канал, сады спускаются к самой воде, особенно на стороне фарватера,[144] который проходит у южного берега.

Декоративные вечнозеленые деревья, склоняющие свои ветви к самой воде, делают эти сады особенно привлекательными. Стоя на мосту Парк Роуд и глядя на канал в западном направлении, вы с трудом поверите, что находитесь в центре Лондона и что вокруг на многие мили тянутся ряды каменных зданий.

* * *

В одной из вилл на Южном берегу, с участком, спускающимся к самой воде, проживал шотландец по имени Мак-Тавиш.

Он служил клерком в одном из городских банков. Будучи шотландцем, он мог рассчитывать со временем стать главой фирмы.

Возможно, в предвидении такого времени он и снял этот особняк, обставив его в соответствии со своими желаниями.

Вилла была одной из самых красивых, вполне достойная того, чтобы в ней жил и умер банкир. Мак-Тавиш намеревался добиться первого. Что касается второго, то лишь в том случае, если это произойдет в срок его аренды, а виллу он снял на двадцать один год.

Предусмотрительный в других отношениях, шотландец поторопился с выбором жилища. Не успел он прожить и трех дней, как обнаружил, что справа от него живет известная куртизанка, слева — не менее известная личность той же породы, а дом напротив, через дорогу, занят известным революционером и часто посещается политическими изгнанниками с разных концов мира.

Будь он холостяком, это не имело бы такого значения. Но он был женат, и у него почти взрослые дочери. Вдобавок, он был пресвитерианцем[145] самого строгого направления, а жена его еще более чопорна, чем он сам. К тому же оба были самыми преданными лоялистами.[146]

С точки зрения морали он считал своих соседей слева и справа совершенно непереносимыми, а политические взгляды заставляли его так же относиться к соседу напротив.

Мак-Тавиш был в отчаянии. Мало того, что соседями оказались совсем не те люди, в обществе которых он хотел бы находиться. Он снял особняк на двадцать один год на условиях полной выплаты годовой ренты, а рента оказалась очень высокой.

Казалось, из этой дилеммы нет иного выхода, как отказаться от приобретенной за такую дорогую плату виллы или утопиться в канале, который проходит за ней.

Поскольку утопление не соответствовало желаниям миссис Мак-Тавиш, она убедила мужа не делать этого, а подумать об отказе от ренты.

Увы! К отчаянию неразумного банковского клерка, никто не хотел перекупать ее — только при таком уменьшении платы, которое разорило бы его. Но он был шотландцем и не мог этого вынести.

Ужасная альтернатива, но ничего другого не было.

Супруги как раз обсуждали этот вопрос в поисках выхода, когда их прервал звон дверного колокольчика.

Был уже вечер, и поэтому поздний визит удивил хозяев.

Кто может прийти в такой час? Может быть, какой-нибудь бесцеремонный знакомый из Страны лепешек[147] явился выкурить трубку и выпить стаканчик виски.

— К вам пришли, хозяин.

В гостиную заглянула служанка. Ее акцент свидетельствовал, что она соплеменница самого мистера Мак-Тавиша.

— Кто это, Мэгги?

— Не знаю. Совсем незнакомый человек, хорошо одет, с пышными баками и усами. Он по делу, думаю. Сказал, что хочет поговорить о доме.

— О доме?

— Да, хозяин. Он сказал, что слышал, будто егс хотят сдать.

— Пригласи его!

Мак-Тавиш вскочил, опрокинув при этом стул, на котором сидел. Миссис М. и три дочери торопливо удалились в заднюю гостиную, словно в передней должен был появиться тигр.

Однако они были не настолько испуганы, чтобы не прижаться к разделяющей гостиные двери и не рассмотреть гостя в замочную скважину.

— Какой он красивый! — воскликнула Элспи, старшая из девочек.

— Очень похож на военного! — сказала вторая, Джейн, завершив осмотр. — Интересно, женат ли он?

— Уходите отсюда, дети! — прошептала мать. — Он может вас услышать, и папа рассердится. Идемте, говорю вам!

Девушки отошли от двери и сели на диван.

Но мать тоже должна была удовлетворить свое любопытство; и, вопреки собственным словам, она опустилась на колени и вначале прижала к замочной скважине глаз, а потом ухо. Она хотела услышать каждое слово, которым обменивались ее муж и этот незнакомец с баками и усами.

Глава LV

ЖИЛЬЕ ОБЕСПЕЧЕНО

Посетитель был мужчиной лет тридцати с внешностью и манерами джентльмена.

Банковский клерк видел, что он из Вест-Энда.[148] Это заметно в покрое костюма, в прическе и в том, как баки соединяются с усами.

— Мистер Мак-Тавиш, полагаю? — произнес визитер, входя в гостиную.

Шотландец кивнул в знак согласия. Прежде, чем он успел сделать что-нибудь еще, незнакомец продолжал:

— Прошу прощения, сэр, за это вторжение. Я слышал, ваш дом сдается.

— Не совсем точно. Я предлагаю перекупить его аренду.

— Значит, меня неверно информировали. И на сколько времени рассчитана аренда?

— На двадцать один год.

— Ах! Это мне не подходит. Дом мне нужен на короткое время. Мне нравится Южный берег — вернее, нравится моей жене, а вы ведь знаете, сэр, — полагаю, вы женаты — этим все сказано.

Мистер Мак-Тавиш действительно это знал, поэтому он согласно улыбнулся.

— Прошу прощения, — продолжал незнакомец. — Этот дом понравился мне больше всех. Я знаю, что моя жена была бы им очарована.

— Моя тоже, — сказал мистер Мак-Тавиш.

«Как ты лжешь!» — подумала миссис Мак-Тавиш, плотнее прижимаясь ухом к замочной скважине.

— …В таком случае, мне кажется, мы сможем договориться. Я был бы рад снять дом на год — на один год — и за хорошую плату.

— А сколько бы вы заплатили? — спросил арендатор, думая о возможности компромисса.

— Ну, мне трудно сказать. А сколько бы вы хотели?

— С обстановкой или без нее?

— Я предпочитаю с обстановкой.

Банковский клерк занялся расчетами. Он думал о том, что придется переселяться и что жена может возражать. Но думал он и о том, что соседство каждый день приносит ему позор.

Кажется, по ту сторону двери послышался звук, который помог ему решиться.

Он решил пожертвовать мебелью.

— На год, говорите?

— Я бы снял на год — и заплатил вперед, если хотите.

Арендная плата за год вперед — это всегда искушение для хозяина, особенно небогатого. Мак-Тавиш не был богат, каковы бы ни были его перспективы в банке.

Его жена многое дала бы, чтобы ухо мужа оказалось по ту сторону замочной скважины; тогда она могла бы прошептать: «Соглашайся!»

— Вы спрашиваете, сколько будет стоить снять на год дом с мебелью?

— Совершенно верно, — ответил незнакомец.

— Посмотрим, — ответил Мак-Тавиш, размышляя. — Моя собственная рента, обусловленные договором деньги на ремонт, стоимость мебели, проценты… Ну, я бы сказал, двести фунтов в год.

— Двести фунтов. Вы согласны?

Банковский клерк обрадовался. Двести фунтов — это двести процентов по отношению к его собственным расходам. К тому же он по крайней мере на год избавится от дома вместе с его подозрительными соседями. А для этого можно принести любую жертву.

Он отдал бы дом с участком и за половину этой суммы.

Однако он, Мак-Тавиш, хитер, а незнакомец простодушен. Придя к такому выводу, хозяин не только потребовал двести фунтов, но и договорился о том, что заберет часть мебели.

— Семейные реликвии, — сказал он. — Вам они не понадобятся.

Незнакомец не возражал, и договор был заключен.

— Как ваше имя, сэр? — спросил жилец, собирающийся выезжать.

— Суинтон, — ответил жилец, собирающийся въезжать. — Ричард Суинтон. Вот моя карточка, мистер Мак-Тавиш, а вот карточка моего поручителя, лорда М.

Эту карточку клерк принял дрожащими руками. У его жены по другую сторону двери было ощущение удара электрическим током.

Жилец, у которого поручителем лорд — и какой лорд!

Она едва могла удержаться, чтобы не закричать в скважину:

— Договаривайся с ним, Мак!

Но Мак не нуждался в этом подталкивании. Он уже принял решение.

— Скоро ли вы собираетесь въезжать? — спросил он.

— Как можно скорее, — был ответ. — Завтра, если вам удобно.

— Завтра! — повторил флегматичный шотландец, не привыкший к таким стремительным действиям и несколько удивленный предложением.

— Конечно, это не совсем обычно, — сказал будущий жилец. — Но, мистер Мак-Тавиш, у меня есть причины для этого. Они деликатного свойства; но вы сами женаты и отец семейства — вы меня понимаете?

— Абсолютно! — ответил шотландский отец семейства.

* * *

Договор был заключен. На следующий день мистер Мак-Тавиш со своими домочадцами выехал. Мистер Суинтон подписал договор и дал чек на год вперед. Учитывая личность поручителя, даже не потребовалось делать передаточную надпись.

Глава LVI

РЕПЕТИЦИЯ В КОСТЮМАХ

Революционный лидер, поселившийся напротив виллы Мак-Тавиша, чьи политические взгляды так неприятны верноподданному арендатору, был не кто иной, как экс-диктатор Венгрии.

Новый жилец знал об этом до того, как занял виллу. И сообщил ему об этом не хозяин виллы, а тот человек, чьи инструкции жилец выполнял.

Близость жилища революционера вызывала тревогу Мак-Тавиша. Но именно по этой же причине мистеру Суинтону так понадобился его дом!

Суинтон знал о соседе напротив, но не больше. Истинную причину того, зачем понадобилось снимать виллу, ему не сообщали. Ему приказали снять именно этот дом по любой цене, и он выполнил приказ и снял его за двести фунтов.

Патрон дал ему чек на триста. Двести ушли в карман Мак-Тавиша; сотня оставалась в распоряжении Суинтона.

Он переселился в новый дом и, сидя с сигарой в зубах — настоящей «гаваной», — размышлял об окружающей его роскоши. Как отличается этот диван с бархатным покрывалом и мягкими подушками от жесткой софы с твердыми подушками и выступающими пружинами! Как не похожи эти роскошные стулья на плетеные, которые так хорошо должна помнить его жена!

Поздравляя себя с удачей, Суинтон думал и о том, что ему предстоит. Он был проницателен и быстро догадался, чему обязан своей удачей.

Однако, зачем ему приказали снять виллу и что еще придется сделать, он не знал.

Он только предполагал, что его ждет что-то связанное с Кошутом. В этом он был почти уверен.