Он открыл глаза, вытянул шею и посмотрел на ноги. Гаспар Фроманже, выгнувшись дугой, держал его, крепко обхватив за колени.

– Перестаньте брыкаться, иначе я вас не удержу! – рявкнул лесоруб, изо всех сил таща его наверх.

Сантиметр за сантиметром, гримасничая и надсадно кряхтя, он вытащил сыщика, железной хваткой удержав за бедра. Бедрам было очень больно, мощные руки лесоруба держали их слишком крепко, но Мартену было наплевать.

Фроманже все тащил и тащил его, пока тело Серваса не перевалило через перила, и он, плохо соображая, как это случилось, не оказался на четвереньках на узком мостике, с изрядно помятыми ногами и спиной, но живой и невредимый. Секунду спустя они сидели рядышком, стараясь отдышаться и прийти в себя.

– Вот черт! – только и сказал Фроманже. – Ну, вы меня и напугали!

Оба они тяжело дышали. Мартен растирал ушибленный локоть.

– Вы собираетесь посадить меня в тюрьму? – поинтересовался его спаситель, еле переводя дыхание.

Сервас был ошарашен.

– Что?

– Ведь вы же за этим сюда приехали…

По лесу прошел ветер, пронесся по ущелью и громко прошелестел листвой.

– Так, значит, это были вы?

Фроманже уставился на него.

– Вы и так уже всё знаете, разве не так? Раз приехали сюда… – Лесоруб несколько раз тяжело вздохнул. – Растрата фондов, злостное банкротство, уклонение от уплаты налогов… Сколько еще времени будут прикапываться после вас?

– В смысле? – не понял Сервас.

– Два года? Три? Можно подумать, черт возьми, что я кого-то убил!

Мартен посмотрел на лесоруба. С мрачного лица прямо на сыщика глядели блестящие глаза. В них таился страх. Страх попасть в тюрьму…

– Это вы о чем? – спросил Сервас, чувствуя жжение в груди всякий раз, как открывал рот.

Фроманже прокашлялся, и легкие у него захрипели, как кузнечные мехи. Он сплюнул.

– Дьявол! А о чем я говорю, как вы думаете? О том, ради чего вы здесь, черт бы вас побрал!

Эхо донесло до них громкие крики из глубины леса. Их разыскивали, их звали. Сервас различил в темноте огни.

– У вас есть «Ситроен четыре», Фроманже?

– Чего?

Сырость с поверхности мостика проникла сквозь джинсы, и у него промок зад.

– Я спрашиваю, есть ли у вас «Ситроен четыре»…

– Ну да, есть, а что? При чем тут «Ситроен»? Я купил его совершенно законно…

– Кто-нибудь другой пользуется этой машиной?

Лесоруб поглядел на него с искренним изумлением.

– Моя жена… с тех пор как ее машина сломалась… Не понимаю… что за проблема с тачкой?

В этот момент их осветили и даже немного ослепили лучи множества фонарей. «Вон они!» – крикнул кто-то. Из леса показались люди. Сервас поднялся с места.

* * *

– Ничего не понимаю, – сказал Фроманже, держа в руке стаканчик с горячим кофе.

Он прислонился спиной к одной из машин в центре поляны, посреди спиленных стволов и ветвей.

– Ваш автомобиль зафиксировала камера наблюдения на парковке торгового центра в три часа в ночь со вторника на среду, – повторил Сервас, дуя на свой кофе.

Здесь, в заледеневшем перелеске, тепло, идущее от стаканчика, поднималось к самому лицу.

– Не может быть.

Ответ прозвучал резко и категорично. Сервас достал из внутреннего кармана куртки фотографию формата А4, распечатанную с одной из камер, расправил ее, протянул Фроманже и поморщился. Нестерпимо болели ребра, колени и вывихнутая лодыжка. Короче, болело везде понемногу. На одной из ладоней виднелись глубокие царапины и порезы. Один из рабочих принес пакет первой помощи, продезинфицировал ему ладонь, а заодно и царапину на лбу. Куртка во многих местах была порвана и выпачкана в земле и в пятнах зелени.

– Это ваш автомобиль с вашим номерным знаком.

– Этого не может быть, – не сдавался лесоруб, возвращая ему фотографию.

Сервас попросил всех отойти в сторонку и оставил с собой только Эсперандье. Над их головами в ветвях заухала сова. Должно быть, она улетела, когда машины перевернули вверх дном весь лес, а теперь вернулась. Она привыкла к этому месту и решила отстоять свои права на него как на свою собственность.

– Где вы были в три часа ночи?

– Спал.

– Дома?

– Да.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Моя жена.

– А она что, не спала?

– У нее бессонница.

Сервас отпил глоток горячего кофе, и питье сразу успокоило раздраженное горло.

– Ваша жена часто садится за руль «Ситроена»?

Окунув губы в теплый напиток, Фроманже исподлобья взглянул на него.

– Сейчас – часто. Ее машина сломалась и стоит в гараже. А почему эта история с автомобилями вам так важна?

Сервас не ответил.

– Где ее можно найти?

– Машину?

– Вашу жену…

– Днем Зоэ работает у себя в зубоврачебном кабинете…

– А какой у нее рост и вес?

Фроманже, казалось, окончательно растерялся.

– Рост метр шестьдесят девять, вес – около пятидесяти шести кило. Что за странный вопрос? Так, значит, дело не только в неуплате налогов и в растрате? Я не ошибся?

Он взял термос и налил себе еще кофе. Сервас вгляделся в темную глубину леса, где только маленький кусочек чащи был виден за яркими прожекторами и где все – или почти все – происходило в темноте.

Капитан покачал головой. Сил уже не осталось, он остро нуждался в передышке, в нескольких часах отдыха. Ему хотелось как можно дальше отойти от этой пропасти в ночи и от страха.

– Не только, – подтвердил он. – Скажите жене, что завтра мы ее навестим. Пусть никуда не уезжает.

* * *

Вернувшись в Тулузу, Сервас поблагодарил Шарлен, которая занималась Гюставом, полюбовался спящим сыном и отправился в душ. Оказалось, что лесная погоня оставила у него на теле множество царапин, синяков и порезов, словно он голышом покатался по колючей проволоке. Каждое движение отдавалось сильной болью в левом боку. Наконец настал момент, когда Мартен нырнул в постель. Прошел час, а заснуть никак не удавалось. Адреналин все еще струился по венам, и сон не шел к нему. Он встал, вышел в гостиную, зажег только одну лампу и поставил под сурдинку Малера.

В память четко впечатался лес, каким Сервас увидел его с освещенной прожекторами поляны. Лес как метафора бессознательного, скрытого… Он может инициировать тебя, посвятить в свои тайны, а может и погубить, совсем как в сказках и легендах, где лес является обиталищем волшебных существ: фей, эльфов, гномов, фавнов, сатиров и дриад. Мартен смутно чувствовал, что в этом что-то кроется. Мысль о лесе отсылала к какой-то другой мысли, но эта другая была так эфемерна и туманна, что он с трудом тянул ее за пределы собственного сознания, чтобы вытянуть наконец на свет божий.

О чем его заставил подумать лес? Думай! Размышляй! Он вдруг увидел отца, как тот говорит ему, десятилетнему: «Действовать, не подумав, опасно, Мартен. Но у тебя ничего не получится, если будешь думать, но не будешь действовать».

Почему он вдруг подумал об отце? Сервас отдавал себе отчет, что мысль о нем много раз за день еле уловимо касалась его, как птичье крыло. Несомненно, все из-за того телефонного звонка. Мэтр как его там… Он проверил свой почтовый ящик, но пакет от нотариуса еще не пришел.

У него снова все сжалось внутри. Что найдет он в этом конверте? Мартен вообще еще не решил, что с ним делать: просто-напросто выбросить, не открывая, или все-таки посмотреть, что там внутри. Этот конверт пропутешествовал к нему сквозь годы, время и пространство. Что таит он в себе? И вдруг Сервас сам себе удивился: ему захотелось, чтобы конверт оказался пуст.

В этом лесу все было скрыто и в то же время лежало на поверхности – знать бы только, где искать… Однако о каком лесе речь? И вдруг он понял. Да! Мартен рывком поднялся и почти бегом направился в комнатушку чуть больше шкафа, служившую ему кладовкой. Чего там только не было: вешалки, старая одежда, которую он давно не носил, а собрать и выкинуть было лень, запас батареек АА и ААА, пузырьки с винтовыми и притертыми пробками, старый принтер и картонные коробки… Сервас подошел к стопке коробок, отодвинул некоторые в сторону и вытащил одну, с самого донышка. Затем принес коробку в гостиную, поставил рядом с собой на диван, поближе к лампе, открыл ее и чихнул от взлетевшего вверх облачка пыли.

Романы Эрика Ланга. Целый лес книг, чаща человеческих слов и чувств…

* * *

Сон сморил его в разгар чтения… А когда он проснулся, сразу вспомнил, что глаза у него стали слипаться на той главе, где человек, страдающий болезнью сердца, лежит связанный в подвале и умирает от страха, потому что по нему карабкаются десятки крыс. Мартен читал романы по диагонали и очень быстро расправился с первыми двумя. По манере письма, как ему показалось, они очень походили на те романы-фельетоны[23] конца XIX – начала XX века, что давал ему читать отец: Понсона дю Террая, Эжена Сю, Мишеля Зевако[24]. В обеих книгах Сервас обнаружил много похожего: омерзительные сцены, чтобы завлечь читателя, разбудив в нем жажду сильных ощущений; карикатурные серийные убийцы и не менее карикатурные сыщики. А вот в третьей книге что-то изменилось. Совершенно неожиданно удачно выбранный стиль соединился с интригой, настолько мастерски закрученной, что Сервас только на последних страницах догадался, в чем там дело. Главные действующие лица вдруг обрели плоть и кровь, поскольку на страницы ворвалась жизнь во всех ее самых обычных и знакомых проявлениях, вызывая у читателя сладостную дрожь узнавания. Из трех книг это была лучшая, хотя в чем-то и уступала «Первопричастнице» – во всяком случае, в том, что сохранилось в памяти. Но самое главное, отчего Сервас буквально лишился голоса, заключалось в конце романа, абсолютно аморальном, как всегда у Ланга. В финале главный герой, юноша, почти мальчик, ни в чем не виноватый, был найден повешенным, и при нем нашли записку, где он признавался в преступлении. Роман назывался «Красное божество». Он вышел в 1989 году, то есть за четыре года до самоубийства Седрика Домбра, и на этом экземпляре стояла подпись Эрика Ланга.

Закрыв книгу, Мартен оказался во власти бурных и весьма противоречивых чувств. Он спрашивал себя, почему раньше не прочел те романы, что лежали в коробке, но в глубине души знал ответ. Он купил их, когда они расследовали убийства Амбры и Алисы, а после смерти Седрика Домбра захлопнул крышку папки с материалами расследования и постарался о них забыть. Эта история с повешением и предсмертной запиской укрепила в нем уже с самого начала возникшее подозрение, что преступления содержались в романах. Если двадцать пять лет назад удар нанес фанат, то кто нанес удар сейчас? Неужели в книгах действительно содержится материал, который требует от них объединить события двадцатипятилетней давности с теми, что произошли только что? А может, как раз наоборот: увлекшись выдумкой, он рискует отойти от реальности? Где-то глубоко внутри Мартен чувствовал: что-то он ухватил. Но что? И Сервас лихорадочно набросился на следующий роман. Было уже два часа ночи, но он не чувствовал ни малейшей усталости. Однако после сотни страниц не нашел ничего интересного, и глаза у него начали слипаться.

А потом он проснулся…

В первую секунду Мартен не мог понять, что его разбудило. И в квартире, и в доме, и на улице было тихо. Он немного пришел в себя и собрался снова приняться за чтение, когда вдруг раздался крик. Гюстав! Сервас уронил на пол книгу, которую приготовился читать и все еще держал на коленях, и бросился к двери в комнату сына. Тот сидел в изголовье кровати, в свете ночника, и глаза его были широко открыты. Инстинктивно Сервас посмотрел налево, туда, где в своем ночном кошмаре увидел знакомый силуэт, но там, разумеется, никого не было.

– Гюстав, – тихо сказал он, подойдя к кровати. – Это я.

Мальчик повернул голову и пристально посмотрел на него. Но Сервас сразу понял, что тот его не видит: взгляд мальчугана проходил сквозь него, словно Мартен был невидимкой.

– Гюстав…

Он чуть-чуть повысил голос и сделал шаг, потом еще два шага… Потом протянул руку, погладил рукав пижамки и тихонько взял ручку сына в свою. И вздрогнул, когда из открытого детского рта вырвался крик. Рот открылся так широко, что был виден язык и маленькие белые зубы. Пронзительный крик разорвал ночную тишину, как удар ножа раздирает завесу.

Сервас прижал сына к себе, но Гюстав вырывался и с неожиданной силой отталкивал отца.

– Пусти меня! Уходи! Уходи!

Мартен изо всей силы прижал его к груди и положил руку ему на головку.

– Пусти меня! Уходи!

– Гюстав, – шептал Сервас, – шшшшшш… Успокойся…

Мальчуган продолжал вырываться, но все слабее и слабее. Потом перестал, грудка его дернулась вверх от жалобного всхлипа, и он заплакал, судорожно прижавшись к отцу, не в силах остановиться.

10. Пятница

Муравьиный лев

На следующее утро, в 9.30, следственная группа собралась в зале на третьем этаже, чтобы подвести итоги. Сервас спал меньше четырех часов. На этот раз недосып не взбодрил его и не привел мозг в боевую готовность, а наоборот, сделал вялым и замедленным. Может, все из-за боли, которая мучила его. В этот день, как всегда, он дал группе несколько минут, чтобы люди расслабились и пришли в себя, а потом сразу приступил к делу. С легким нетерпением глядя, как растворяется в стоящем перед ним стакане с водой таблетка шипучего аспирина, капитан начал обсуждение. Результаты анализов ДНК образцов, взятых на месте преступления, были уже готовы, и токсикологические анализы жертвы тоже. Реми Мандель все еще сидел в камере, но срок его содержания под стражей истекал меньше чем через два часа, и поскольку он сказал правду относительно рукописи, у следствия не было причин держать его под арестом дальше. Затем Мартен коротко рассказал о том, что произошло накануне в лесу, и заключил:

– Я не думаю, что женщина, которая весит пятьдесят шесть кило, могла избить Эрика Ланга и его жену… Судебный медик считает, что для этого была нужна недюжинная сила. Но я все же хочу, чтобы вы выяснили вот что: посещает ли Зоэ Фроманже спортзал? Не занимается ли она каким-нибудь боевым искусством? Не занималась ли накачкой мускулов?

– А почему она, а не ее муж? – спросил кто-то.

Сервас отрицательно покачал головой.

– Нет. Это не он.

– Почему вы в этом так уверены, патрон? – запротестовала Самира Чэн. – Он же от вас убегал…

Сервас уже собрался ответить, но воздержался. У него для группы не было ни одного приемлемого объяснения. Лишь собственное внутреннее убеждение, к которому он пришел в исключительных обстоятельствах, и сейчас поставить их на свое место было очень трудно.

– Хорошо, Самира, покопайся немного в этом направлении, – сказал он, чтобы бросить им кость. – Что дали камеры наблюдения гольф-клуба?

– Ничего, – ответил Гийяр. – Они не работают, их там установили просто так, для вида…

У Гийяра был усталый и озабоченный вид, и его можно было понять. Может, его беспокоили алименты на троих детей.

Сервас вдруг почувствовал, что тоже очень устал. Устал настолько, что даже боль во всем теле немного притупилась. Не давала покоя только пульсирующая боль в грудине и в ребрах. Казалось, в него кто-то раз за разом всаживает нож. Он почувствовал ее утром, когда одевался, и подумал, уж не сломал ли себе что-нибудь в горах.

– Вернемся к Манделю. Надо тщательно изучить содержимое его компьютера. Где наш научный отдел? У нас до конца задержания осталось всего два часа! Необходимо просмотреть все полученные и отправленные сообщения за часы, предшествовавшие проникновению в дом Ланга, и прежде всего – узнать IP-адрес того, кто бросил рукопись в окно машины Манделя.

– Можно сделать резервную копию с его жесткого диска, – предложила Самира. – Предположим, Мандель не соврал, но кто сказал, что он не сообщник в укрывательстве преступника? – бросила она таким тоном, словно речь шла о партии в покер. – Может, он блефует в этой истории с сообщениями…

Сервас кивнул.

– Два часа, – повторил он. – Судья Месплед, конечно же, не продлит срок задержания. Поторопитесь, ребята.

Он не стал говорить о своих ночных литературных изысканиях и закончил с поручениями. Потом объявил, что к дантисту пойдет один: если они явятся все вместе, то рискуют спугнуть дичь. А он предпочитает сделать все тихо и спокойно – даже если, подумал он, но вслух не сказал, муж наверняка предупредил Зоэ Фроманже.

* * *

Зубоврачебный кабинет Тран и Фроманже располагался за железнодорожным туннелем, на улице Фобур-Бонфуа, в жилом доме, на удивление новом и элегантном для этого квартала. Его графическая архитектура – и объемы, и прямоугольные формы, и окна, смело прерывающие горизонтальные линии облицовки, – контрастировала с соседними старыми зданиями, сплошь покрытыми граффити, с магазинчиками дешевых товаров, ночными мини-маркетами и азиатскими ресторанами.

Миновав тяжелую дверь четвертого этажа, Сервас очутился в пространстве, где все было задумано и организовано так, чтобы пациент позабыл о главной цели своего визита и решил, что зашел сюда просто хорошо провести время. Ненавязчивая музыка, мебель в песочных тонах, вощеный паркет, рассеянный свет… Его встретила секретарша и, осторожно покосившись на его физиономию, всю в ссадинах и царапинах, нежным и музыкальным голосом спросила, назначена ли ему встреча.

– Да. С доктором Зоэ Фроманже.

Сладкий сироп снова зажурчал:

– Будьте любезны, ваше имя, пожалуйста.

«Еще как буду», – подумал Мартен, назвавшись. Его проводили в комнату ожидания, где лежали журналы на любой вкус: от «Кайе дю Синема» и «Сьянс Юмэн» до «Ар де Декорасьон». В углу комнаты сияла лампа, выполненная в форме арки, на стенах висели фотоизображения насекомых и бабочек. За дверью застучали каблуки, и на пороге появилась темноволосая женщина лет тридцати пяти – тридцати восьми в белом халате, наброшенном поверх облегающего костюма. Сервас поднялся ей навстречу. На каблуках она была почти одного роста с ним.

У Зоэ Фроманже было овальное лицо, темные волосы до плеч, искусно подстриженные «каскадом» и так же искусно и красиво встрепанные (милая небрежность, на которую ушло полтора часа перед зеркалом). Вокруг глаз с теплыми карими радужками залегли темные круги, и в них светилась тревога. Видимо, у них с мужем состоялся долгий разговор обо всем, что случилось в лесу, и она провела скверную ночь.

– По какому поводу вы хотите меня видеть, инспектор?

Голос звучал тепло, но в нем, так же как и в глазах, читалась тревога.

– Капитан, – поправил он. – Разве ваш муж ничего вам не говорил?

– Очевидно, он плохо понял, чего вы хотели от него вчера вечером. И от меня тоже… Почему вас так заинтересовали мой рост и вес?

Сервас покачал головой. Если Зоэ ломала комедию, то актриса она была способная.

– А мы не могли бы поговорить где-нибудь в другом месте? Комната ожидания для этого… не идеальная территория.

Вдруг он поморщился и поднес руку к правой щеке.

– Что с вами? – сразу спросила мадам Фроманже.

В конце концов, они находились в зубоврачебном кабинете, и такой жест здесь вряд ли кого мог удивить.

– У меня с недавних пор часто возникает острая боль в коренном зубе. Должно быть, сам факт, что я попал в кабинет дантиста, ее растревожил. Психосоматика… – прибавил Сервас, еле заметно улыбнувшись. – Не обращайте внимания, я здесь не из-за этого.

Зоэ пожала плечами.

– Пойдемте ко мне в кабинет. Раз уж вы здесь, надо воспользоваться случаем и посмотреть, что у вас там.

Она повернулась и пошла впереди по коридору, бодро постукивая каблуками по вощеному паркету и разгоняя приглушенную атмосферу кабинета. Мартен отметил, какие у нее мускулистые икры, широкие плечи, как ладно смотрятся обтянутые халатом бедра, и признал, что эта женщина, несомненно, гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Когда же он устроился в наклонном кресле, то подумал, что вряд ли было хорошей идеей допрашивать объект, у которого в руках шприц и бор. У него очень чувствительные десны и эмаль, и стоит только шприцу или бору к ним приблизиться, они тут же начинают болеть. Всякий раз, когда Мартен входил в кабинет дантиста, ему вспоминался фильм «Марафонец»[25].

– Ну и досталось вам этой ночью, – заметила Зоэ Фроманже, разглядывая царапины и порезы у него на щеках, на носу и на лбу, словно по коже, как по бумаге, прошелся острый карандаш.

– Как вам, наверное, уже известно, мы с вашим мужем совершили небольшую пробежку по лесу.

– Откройте рот, – сказала она.

– Я должен задать вам несколько вопросов.

– Потом зададите.

Сервас воздержался от замечаний. Дантистам не возражают. Она склонилась над ним, шурша нейлоном; от ее одежды исходил приятный запах, который всколыхнул в Мартене воспоминания о тех годах, когда у него еще была личная жизнь. Инструменты принялись нагло и непристойно шарить у него во рту, рыться в деснах и скрипеть зубной эмалью, как металлические насекомые.

– Коренной зуб тут ни при чем, – закончив осмотр, заключила она. – У вас воспалилась десна. Вы часто чистите зубы?

– Раз в день.

– Этого недостаточно. Надо чистить после каждой еды, и обязательно щеткой. С возрастом зубы разъезжаются, и между ними скапливается уйма всякой гадости.

В голове у него пронеслась мысль, что, наверное, партнеров себе Зоэ Фроманже выбирала по степени крепости зубов. Он все больше приходил к заключению, что эта женщина просто не могла принадлежать кому-то одному.

– Тут надо сделать выскабливание. Но сначала мне надо вас обезболить.

Мартен хотел было возразить, но не стал. Не в его положении. Спустя минут десять одна сторона рта у него замерла, заснула. Может, это был хорошо рассчитанный прием: заставить его замолчать во что бы то ни стало…

Он выпрямился, а Зоэ Фроманже принялась раскладывать инструменты.

– Я вас слушаю, – произнесла она таким тоном, словно это она собирается его допрашивать.

* * *

– Мои вопросы в основном относятся к пребыванию машины вашего мужа, «Ситроена четыре», красного с белой крышей, на парковке торгового центра около трех часов ночи со вторника на среду, – начал Сервас, очень приблизительно выговаривая слова замороженным языком, и вопросительно взглянул на нее.

– Гаспар мне об этом говорил, – ответила она сквозь зубы. – Должно быть, произошла какая-то ошибка. Может быть, это был другой «Ситроен четыре»…

– Вы подтверждаете, что ваш муж в ту ночь был дома?

– Категорически. А зачем вам это знать?

Сервас сунул руку в карман куртки и достал ту же фотографию, что показывал Гаспару Фроманже: увеличенное изображение номерного знака. И увидел, как побледнела Зоэ.

– Не понимаю… Это какая-то ошибка…

Мартен выдержал паузу.

– Мадам Фроманже, вы пользовались машиной вашего мужа в ночь со вторника на среду, пока тот спал? – вдруг спросил он.

Зоэ нервно моргнула глазами.

– Нет!

– А какой-нибудь другой ночью?..

Ответа не последовало.

– Мне понадобится ваш телефон, – решительно сказал Сервас.

– Зачем?

– Посмотреть, не активировался ли он в пределах Тулузы или в окрестностях той ночью или какой-нибудь другой…

– И вы имеете на это право?

– Не только право, но и все необходимые разрешения.

Она опустила глаза.

– Я брала его машину… но не в ту ночь… в другую… Моя сломалась и стоит в гараже… – Она с трудом подбирала слова. – У меня была срочная надобность…

– Что за надобность?

Зоэ подняла глаза, и Сервас прочел в них смесь вины, поражения и печали.

– У меня отношения с другим мужчиной… И он хотел меня срочно увидеть. Ему надо было сказать мне что-то очень важное, но не по телефону…

– Когда это было?

– В ночь со среды на четверг.

– Имя этого человека?

Она буквально просверлила его взглядом.

– Вы прекрасно знаете, о ком идет речь, раз вы здесь…

– Эрик Ланг?

Зоэ кивнула.

– А вы не боялись, что ваш муж обнаружит, что вас нет?

– Мой муж очень крепко спит, капитан, он изматывается на работе. Он уже привык, что у меня бессонница. И потом… Эрик настаивал… По его мнению, это было действительно очень срочно.

– Что он хотел?

Она запнулась.

– Мадам Фроманже, вам известен термин препятствование правосудию?

– Он хотел сказать мне, что мы какое-то время не должны встречаться… И звонить друг другу. Он хотел сказать это при личной встрече. Перед тем как оборвать все контакты…

Сервас бросил на нее острый взгляд.

– У вас это давно, с Эриком Лангом?

– Два года.

– Как вы познакомились?

– Он был одним из моих пациентов.

– Ваш муж в курсе?

– Нет!

Он наклонился к ней.

– Мадам Фроманже, ваш муж человек агрессивный?

Зоэ побледнела. И Серваса снова поразила печаль в ее глазах. Он отвернул рукав ее халата и увидел синяк на запястье.

– Это он сделал?

– Это не то, что вы думаете. Мы вчера вечером спорили по поводу этой истории с машиной. Он хотел знать, сидела я за рулем или нет. И в пылу спора схватил меня за запястье, а я слишком энергично вырывалась.

«Ага, конечно», – подумал Сервас.

– Реми Мандель… это имя вам о чем-нибудь говорит?

– А кто это?

Он повторил имя.

– Нет.

– Это один из фанатов Эрика Ланга. Неужели тот никогда о нем не рассказывал?

– Нет. А зачем ему мне рассказывать?

– Это возвращает нас к первому вопросу, – сказал Мартен. – К тому, что делала машина вашего мужа на парковке торгового центра в три часа ночи. У вас нет этому никакого объяснения?

Объяснения у нее не было.

* * *

В обеденный перерыв у него начались такие боли за грудиной, что он стал опасаться худшего. Стенокардия. Или другая проблема с сердцем. Накануне он явно перенапрягся… а теперь, может быть, у него инфаркт? Коронарные артерии с возрастом потеряли гибкость и сузились, а он и не заметил? Ему скоро пятьдесят лет… Боль жгла грудную клетку и сжимала, как в тисках, и это противное ощущение сдавления угнетало его и очень тревожило. Каждый вздох, каждое движение заставляли болезненно морщиться, и Мартен старался глубоко не дышать. Однако время от времени, словно чтобы прочувствовать, до какой степени все дошло, делал глубокий вдох, и тогда боль просто рвала грудь на части, а дыхание и вовсе останавливалось.

Сервас поискал в Интернете симптомы инфаркта и прочел: сдавление за грудиной, боль, отдающая в левую (реже – в правую) руку, потливость, укороченное дыхание, головокружение. Практически все симптомы налицо… К тому же стоило ему о них подумать, как у него кружилась голова, и он начинал потеть.

Мартен позвонил своему лечащему врачу, но ему женским голосом ответил коммутатор, который сообщил, что его примут не раньше чем через две недели. Он объяснил, что дело срочное, и женщина на другом конце провода, задав ему несколько вопросов весьма скептическим тоном, поменяла срок ожидания на двадцать четыре часа.

– Выпейте обезболивающее, пока ждете врача, – сказала она ему. – Скорее всего, у вас трещина в ребре, если вчера вы сильно ударились.

– Ладно, ничего.

Подохнуть можно в этой стране… А еще говорят, лучшая система здравоохранения в мире… Без конца ворча на все подряд, включая затраты на здравоохранение, Сервас поплелся в отделение неотложной помощи. Ему предстояли три часа ожидания среди носилок, лежащих на них пациентов и доведенных до белого каления родственников. Настоящий кавардак… И все эти люди, напуганные, подавленные, пытались бодриться любыми средствами. Он позвонил Шарлен и попросил встретить Гюстава из школы. Наконец им занялись молоденький интерн и медсестра. При других обстоятельствах Мартен уже давно сбежал бы, но боль не оставляла его ни на минуту.

– Рентген, – сказал интерн, выслушав, что произошло.

Еще целый час он ждал в очереди на снимок, и за это время перебрал в уме все самые скверные сценарии, включая падение в обморок посреди клиники. Наконец снова вошел в кабинет со снимками под мышкой. Было уже половина шестого.

– У вас сломаны два ребра, – заключил интерн, посмотрев снимки. – Но не переживайте, смещения нет, так что перелом сам по себе опасности не представляет. Это хорошая новость. Но каждое ваше движение тревожит интеркостальные нервы, которые, как о том говорит их название, расположены в межреберном пространстве и иннервируют всю поверхность грудной клетки. Я выпишу вам рецепт на анальгетик для уменьшения боли и на миорелаксант для расслабления мышц, давящих на эти нервы. Однако при такой боли их действие очень ограничено. Единственное лечение в вашем случае – это покой. Я могу выписать вам больничный.

– Нет. У меня нет времени отдыхать, – отрезал Сервас.

Интерн пожал плечами. Он уже привык к строптивым пациентам.

– В таком случае мы наложим вам на ребра давящую повязку. Это должно немного помочь. Остальную работу сделает время, надо только ему не мешать. На это могут уйти недели, а может, и месяцы. А главное – избегайте ударов и резких движений, затрагивающих грудную клетку, договорились?

Его попросили раздеться, и к нему подошла медсестра с широкой лентой специального пластыря. Она измерила у него расстояние между грудиной и позвоночником и отрезала шесть лент одинаковой длины по шесть сантиметров шириной. Конец первой ленты наклеила прямо на кожу возле грудины, провела ее под правым соском, постепенно изгибая вниз. Когда она дотронулась до сломанных ребер, Мартен поморщился. Медсестра обвела ленту вокруг правого бока и закрепила возле самого позвоночника. Потом повторила ту же операцию со второй лентой, на этот раз наложив ее внахлест на первую и образовав косой крест. Таким же манером она наклеила шесть параллельных полос, перекрещивая их три на три.

– Когда полосы перекрещиваются, повязка лучше держит, – объясняла медсестра, прикасаясь холодными пальцами к его коже.

У него возникло впечатление, что правый бок затянули в корсет. Он осторожно оделся и поблагодарил их.

– Сделайте милость, – сказал ему интерн, – ну, скажем так, в благодарность за то время, которое мы с вами занимались. Отправляйтесь домой и полежите спокойно хотя бы до завтрашнего утра.

Мартен ничего не обещал, разве что подумать об этом. Но ему стало гораздо лучше.

Ровно в шесть он вышел из клиники и сел в автомобиль. Боль так и осталась, но то ли от действия анальгетика и миорелаксанта, то ли от пластырей, то ли от эффекта плацебо из-за самого визита к врачу, стала намного меньше. Сервас остановился возле аптеки на Нарбоннском шоссе и предъявил рецепт. Ладно, сказал он себе, теперь у меня вычищена десна, сломанная грудная клетка выздоравливает; можно снова в атаку…

Отъехав от аптеки, Мартен повернул в сторону центра и воспользовался щитком с надписью ПОЛИЦИЯ, чтобы припарковаться во втором ряду на бульваре Лазар-Карно, перед «Фнаком». Потом поднялся на второй этаж в книжный магазин и сделал набег на романы Эрика Ланга, вышедшие после 1993 года, заказал те, которых не было на полке, и вышел.

Он уже сел в машину, но вдруг ощутил знакомое зудение в шее, где-то между пятым и шестым позвонком. Словно слабый нервный импульс пробежал по спинному мозгу и передал сигнал в центр. За ним кто-то наблюдал… С годами у него развилось настоящее чутье на такие вещи.

Сервас обернулся и внимательно осмотрел бульвар. Дождь, который начался в пять часов, собирался перейти в снег.

Должно быть, он ошибся.

Никого.

* * *

Я за ними наблюдаю. Я их вижу.

Я знаю, кто они, как они живут. Кто может сказать, на что способен ради любви? Ради любви к человеку, который всю жизнь прожил сквозь слова, смешивая все, что видел в настоящей жизни, с тем, что открывалось ему на другой планете. Я сижу за рулем своей машины, стою на тротуаре или подглядываю за ними сквозь запотевшие окна кафе… Я слушаю их разговоры у барной стойки, вижу их, тайком наблюдаю за ними, а они продолжают жить своей реальной жизнью у меня перед глазами, играть в настоящие игры, любить настоящей любовью. Колеоптерист[26], разглядывающий жуков-геркулесов, листоедов, жужелиц и жуков-оленей, вот кто я такой… А знаете ли вы, что существует около сорока тысяч видов жужелиц и около тридцати семи видов листоедов? Нет, конечно, не знаете. Я наблюдаю их каждый день и все время узнаю о них что-то новое… Больше всего они выдают себя по вечерам; они просто раздеваются догола, сами того не зная. Когда их дома и квартиры освещены, а за окнами темная ночь, когда они еще не закрыли шторы и не задвинули засовы, пряча свою секретную жизнь. Вот тогда я вхожу к ним без их ведома, и там гляжу на них.

Я знаю, кто они такие…

Она, очень красивая рыжая женщина, присматривает за беленьким мальчиком, сыном сыщика. Она что, спит с его отцом? Ты так красива… И ты смотришь на него с той же любовью, какой любишь его сына. У выхода из школы ты назвала его Гюставом… Я вижу, как ты вынула заколку из своих огненно-рыжих волос, освободила их, тряхнув головой, и тебя словно пламенем обдало. Я мельком увидел тебя в черном лифчике на белой-белой коже, ты не задернула штору, и тебя мог увидеть каждый. И у тебя для этого достаточно оснований… Мы недооцениваем сторонние взгляды, чужое любопытство… Ты выглядываешь в окно, и я на какой-то миг вижу твою дивную грудь в черных чашечках.

По дому бегают дети. Я улавливаю весь их детский гомон. Они непоседливые и веселые, живые и озорные – в общем, нормальные дети. А я вспоминаю свое детство. Оно не было ни веселым, ни непоседливым, ни нормальным… Мой отец был жук-олень, и он доводил меня до изнеможения своими мощными ментальными жвалами. А мать была листоедиха. А я – жужелица, не способная летать. Вот что они со мной сделали.

А еще там есть мужчина, который, входя, целует тебя в губы и берет на руки детей. Твой муж… Заместитель того, другого… У него хитрый и коварный вид. Но не такой хитрый, как у его патрона. У отца Гюстава. У этого ловкого полицейского. У Серваса. Вот он по-настоящему опасен… Его надо остерегаться. Он – муравьиный лев, страшное хищное насекомое, которое роет в песке смертельные ловушки, длинные ходы, а сам прячется в них и поджидает, когда какое-нибудь несчастное насекомое упадет в ловушку, прямо к нему в пасть. Им движет неодолимая сила, безмолвная ярость – это написано у него на лице. Он никогда не отдыхает. И не отдохнет до тех пор, пока не разгадает эту историю до последнего слова… ведь он же муравьиный лев.

Но у него есть уязвимое место. Я наблюдаю за ним сквозь окно в доме его друзей, спокойно сидя в машине, а по радио передают «I Feel Love» Донны Саммер.

11. Пятница

Ужас

На Шарлен Эсперандье было облегающее платье из черного трикотажа, перетянутое в талии широким поясом с массивной круглой пряжкой, и высокие черные сапоги из мягкой кожи. Платье заканчивалось сантиметров на двадцать выше колен, и от подола до верхней кромки сапог ее великолепные ноги плотно облегали сетчатые колготки со сложным рисунком из ромбов и крестиков. Когда она появилась на пороге своего дома, у Серваса зашлось сердце. На ее сверкающих, огненно-рыжих, как осенние листья, волосах сидела шапочка из витой шерсти, щеки разрумянились от мороза. Она всегда была до жути хороша, и когда-то, глядя на нее, Сервас понял, что перед ним самая красивая женщина Тулузы.

Не так-то легко было не замечать такую красоту, обращаясь к ней, и он был уверен, что именно красота устанавливала между Шарлен Эсперандье и остальными особую форму дистанции, и ей приходилось делать двойное усилие, чтобы с ней обращались как с простой смертной.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

В их отношениях всегда присутствовала странная смесь неловкости и влечения… И эту двусмысленность никто из них не решался отбросить, поскольку оба знали, что такой шаг будет иметь неисчислимые последствия и для их близких, и для них самих.

Гюстав появился из-за угла дома и побежал к нему через сад, где уже было темно. Он пока не говорил «папа», но такая встреча уже сама по себе согревала сердце. Сервас прижал сына к себе и взъерошил ему волосы, все в снежных хлопьях, которые, однако, сразу таяли и на земле, и на волосах у его мальчика.

– Сад ему на пользу… Ну, как ты? – сказала она, вглядываясь в ссадины и порезы на его лице. – Венсан рассказал мне про вчерашнее.

Она обняла мальчика. Шарлен и Гюстав понимали друг друга, почти как мать и сын. Это она помогала Мартену приручить его в самом начале, когда Гюстав неистово требовал своего другого папу. Когда их обоих каждый день охватывала тревога при мысли, что после операции начнутся осложнения и жизнь Гюстава окажется в опасности. Когда Мартен снова вышел на работу после временного отсутствия. Шарлен привязалась к Гюставу. И никогда не устранялась, если надо было с ним посидеть. Впрочем, она обладала еще одним качеством, которое он отметил с самой первой встречи: глубоко укоренившимся материнским инстинктом, который пересиливал все остальное.

Мартен велел сыну сесть в машину и поблагодарил Шарлен.

– Он хорошо выглядит, – сказала она, понизив голос.

Сервас улыбнулся, словно хотел ободрить ее. Шарлен хорошо, как и он сам, знала, что Гюставу еще далеко до полного выздоровления. Целый год после трансплантации над головой мальчика, как дамоклов меч, висела опасность всяческих осложнений: и со стороны сосудов, и со стороны печени и пищеварения, и страх отторжения имплантата, и хроническая почечная недостаточность, и послеоперационные инфекции (а они наступали в шестидесяти процентах случаев трансплантации печени у детей). Мартен читал статистику. Большинство медицинских бригад сообщали о выживаемости от 80 до 90 % через год после операции. Через 5–10 лет статистика выживаемости падала до 70–80 %. Что же до имплантата, то он приживался в 50–70 % случаев. А это означало, что Гюстав, если выживет, имел один шанс из двух когда-нибудь подвергнуться повторной трансплантации. Иногда Мартен просыпался среди ночи весь в поту, в ужасе от такой мысли.

– Хочешь видеть Флавиана и Меган? – спросила Шарлен, указывая на дом.

– В другой раз.

Она кивнула и скрылась в доме.

* * *

В эту ночь, обложившись подушками, с кучей книг, сваленных рядом на перине, со стаканом воды и таблетками анальгетика на ночном столике, Сервас снова углубился в чтение в круге света от настольной лампы. А за окном тихо падал снег.

Проходили часы, и Мартен все больше позволял Лангу завлечь себя словами. Это было мучительное чтение – пусть кто-то и находил его привлекательным, – особенно в такой час, когда повсюду царила тишина. Он не относил себя к людям впечатлительным: ему доводилось встречать врагов и пострашнее тех, о ком писал романист, вооруженный только своим воображением и текстовым редактором. Но Сервас должен был признать, что Ланг знал свое дело, когда надо было внедрить в мозг читателя чувство нарастающей тревоги и беспокойства.

Яд этих строк действовал медленно, однако настал момент, и Мартен почувствовал себя в ловушке образов и мыслей автора, словно попал в липкую паутину, причем паук оставался невидимым. По ходу чтения у него иногда возникало ощущение, что он ощупью движется по скользким недрам чьей-то мерзкой души. Ибо все, что рассказывал Ланг, и то, как он рассказывал, вызывало отвращение. И дело было не в убийствах, которые он описывал, услужливо подсовывая читателю самые жуткие детали, и не в гнусных мотивах преступлений его персонажей – жадности, ревности, ненависти, мстительности, безумии, неврозах. Дело было в мрачной атмосфере, в голосе автора, который возникал в ночи и нашептывал на ухо, и в конечном, почти постоянном, триумфе зла над добром.

Сервас готов был держать пари, что Ланг писал по ночам, в тишине и одиночестве. Этакая ночная птица… выпускающая на бумагу собственных демонов. Из какого источника черпали силы все его фантазии? Тот, кто создал эту романтическую вселенную, не принадлежал к типу людей, к которому принадлежал Ланг. Он был из другой породы. Из породы безумцев, поэтов и… убийц?

Как и в прошлый раз, вначале Мартен не нашел в тексте ничего нового, что касалось бы расследования. Ничего, кроме медленно, по капле сочащейся тревоги, из-за которой он покрылся гусиной кожей, услышав шаги за дверью в другом конце квартиры. Видимо, кто-то ошибся этажом, потому что через несколько секунд Сервас услышал, как шаги застучали вниз по лестнице.

На втором романе его внимание заострилось, и он почувствовал тот знакомый озноб, который уже испытал двадцать пять лет назад, штудируя «Первопричастницу», и прошлой ночью, читая «Красное божество». Роман назывался «Укусы». Он был из тех книг, что Мартен только что купил: видимо, уже в магазине его привлекло название. И сразу же, на первых строках, у него снова закружилась голова: «Она лежала на полу в неестественной позе, на боку, словно бежала лежа, а потом вдруг внезапно остановилась. Отекшее лицо невозможно было узнать. Но не из-за этого он с отвращением отскочил назад: вокруг нее шевелился клубок змей».

Сервас взглянул на дату публикации: 2010. О чем это говорило? В очередной раз жизнь – точнее, смерть – имитировала роман Эрика Ланга… В очередной раз фантазии автора сошли со страниц его книги и воплотились в реальной жизни.

Сервас продолжил читать, но больше не нашел ни малейшей связи. Отбросив в сторону этот роман, он взялся за следующий. Тоже ничего. Тогда Мартен принялся лихорадочно рыться в куче книг, лежащей перед ним. У них были кричаще яркие обложки, сразу напомнившие ему карманные издания шестидесятых годов.

Протянув руку, он выудил одну и начал читать по диагонали.

Прежде чем капитан перевернул последнюю страницу, прошло не меньше часа. Но он снова ощутил головокружение, и ему показалось, что температура в комнате упала. Роман под названием «Непокоренная» рассказывал историю двадцатилетней девушки, которая завлекала мужчин, приводила их к себе, флиртовала с ними, но отказывала им, когда дело доходило до логического конца. И так было до тех пор, пока ее не изнасиловали и не убили. Главная героиня, очень красивая блондинка, обожала испытывать силу своей привлекательности на разных мужчинах, но не позволяла им входить, по словам автора, «ни в тело, ни в сердце». Серваса посетило знакомое чувство дурноты, и он подумал о другой юной девственнице, которую не насиловали, а просто взяли и убили.

У него перед глазами возникли два человека. Один, к которому они приходили двадцать пять лет тому назад, – высокомерный и надменный, сама спесь… И другой, которого он увидел два дня назад, – сломленный, раздавленный смертью жены… Какое отношение эти двое имели друг к другу? Тогда, давно, он делал заметки для себя, и его поразило, в каком количестве и с какой частотой появлялись слова «смерть», «ночь», «холод», «безумие», «страх». Были и другие повторы, но появлялись они гораздо реже: «вера», «любовь», «случай». В «Первопричастнице» повторялось слово «троица». Может быть, Амбра, Алиса и Эрик Ланг составляли троицу? Тогда что было основой? Губительная злоба? Любовь?

Мартен отдавал себе отчет, что чем дальше он углубляется в чтение, тем больше его, как в былое время, снова захватывает двойное убийство 1993 года. Две сестрички постепенно выдвигаются на передний план, оставляя позади смерть Амалии. Тогда, в далеком прошлом, они ускользнули от него, а теперь – снова здесь, перед ним, наряженные в свои белые платьица… Пристально смотрят на него и ждут… чего? Что он найдет наконец истинного виновного?

Одновременно Сервас начал распознавать доминирующие линии в творчестве Ланга. И должен был признать за писателем известный талант в воссоздании мрачной атмосферы и в расстановке декораций, будь то лес или песчаная равнина, будь то сумерки, спускающиеся на холм или на развалины старой фермы. Настоящий театр теней, с его неоспоримым колдовским очарованием. Даже если Ланг и прибегал к избитым клише, он умел сдобрить преснятину таким острым соусом, такой сумасшедшинкой, что по страницам начинал гулять свежий ветер. В конечном итоге получался мир, отданный во власть жестокости, убийств и несчастий, но насыщенность, сила и внутренняя логика его воссоздания были неоспоримы.

Под конец ночи, закрыв последнюю книгу, Мартен был уже на грани полного истощения. Он вместе с Лангом и его персонажами прошел по всем клоакам, где подростки падали жертвами передоза; по роскошным квартирам, где дети убивали родителей, чтобы скорее получить наследство; по узким улочкам, где проституткам заступал дорогу жестокий Ангел Искупления; по лесам; по ночным поездам, где кого-то убивали. Побывал и на острове, где члены некой секты предавались ритуальному каннибализму и поеданию фекалий. И почувствовал, что больше в него не влезет ни одной строчки. Все, с него хватит…

Он отодвинул на другой край постели груду книг и вытянулся. Глаза у него закрывались, сон брал свое.

Последней мыслью было: надо связаться с группой бывших сыщиков на пенсии, к которой, как он знал, принадлежал и Лео Ковальский. С группой, которая на общественных началах занималась нераскрытыми исчезновениями людей, в сотрудничестве с Центральным управлением розыска людей, пропавших по неизвестным обстоятельствам.

Было пять часов утра.

12. Суббота

Пропавшая

Наутро Сервас уже ехал по направлению к Тарну, сначала по шоссе A68, потом, после Граньяга – по № 126. От Камбонле-Лавор он съехал с национального шоссе и свернул на дорогу департаментского значения, которая, то поднимаясь, то спускаясь, петляла между холмов. Пейзаж здесь чем-то напоминал тосканский, с его рощицами, средневековыми городками, прозрачным небом и фермами, спокойно несущими вахту на гребнях холмов. Было 9.45 утра 10 февраля.

До Ковальского он дозвонился не сразу. Наконец ему ответил женский голос:

– Подъезжайте часам к десяти, к кофе. Он как раз вернется с прогулки.

Теперь путь Мартена лежал через небольшую заросшую ложбину. Указатель сообщил, что поблизости находится центр верховой езды, которого не было видно. Сервас обогнул какие-то развалины с полуразрушенными стенами, поднялся вверх и пересек широкий и прямой тракт – все, что осталось от старой римской дороги. Потом, после крутого виража, перед ним открылся просторный пейзаж, с замком, стоящим среди деревьев на макушке холма.

Он проехал мимо новой фермы, где его во все горло облаяла собака, и двинулся по посыпанной гравием аллее. Та привела в небольшой лесок, а когда он выехал оттуда, прямо перед ним оказался просторный дом, окруженный террасами. Интересно, каким образом Ковальскому удалось приобрести такую громадину…