Он сунул руку во внутренний карман. Пейджу показалось, что Кора сейчас упадет. И вдруг она зарыдала – судорожно, без слез, содрогаясь всем телом. Генри не мог этого вынести.
– Довольно, – сказал он Смиту. – Ради бога, уходите!
– Убедились? – спросил Най, вставая.
Смит тоже поднялся. Сжимая в руке папку, он остановился у письменного стола, не глядя на Пейджа. На лбу у него выступили капли пота.
– Ну, послушайте, мистер Пейдж. Все это можно сохранить в тайне. Мы будем немы как могила. Все обойдется. Поверьте. Есть же очень простой выход. Я принес соглашение. Честное, и никаких ловушек. – Он неловким движением открыл папку. – Я уверен, что оно вас вполне устроит. В таком случае мы ни словечка не напечатаем об этом неприятном обстоятельстве. Право же, дорогой мистер Пейдж, можно все уладить полюбовно.
– Будьте добры, уйдите все. Я поговорю с вами потом.
Смит положил на стол длинный оранжевый конверт и первым направился к двери. Когда все трое ушли, Пейдж повернулся к Коре. Ему нечего было сказать, абсолютно нечего, слова застревали у него в горле. Она все еще плакала, закрыв локтем лицо и уткнувшись в стену. Он хотел как-то утешить ее и не мог найти ни одного подходящего слова. Первой молчание нарушила она. Все еще пряча лицо, она заговорила сквозь слезы:
– Это правда… правда… то, что они вам говорили. Только, наверное, они вам всего не сказали… о том, как с шестнадцати лет я сама себя содержала, работала в мелких лавчонках. Один раз летом я уехала на неделю отдохнуть в Блэкпул – сколько месяцев мне пришлось копить деньги на эту поездку! Я пошла потанцевать в «Альгамбру». Управляющий увидел меня и предложил работать у них. Я согласилась. Он обходился со мной так ласково, а я была так одинока! Ведь я всю жизнь была одинокой. И от этого очень хотелось кого-нибудь любить. Я не знала, что он женат… сперва-то я не знала. А он меня вовсе и не любил никогда. Подлец он был, и все. Когда он узнал, что я… он озлился на меня дальше некуда. Боялся, как бы это до его жены не дошло. Он сказал, что знает, как все поправить. А мне было все равно – после того, как он меня обругал-то. Я и позволила ему отвести меня туда. Там одна женщина все и сделала. Мне было плохо, так плохо! Я думала, умру… и рада была этому. Она испугалась и привела доктора. Он отправил меня в больницу, а потом все это и началось… – У Коры перехватило дыхание, но она заставила себя продолжать: – В больнице я пролежала два месяца. Горячка у меня была и еще что-то. А когда меня выписали, то тут же забрали в полицию, ведь это их обязанность такая. Они требовали, чтобы я дала показания против той женщины. А она была бедная, без друзей… вроде меня… и не могла я так сделать. На суде это повернули против меня, только судья все равно дал мне только шесть месяцев. Видно, пожалел меня. Страшна я была, наверное, как смерть. В больнице меня остригли, я так исхудала – кожа да кости. А мне было все равно. Хотя бы и закатали меня на весь срок. Совсем все равно. Я как неживая сделалась…
– Не надо, Кора… – Охваченный жалостью, Генри встал и подошел к ней. – Больше ничего не надо говорить.
– Я должна рассказать вам все, даже если это меня убьет. Когда я вышла, благотворительное общество хотело подыскать мне работу в Блэкпуле. Но я только и думала, как бы оттуда выбраться. Было опять лето. Я прочла объявление, что в Скарборо есть работа. И поехала туда. Работа оказалась легкая – продавать пончики в киоске на набережной. Но я все еще была как неживая. Некуда мне было деться. И чувство у меня было такое, будто я уже умерла. Каждый вечер, как закрою в шесть киоск, так и иду гулять в порт. А он всегда сидел там на лавочке. Дэвид то есть. В нем было что-то такое… И как-то раз я не выдержала – подошла к нему и заговорила. – Она снова содрогнулась от рыданий. – Так вот все и началось. Я побоялась рассказать ему о себе. Только сразу увидела, что он тоже… как и я… несчастный. И хотела ему помочь. И ведь я помогла. Я старалась быть хорошей женой. Но если он узнает, тогда всему конец. Что же с нами будет, что с нами будет?
Она в последний раз судорожно всхлипнула и, порывисто повернувшись, шагнула к Генри, словно и теперь, отверженная, потерявшая последнюю надежду, она все еще мучительно мечтала о счастье и искала у него помощи.
– Не плачьте, – сказал он, осторожно обняв ее за плечи. – И ни в коем случае ничего не говорите Дэвиду. Мы что-нибудь придумаем.
– Я же не виновата… так случилось… и все. Мне больше нечего сказать. Но что вы должны думать… вы-то? Вы столько для меня сделали, а я вам так отплатила! Ну как вы не хотите понять… что думать сейчас надо только о вас!
Она вдруг умолкла, поглядела на него безумными глазами и, прежде чем он успел удержать ее, вырвалась и бросилась вон из комнаты.
Генри не пытался ее вернуть. Он тяжело опустился на стул и сжал голову руками, стараясь собраться с мыслями, найти в себе силы встретить этот последний удар. «Тупик, – думал он. – Какой безнадежный тупик!» Гнев и негодование, сначала охватившие его, уже сменились жалостью. Он не винил Кору, но знал, что последствия ее поступка будут роковыми и для него, и для «Северного света».
Машинально он взял документ, который Смит оставил на столе, и рассеянно прочел его. Соглашение никак нельзя было назвать грабительским, оно было составлено самым честным образом. Смит, пытаясь хоть как-то оправдаться в собственных глазах, постарался возможно справедливее оценить имущество обеих газет и их доходы, исходя из цифры тиража за последний год. И все же, хотя с финансовой точки зрения эту сделку можно было бы назвать даже выгодной, Пейдж не обманывался относительно своего положения. У него отнимают «Северный свет». Если он откажется, прошлое и настоящее Коры, история ее жизни, соответствующим образом приукрашенная, появится под огромным заголовком на первой странице «Хроники» и остальных газет Сомервилла по всей стране.
Генри вздрогнул при одной мысли об этих страшных статьях. Как они будут издеваться над ним – поборником просвещения и высокой морали, бывшим мэром, в честь которого город собирается дать банкет, человеком непоколебимой честности и принципиальности, клеймившим коррупцию и разложение. Не пощадят они ни Алису с ее великосветскими замашками, ни Дэвида – обманутого мужа, и даже Дороти получит свою долю – нет, никому из них не удастся избежать страшного испытания. Их вываляют в грязи люди, хорошо набившие на этом руку. Для него это означает конец его деятельности, изгнание из общества. А для Дэвида… Генри было страшно даже подумать об этом: такое потрясение будет для него гибельным, оно снова столкнет его в призрачный, полный кошмаров ад, и второй раз ему уже не спастись.
А Кора? Тяжелее всего придется ей. Сознание того, что она навлекла на них беду, что ей опять предстоит переносить уже пережитые муки и унижение, только теперь в сотни раз усиленные, и что с таким трудом обретенные безопасность, спокойствие и душевный мир утрачены навсегда, – все это, несомненно, сломит ее, разобьет ей сердце. Генри вскочил и начал ходить по комнате. Он не может допустить, чтобы все это обрушилось на нее, на его семью. Придется уступить, придется отказаться от «Северного света». При одной мысли об этом он почувствовал острую боль в груди. Он пытался убедить себя, что поражение просто уязвляет его гордость, порожденную ничем не оправданной привязанностью к газете, столько лет издававшейся его семьей; он внушал себе, что он, Генри Пейдж, – просто нелепый, старомодный идеалист, который публиковал статьи, полные избитых истин, и придавал слишком уж большое значение своей роли провинциального издателя. Но ничто не помогало. Стоило ему вспомнить, какую напряженную борьбу он вел, какую трудную одержал победу, и это лишь для того, чтобы в последнюю минуту у него отняли все, – и кровь бросалась ему в голову. «Северный свет» был его наследием, его детищем, смыслом его жизни.
Подчиняясь какому-то порыву, он прошел по коридору в заднюю комнатушку, где хранились подшивки первых выпусков «Света», и стал наугад снимать их с полок. Вот 1785 год – описание первого перелета Бланшара через Ла-Манш на воздушном шаре, осуществленного в пятницу, несмотря на дурные предчувствия. А вот, десять лет спустя, – первая глава «Века разума» Томаса Пейна. Печатая это произведение в своей газете, Дэниэл Пейдж навлек на себя гонения правительства, которые в конце концов бросили тень на Питта. Вот знаменитый отчет о мятеже в Норе в 1797 году, когда Английский банк приостановил платежи. А вот номер, где помещен очерк Чарльза Лэма, присланный из Маргейта, где он собирал материал о фешенебельном курортном обществе; и еще один очерк – живое и яркое описание знаменитого митинга чартистов. Генри лихорадочно, не обращая внимания на хронологию, проглядывал пожелтевшие листы с выцветшими буквами, каждый из которых отражал какой-то момент истории Англии: Трафальгар, падение Кабула, Балаклава, покушение на королеву Викторию в 1842 году, Наполеоновские войны и страшные карикатуры на корсиканского людоеда, сообщение о смерти Браунинга и его погребении в Вестминстерском аббатстве, война в Южной Африке, сбор пожертвований в пользу солдат, начатый Робертом Пейджем… Нет, он больше не в силах читать. Застонав, Генри сжал ладонями раскалывающиеся от боли виски. «Северный свет» сам был исторической традицией. Нет, он не может уступить его тем, кто неизбежно превратит газету в бульварный листок.
Генри Пейдж резко повернулся и, вновь охваченный решимостью, пошел к себе в кабинет. Он взглянул на часы – половина восьмого: утратив ощущение времени, он потерял почти три часа. Мисс Моффат, вероятно, как всегда, ушла в шесть, не подозревая, что стряслась новая беда. Однако после недолгих поисков он нашел в ящике ее стола железнодорожное расписание. Вечерний поезд в Лондон отходил в семь сорок три. Заезжать домой за чемоданом было некогда. Времени оставалось, только чтобы добраться на такси до вокзала. Он быстро написал мисс Моффат записку, сообщая, что его неожиданно вызвали в Лондон по неотложному делу, и положил ее на чехол пишущей машинки. Потом он позвонил домой, Алисы не оказалось, и он предупредил о своем отъезде Ханну, добавив, что вернется не позже чем через сутки. Затем, надев пальто и шляпу, он вышел из редакции и поспешил на вокзал.
Глава 10
На следующее утро Дэвид, проведя беспокойную ночь, вдруг понял, что больше не в силах выносить напряженное молчание и мучительное притворство – свое и Коры. Надо найти какой-то выход. Уйдя из дому в девять часов под предлогом обычной прогулки, он сел в хедлстонский автобус, который отправлялся из Слидона в половине десятого. Пассажиров было только двое, и, так как они сидели впереди, он устроился на заднем сиденье, чтобы их назойливые взгляды не помешали ему хорошенько обдумать план дальнейших действий.
Сперва надо будет повидаться с отцом. Дэвид старался не показывать своей привязанности к отцу и, преодолевая ощущение собственной неполноценности, нередко держался с ним покровительственно, но вместе с тем в глубине души любил Генри, чувствовал к нему сыновнюю благодарность и, не разделяя многих его воззрений, непоколебимо верил в его доброту и здравый смысл. А сейчас ему больше всего нужны были понимание и хороший совет, и он знал, что найдет у отца и то и другое.
Непрерывная тряска, долгие стоянки в Лейси-Хаммоке и Херст-Грине – казалось, медленному путешествию не будет конца, но вот за дребезжащими, запотевшими стеклами показались туманные очертания Хедлстона, и вскоре древняя колымага, вздрогнув, замерла у своей конечной остановки на площади Виктории.
Мелкий дождь покалывал лицо Дэвида, когда, выйдя из автобуса, он направился к редакции «Северного света». Для него всегда было тяжелым испытанием входить в здание, которое ему предстояло унаследовать и в котором его отец служил своим прекраснодушным идеалам, и обычно он старался избегать этого. Даже и теперь, терзаемый совсем иными опасениями, Дэвид все время, пока поднимался по каменным ступенькам и стучал в дверь кабинета, чувствовал себя незваным пришельцем.
Войдя в комнату, он обнаружил, что в ней никого нет. Затем неожиданно появилась мисс Моффат и поглядела на него с удивлением, которое можно было объяснить только тем, что он был здесь редким гостем.
– Как поживаете, мисс Моффат? – спросил он, а потом, зная, что ей надо объяснять даже то, что совершенно очевидно, прибавил: – Я пришел к отцу.
– Ну конечно, – произнесла она тем шутливо-снисходительным тоном, каким всегда говорила с ним еще с тех пор, как в первый раз увидела его на Хенли-драйв в колясочке. – Но только вашего отца здесь нет.
– А когда он будет?
– Не могу сказать. Он уехал в Лондон.
– В Лондон?
– Вот именно. А зачем, не знаю. Уехал вчера вечером совершенно неожиданно, оставил только записку, что у него там неотложное дело. Наверное, в связи с этой экономической конференцией. – Помолчав, она добавила: – Долго он там не задержится, ведь завтра у вашей матери прием.
Вероятно, он чем-то обнаружил, как сильно расстроило его это непредвиденное обстоятельство, потому что она продолжала всматриваться в него все внимательнее и пристальнее.
– Где ваше пальто? Ну до чего же беззаботен этот малый! Даже зонтика не захватил. Разве вы не заметили, что идет проливной дождь? Вы и так уже насквозь промокли. А волосы… Ну-ка, дайте я приведу вас в порядок.
Пока он стоял, словно пригвожденный к месту, и раздумывал, что же ему делать дальше, она застегнула верхнюю пуговицу его рубашки, смахнула дождевые капли с пиджака и начала приглаживать его волосы.
– Ну вот… так гораздо лучше. Я только что вскипятила чай. Выпейте чашечку. Вчера я угощала вашу жену. Очень милая женщина. Ну, Дэвид, идемте ко мне.
– Нет… нет. – Он заставил себя очнуться. – К сожалению, не могу… благодарю вас. Мне надо идти.
– Постойте, Дэвид… погодите минутку…
Он не останется. Не может остаться. Дэвид повернулся и бросился вниз по лестнице с такой стремительностью, что с разгона перебежал мостовую перед проезжавшим мимо автомобилем. Даже не заметив этого, он пошел дальше, твердо уверенный, что неожиданный и необъяснимый отъезд отца как-то связан с мучительной, страшной тайной, которую он никак не мог отгадать и которая, словно нефтяная пленка, появляющаяся иногда на слидонском взморье, незаметно оскверняла все и вся. Он с трудом взял себя в руки. Что же делать дальше? Отправиться на Хенли-драйв? Но искать совета или объяснения у матери бесполезно. Однако он не может вернуться в Слидон ни с чем, чтобы снова час за часом размышлять в тягостном одиночестве. Есть еще выход. И хотя он знал, как невыносимо труден для него такой шаг, он не колебался – рано или поздно этого все равно не избежать.
Здание страховой компании было совсем близко. Дэвид пересек бульвар и уже через пять минут стоял перед входом, читая указатель. «Хроника» помещалась на третьем этаже. Он вошел не сразу, а принялся расхаживать по тротуару, повторяя про себя то, что намеревался сказать, призывая на помощь все свои душевные и физические силы. Он знал, что теряется в критическую минуту, и твердо решил на этот раз не поддаваться слабости. Однако такая подготовка привела к обратному результату: пока он рисовал себе предстоящую встречу, представляя, какие ему будут нанесены оскорбления и как он на них ответит, в нем стал закипать гнев, горло сжала судорога, во рту пересохло.
Ожидание становилось невыносимым. Он резко и неловко повернулся, кинулся в подъезд, проскочил мимо лифта и, не переводя дыхания, взбежал на третий этаж. На матовом стекле двери сияли золотые буквы: «Хедлстонское отделение „Ежедневной хроники“». Он вошел, не постучав.
Его сразу ошеломила атмосфера бездеятельности и пустоты. Юноша лет семнадцати что-то лениво выстукивал на машинке, сидя за низким столом, поставленным боком у окна, рядом с доской коммутатора. Не узнавая собственного голоса, Дэвид сказал, что хочет видеть Ная. Юноша откинулся и посмотрел на него через плечо:
– Его здесь нет. Он уехал в Тайнкасл… – И, отвечая на недоверчивый взгляд Дэвида, добавил: – Их тут никого нет. Мистер Смит в Моссберне, в главной редакции.
Дэвид никак не мог ему поверить – он уже слишком настроился, что сейчас все выяснит. В конце узкого коридорчика виднелись двери двух остальных комнат, составлявших все помещение хедлстонского отделения «Хроники». Он быстро заглянул в каждую. Никого. Он пошел назад в приемную.
– Когда он вернется? – спросил Дэвид.
– А я откуда знаю? – сердито огрызнулся юноша. – Тут сейчас никакой работы не ведется… то есть почти никакой. Сегодня его, наверное, совсем не будет.
– Совсем не будет, – глухо повторил Дэвид, постоял еще немного и вышел.
На улице он опять остановился в нерешительности, все еще сжимая кулаки, обессиленный горьким разочарованием. Ничего не узнал, ничего не уладил, ничего не добился. Его захлестнуло всепоглощающее ощущение собственной никчемности. Уже наступил час ланча. По тротуару сновали прохожие; люди, подгоняемые дождем, то и дело толкали его, а он все стоял, не зная, на что решиться, и в ушах у него звенело от прилившей к голове крови.
Наконец он медленно побрел к площади Виктории. Оставалось только вернуться в Слидон. Автобус, на этот раз полный, тронулся почти сразу. Дэвид занял свободное место в середине салона, тщетно стараясь совладать с волнами путаных мыслей, которые накатывали на него. Не прошло и нескольких минут, как он уже убедил себя, что все остальные пассажиры не спускают с него глаз, рассматривая его насмешливо или с нескрываемой ненавистью. Он сидел, не поднимая головы, упорно глядя в пол, не в силах вызвать в душе то холодное равнодушие, с каким обычно встречал враждебное внимание толпы. До самого Слидона он так и не сумел побороть охватившее его смятение – наоборот, оно еще усилилось. Приехав в Слидон, он торопливо зашагал к своему коттеджу, но и быстрая ходьба не успокоила его.
Сначала ему показалось, что дома никого нет, но в кухне на плите закипал чайник, а потом он увидел за окном Кору – она гуляла в саду по усыпанной гравием дорожке. Любезная снисходительность, невозмутимая рассеянность, с какими он обычно принимал ее услуги, исчезли под натиском ревности, неуверенности. Кроме того, он видел, что она страдает. Как и в первые дни их знакомства в Скарборо, он чувствовал, что его непреодолимо тянет к ней и что она ему необходима. Он готов был сейчас же подняться в спальню, позвать ее из окна и ласкать, ласкать… Нет, надо успокоиться. Нельзя, чтобы она узнала о царящем в его мыслях смятении, о его бесполезной поездке – он не должен усугублять гнетущую ее тяжесть. Дэвид поднялся в мансарду и сел за свой простой письменный стол. Доктор Ивенс рекомендовал ему для успокоения брать лист бумаги и быстро, не задумываясь, записывать все мысли, теснящиеся в голове. Он схватил ручку, ища избавления.
Боль слишком глубокой любви часто превосходит радость… и страданию можно предаваться с таким же упоением, как и счастью. Я блуждаю в лабиринте, сумрак надвигается на меня, но я не побежден. Я могу справиться с любой трудностью, одолеть любого врага, если воля моя останется сильной. Скоро мы избавимся от этого наваждения. Кора не должна страдать. Я буду ей защитой. А теперь пусть меня охватит покой – глубокий и тихий…
Написав эти строки, он вдруг замер и наклонил голову, словно прислушиваясь. Покой глубокий и тихий.
Что это – звон в ушах, не прекращающийся вот уже столько месяцев, обычно гулкий, как удары колокола, а иногда пронзительный, как свисток? Или он действительно услышал голос, с издевкой повторяющий его слова, едва они успевают родиться в мозгу? Дэвид напряженно прислушался, но ничего не услышал. Однако, как только он опять взял ручку, голос вновь произнес слова, которые он начал записывать: «Когда свет ширится, а мрак отступает…», скандируя их все громче именно в то мгновение, когда они появлялись из-под его пера. Он стал писать медленнее, пытаясь заставить этот голос умолкнуть, но тщетно; тогда он принялся писать с бешеной быстротой, чиркая по всей странице, но голос несся за ним, не отставая, громкий и четкий.
Дэвид отшвырнул ручку, словно она жгла пальцы, и вцепился в край стола, вспоминая строгое внушение, сделанное ему доктором Ивенсом, после того как он впервые признался, что слышит голоса.
– Это только воображение. Так называемая слуховая галлюцинация. Забудьте о ней. Не поддавайтесь ей. Ни на секунду.
Дэвид медленно поднял голову. Вот наконец кончилось. Впрочем, кончилось ли? Он напряженно вслушивался и ждал, надеясь, что ничего не услышит. Но вне связи с тем, что он написал, с этой ручкой, которая лежит на столе, до него донесся зов – тихий и все же ясный, словно проникавший из спальни, расположенной внизу. Мужской голос звал его: «Пейдж… Пейдж… вы здесь?» Потом, содрогнувшись от ужаса, он услышал слова: «Побереги-ка собственную шею, приятель», – и узнал голос Ная.
Дэвид вскочил, словно его подбросило, и изо всех сил заткнул уши, чтобы ничего не слышать.
Все это – воображение, болезненная галлюцинация, расстроенные нервы. Но как он ни боролся, до него снова донеслось снизу – громко, нагло и совсем отчетливо: «Так ты решил свернуть мне шею, Пейдж? Лучше побереги свою собственную, приятель».
Нет, это не галлюцинация. Он больше не сопротивлялся. Открыв дверь, он кинулся вниз по узкой деревянной лестнице в спальню и принялся лихорадочно ее обыскивать – заглянул в оба шкафа, под кровать, пошарил между платьями Коры в гардеробе, осмотрел все уголки.
Никого.
Совсем измученный, он присел на край кровати. Лоб его покрылся липкой испариной. Уж не сходит ли он с ума? И голос, и тот – невидимый – исчезли. Как и прежде, осмотр комнаты, реальные доказательства того, что она пуста, рассеяли галлюцинацию. Он испытывал страшную физическую слабость, но почти пришел в себя.
Глубоко вздохнув, Дэвид поднялся с кровати и, остановившись перед туалетным столиком, начал совсем спокойно приглаживать волосы. Затем увидел в зеркале, что рядом с ним стоит Кора. Вот наконец что-то настоящее в мире теней.
– Я не заметила, как ты вернулся, – сказала она. – Ты сегодня долго гулял.
Глубокая и спокойная ясность, воцарившаяся в его сознании, исключала возможность всякого притворства. Он подошел к ней и нежно сжал ее руку.
– Я ведь не гулял, – сказал он. – Я ездил в Хедлстон, чтобы повидать отца.
– Ты его видел?
Он почувствовал, как она вся напряглась и как это напряжение исчезло, когда он отрицательно покачал головой:
– Отец уехал в Лондон. Совершенно неожиданно.
– В Лондон… – повторила она медленно, и вдруг лицо ее прояснилось, согрелось надеждой – он давно уже не видел ее такой. – Знаешь, Дэвид, я очень рада… Я так доверяю твоему отцу. Не спрашивай меня ни о чем сейчас… только я чувствую, что теперь нам обоим будет хорошо.
Глава 11
В то же утро, но гораздо раньше – говоря точнее, в четверть седьмого, – Генри Пейдж сошел на платформу Паддингтонского вокзала. Его поезд задержался в Йорке, прибыл с опозданием – через пять минут после экспресса из Лидса, – и на стоянке не было такси. Генри пришлось довольно долго ждать в холодном полумраке вокзала, пока не подошла свободная машина. Он не часто бывал в Лондоне, а когда бывал, то всегда останавливался в маленьком отеле «Эсмонд» неподалеку от Британского музея. Ночной портье узнал его, и, хотя у Генри не было багажа, ему без всяких затруднений предоставили номер.
– Могу я сейчас позавтракать? – спросил он.
– К сожалению, мистер Пейдж, кухня начинает работать с семи. Может быть, передать ваш заказ, прежде чем я сменюсь?
– Не надо. Я позвоню, – ответил Генри, подумав, что сперва следует поспать.
Всю дорогу он просидел, скорчившись в углу купе, почти не сомкнув глаз; и теперь, войдя в узкий неуютный номер, слабо освещенный серыми лучами рассвета, скользившими по грязным крышам и покрытым сажей трубам, он, не раздеваясь, лег на кровать и закрыл глаза. Но в его мозгу по-прежнему лихорадочно теснились мысли, и заснуть он не мог. Он просто лежал, не двигаясь, испытывая странное ощущение, будто на кровати лежит кто-то другой, незнакомый, на кого он смотрит со стороны.
В семь часов он позвонил и заказал крепкий кофе, который был ему строжайшим образом запрещен, но без которого он в подобном состоянии обойтись не мог. Кофе принесли очень не скоро, и он, разумеется, оказался обычной жиденькой бурдой. Однако, проглотив три чашки этого кофе и съев ломтик поджаренного хлеба, Генри почувствовал, что немного ожил. Он умылся и отправился в соседнюю парикмахерскую побриться. По привычке купил несколько газет, но только бегло проглядел их, и то лишь поддавшись безрассудному страху, что сообщение о его несчастье уже появилось в печати.
Было еще рано – Сомервилл вряд ли приходит в редакцию раньше десяти, – но Генри больше не мог ждать. Он доехал на автобусе до Стрэнда и пошел по Уайтхоллу в направлении Геркулес-Хауса. У древней реки, которая в это утро медленно, словно устало катила волны под мостами, высились столь не похожие на скромное помещение «Северного света» здания «Утренней газеты», господствовавшие над набережной, – сверкающие фасады из стекла и бетона, холодные, равнодушные, исполненные мощи. В холле, где потолок поддерживали коринфские колонны, а пол был выложен двухцветными мраморными плитками, один из рассыльных в форме осведомился о фамилии Генри, позвонил в приемную и через несколько минут проводил его к лифту-экспрессу. На верхнем этаже, в конце длинного коридора его принял – вернее, перехватил – личный секретарь Сомервилла, молодой человек в коротком пиджаке и полосатых брюках, который, поглядывая на него с вежливой неприязнью, заметил:
– Собственно говоря, мистер Пейдж, вам нужен мистер Грили. К несчастью, он в отпуске. Быть может, вы побеседуете с его заместителем, мистером Чалонером?
– Нет, – твердо ответил Генри. – Я должен увидеться лично с мистером Сомервиллом.
– Понимаю, – задумался секретарь. – Но к сожалению, он утром бывает занят. И собственно говоря, его еще нет. Однако… если вы…
– Я подожду, – сказал Генри.
– В таком случае пройдите сюда, пожалуйста.
Решив непременно увидеться с Сомервиллом, Генри не стал предварительно договариваться о встрече, полагая, что тому будет труднее не принять его, когда он явится без предупреждения.
Он знал, что ему придется ждать, если Сомервилл вообще согласится его принять, – и действительно, долго прождал в маленькой, устланной красным ковром приемной, где стояли кожаные кресла и инкрустированный шкафчик, а на стенах висели картины XVIII века, посвященные охоте. Он сидел там более часа, уставившись невидящими глазами на большое полотно Джона Фернли, изображавшее сбор охотников, и старался припомнить все, что ему было известно о Сомервилле.
В отличие от своих главных соперников, Джохема и Мигхилла, Сомервилл начал карьеру не на задворках Абердина и не в глуши Ольстера, а шел более проторенным путем – окончил Далидж-колледж и Сити-колледж в Лондоне. Какое-то время играл на бирже. Затем он решил заняться издательской деятельностью и купил не пользовавшуюся никакой популярностью «Утреннюю газету», которая вот-вот должна была закрыться. Эта попытка увенчалась блистательным успехом. Благодаря необычайной целеустремленности и редкому умению предугадывать запросы читателей он совершенно преобразил газету. По мере того как росли тираж и прибыли, возрастали его самоуверенность и боевой задор. Предвкушая новые победы, он начал издавать хлесткий еженедельник «Городские новости» и почти сразу же «Воскресный Аргус». Сперва все эти рискованные начинания вполне себя оправдывали. Отведав власти, Сомервилл несколько преждевременно стал разыгрывать из себя крупного газетного магната. Появилась яхта, начались пожертвования на благотворительные цели, и хотя они далеко уступали королевским щедротам Мигхилла, но все же получали гораздо более широкую огласку. Далиджская картинная галерея обогатилась четырьмя полотнами Котмана – они, правда, не шли ни в какое сравнение с уникальным Джорджоне, преподнесенным нации Джохемом, или замечательным собранием картин Каналетто, пожертвованным сэром Итиэлем, но тем не менее являлись хорошим образчиком добротной английской живописи. Затем последовала женитьба на Бланш Джиллифлауэр – племяннице лорда Джохема и любимице всех светских хроникеров.
И тут блестящая карьера впервые омрачилась тенью. Брак оказался неудачным. Генри смутно припомнил рассказ Алисы о том, что через год жена Сомервилла развелась с ним, несколько месяцев позировала для рекламных объявлений, восхваляющих средства для мытья волос и питательные кремы, чуть было не вышла замуж за австрийского барона и, наконец, стала редактором отдела мод в «Глобусе», где и подвизалась до сих пор с огромным успехом, благодаря чему Мигхилл, пользовавшийся услугами светских красавиц, чтобы придать своей газете определенный шик, проникся к ней отеческой привязанностью.
Возбуждающее действие кофе закончилось, и Генри стал впадать в тупое оцепенение, так что, когда молодой секретарь появился вновь и с таинственным видом пригласил его в кабинет, он забыл проглотить две таблетки, которые обязательно собирался принять перед самым разговором.
Сомервилл, одетый в свободный серый костюм с красным галстуком и темно-алой гвоздикой в петлице, сидел за столом и подписывал письма. Когда Пейдж вошел, он продолжал работать и целую минуту не поднимал головы от бумаг. Затем повернулся на вращающемся кресле, привстал и протянул руку. Владелец «Утренней газеты» был невысок, широкоплеч и выглядел старше своих сорока пяти лет. У него была короткая шея и апоплексический цвет лица, который еще больше подчеркивался галстуком, гвоздикой и маленькой, но очень заметной багровой родинкой под левым ухом. Налитые кровью глаза свидетельствовали о повышенном давлении; он держался как очень занятой человек, не выносящий ни глупости, ни неопытности, ни вмешательства в свои дела. Снова опустившись в кресло, он закинул ногу на ногу, оперся на спинку и начал бесцеремонно разглядывать Пейджа.
Генри сел на предложенный ему стул рядом с антикварным письменным столом и подумал, что такой прием не обещает ничего хорошего. Сомервилл, казалось, выжидал, чтобы Пейдж заговорил первым, а затем, словно почувствовав всю затруднительность его положения, сам начал беседу, переходя прямо к делу:
– Жаль, что вы не предупредили меня о своем приезде. Мы могли бы вместе позавтракать. Во всяком случае, разрешите поздравить вас – сражались вы блестяще. Одно время мне казалось, что вы нас побьете. Теперь же, насколько я понимаю, наши разногласия закончились.
– Не совсем. – Генри испытывал мучительную неловкость, ноги его дрожали, но, заговорив, он снова обрел мужество. – Прошло уже почти два года с тех пор, как вы купили «Хронику». Признаюсь, я отнесся к этому враждебно и был предубежден. Вы имели полное право конкурировать со мной, основав в Хедлстоне свою газету. Раз там нет места для нас обоих, жители города должны были выбрать, кому оставаться. Ну, они и выбрали… Я приехал, чтобы просить вас отнестись с уважением к их выбору.
Помолчав, Сомервилл ответил:
– Симпатии публики непостоянны. Положение может измениться за одни сутки. «Хронику» все еще раскупают, и мы намерены ее продавать.
– Нет, – покачал головой Генри. – Будем говорить прямо. Вы попытались заставить меня отказаться от газеты и потерпели неудачу. Ради всего святого, оставьте теперь «Северный свет» в покое!
– Я не вполне вас понимаю, – сказал Сомервилл резко. – После всех усилий, какие мы затратили на Хедлстон, вы просите нас убраться восвояси, поджав хвост?
– Я прошу вас не публиковать определенный материал.
– Не публиковать материал! Мой дорогой сэр, вы меня изумляете. Наш первый принцип, наш моральный долг – никогда ничего не утаивать от читателей.
– Но ведь материал этот не представляет общественного интереса. Дело касается только меня и моей семьи.
– Мне, собственно, дорогой сэр, ничего не известно. Я даже не совсем понимаю, о чем вы говорите. С другой стороны, в Хедлстоне все, что касается вас, несомненно представляет общественный интерес. Я полагаю, что мой тамошний редактор придерживается именно этой точки зрения.
Генри почувствовал, как у него пересохло во рту.
– Речь идет о давно забытой истории, извлечь ее на свет сейчас – значит только причинить страдания многим ни в чем не повинным людям.
– О господи! – воскликнул Сомервилл с неожиданной грубостью. – Ну что вы такое мелете? Мы живем в середине двадцатого столетия. На щепетильности теперь далеко не уедешь. В нашем деле всегда кто-то кому-то набивает шишки. Не могу же я лично просматривать каждое слово, которое попадает в «Хронику». Я вполне полагаюсь на своего редактора и предоставляю ему самому решать подобные дела.
Пейдж не смог скрыть овладевшего им чувства горечи:
– А он, разумеется, собирается предать гласности эту историю, исходя из самых высоконравственных побуждений.
Сомервилл раздраженно дернулся и нетерпеливо взглянул на часы, словно собираясь положить конец разговору.
– Мой дорогой сэр, – сказал он, – с какой стати вы являетесь сюда и начинаете хныкать? Все это не имеет ко мне ровно никакого отношения. Я дал моим служащим в Хедлстоне указание вести газету по их собственному усмотрению и не могу отменять их решений. Ведь совершенно очевидно, что этот материал представляет только местный интерес и вопрос о нем решается местными работниками. А меня, как вы понимаете, это не касается, и я ничего об этом не знаю.
Он просто-напросто умыл руки. Пейдж понял, что, несмотря на свою полную беспринципность, Сомервилл не снисходил до того, чтобы лично копаться в грязи, а предоставлял другим делать это за себя. Пейджа захлестнул темный бешеный гнев. Он спросил с решимостью, от которой нельзя было отмахнуться:
– Зачем вам нужен «Северный свет»?
Сомервилл уже принялся было приводить в порядок бумаги на столе, но тут сразу поднял голову, заподозрив, что вопрос задан неспроста. Неужели этот ничтожный провинциал догадался, какую борьбу ему приходится вести… догадался о неудержимо возрастающих расходах, о лезущей вверх кривой выплат, о деятельности мощных концернов, которые только и думают, как бы с ним покончить? Джохем и Мигхилл собираются слиться… монополия… Флит-стрит уже столько месяцев посмеивается над его неудачной попыткой поглотить «Свет», «Аргус» приносит убытки. «Городские новости» при последнем издыхании… надо расширяться или идти ко дну. Настороженно вглядываясь в Пейджа, он ответил:
– По очень простой причине – мне надо увеличить сбыт.
– Но он и так очень велик. «Утренняя газета» расходится тиражом по меньшей мере в миллион экземпляров.
– При современной конкуренции не идти вперед значит пятиться назад.
– Под «идти вперед» вы подразумеваете увеличение тиража «Газеты» или ее двойника «Хроники»? – Пейдж, забыв о всякой осторожности и твердо решив высказать все, что думает, с трудом перевел дыхание. – В последнем номере «Обозревателя» была помещена статья о состоянии нашей прессы. Вы видели ее?
– «Обозреватель» – превосходный журнал, но я редко читаю его.
– Это подробный и беспристрастный обзор. И его выводы доказывают, что наши газеты, сохраняющие свои принципиальные позиции, старающиеся развивать читателей, вытесняются низкопробными листками… газетами, цель которых – не служение обществу, а получение самой высокой прибыли, газетами, неразборчивее, глупее, вреднее, пошлее которых не сыщешь в целом свете.
Сомервилл, сохраняя невозмутимость, чуть улыбнулся:
– Измышления клеветников. Очень жаль. В конце концов, мы стремимся только угодить массам… создать для них… как бы это выразить… атмосферу успокоения.
– Скармливая им всяческие отбросы?
– Мы даем именно то, чего они хотят.
– Нет. – Пейдж энергично покачал головой. – Человечество вовсе не столь глупо, как вам кажется. Нельзя так легко сбросить со счета наш народ. Он обладает великими качествами: мужеством, жизнерадостностью, сердечностью, юмором. Дело просто в том, что три четверти нашего населения не получают достаточного образования, чтобы противостоять вашим ухищрениям. Я не стану повторять общеизвестные истины. Ваша газета вредоносна даже не потому, что целиком заполнена эротикой, дешевыми сенсациями, не потому, что в ней столько пошлости и глупости. Страшно то, что вы искусственно насаждаете самые вопиющие предрассудки, разжигаете самые низменные страсти, цинично обливая грязью тех, кто пытается противостоять вам. Помните, что сказал Балфур? «Уж лучше я буду продавать беднякам джин, чем отравлять их таким образом». Еще пятьдесят лет обработки вашей ядовитой закваской, и вы низведете массы до состояния полного невежества. Никто лучше вас самих не знает, какое мощное орудие находится в ваших руках. Так почему же вы не обратите его на цели созидания? В наше время страна больше чем когда-либо нуждается в высокопринципиальной прессе, служащей делу просвещения. Мы были великолепны во время войны, когда жили лицом к лицу со смертью. Но теперь наступил упадок – и в политической, и в экономической, и в духовной жизни. Я убежден, что это только временное явление, но мы должны с ним покончить. Если же нет… – Пейдж замолчал, охваченный страшной физической слабостью.
Он понимал, что его речь не произвела на Сомервилла ни малейшего впечатления, и вдруг осознал, какую страшную опасность представляют собой сила и власть, если им не сопутствует в должной мере чувство ответственности. Язык не повиновался ему, во рту пересохло. Он не знал, что сказать дальше. Сомервилл, не сводивший с него жесткого, презрительного взгляда, сразу же воспользовался его растерянностью.
– Мой милый, – сказал он примирительно, – я понимаю ваши чувства. Но меня ждут дела, не будем отвлекаться от главного. Мы предлагаем вам честную и выгодную сделку. Попросту ответьте, согласны вы принять наше предложение или нет. Возможно, – продолжил он, – если вы решите уступить вашу газету, а я в этом не сомневаюсь, то пожелаете остаться в числе ее сотрудников. Ваши передовицы… обладают внушительностью, характерной для начала века.
– Нет, – сказал Пейдж угрюмо. – Не могу. Для меня вопрос стоит так: все или ничего.
– Так, значит, все?
У Генри не было сил поднять голову и взглянуть на него. Он чувствовал, что потерпел полное поражение.
– Я подумаю… Мне нужно несколько часов. Я позвоню вам ближе к вечеру.
– Хорошо. – Сомервилл поднялся. – С нетерпением буду ждать вашего звонка.
Пейдж не помнил, как вышел из кабинета.
На улице моросил мелкий дождь. Генри медленно повернулся и побрел от реки к Виктория-стрит. Слабость его возрастала, и он понял, что должен где-нибудь перекусить и как можно скорее: он почти ничего не ел со вчерашнего полудня. На противоположной стороне он заметил кафе-автомат и уже собирался сойти с тротуара, как вдруг почему-то испугался грохочущего потока мчавшихся машин, и сердце его отчаянно забилось. Задыхаясь, он стоял в нерешительности, сознавая, что не осмелится перейти улицу. Пошатываясь, он двинулся дальше, ища какое-нибудь кафе на этой стороне улицы. На углу Эшли-Гарденс у самого Вестминстерского собора он почувствовал боль. За последние месяцы у него бывали сердечные спазмы, отдававшиеся стреляющей болью в левой руке. Но эта боль была другой – она охватывала всю грудь с такой силой, что казалось, какие-то огромные тиски дробят ребра. Он даже не мог дышать, к горлу подступила томительная тошнота, на лбу выступил холодный пот. Боль была неимоверной, и все-таки в его сознании бился нелепый детский страх: если он сейчас же где-нибудь не присядет, то свалится прямо на тротуаре, привлекая всеобщее внимание. Еле волоча ноги, он дотащился до входа в собор, вошел внутрь и упал на скамью, судорожно пытаясь вздохнуть.
Наконец мучительный спазм начал ослабевать. Генри несколько раз с трудом неглубоко вдохнул, дотянулся до жилетного кармана, раздавил две ампулы, полученные от Барда, и поднес их к носу. Потом проглотил таблетку. Вскоре дышать стало легче, и минут через двадцать он мог приподняться, сесть и опереться на спинку стоящей впереди скамьи. Он чувствовал себя так, словно его побили камнями, но приступ прошел. Ему казалось чудом, что он еще жив.
Собор был пуст, и только перед алтарем неподвижно стояла одетая в черное женщина – возможно, монахиня. В сумраке, царившем в сырых кирпичных стенах собора, поза молящейся чем-то напомнила ему Кору, и к сердцу его прилила теплая волна. Совсем отчетливо, ясно, будто рядом он увидел ее лицо: тревожно нахмуренные брови, чуть запавшие нежные щеки, темные глаза, доверчивые и грустные. Что же… ей не придется больше ни грустить, ни тревожиться, теперь ей ничто не грозит, и она снова будет счастлива и спокойна. Он побежден, но зато у него есть это огромное утешение. Впервые в жизни испытывал он подобное чувство: словно до сих пор он тщетно стремился к недостижимой радости, искал исполнения желаний, стремлений и надежд, которых даже не мог выразить словами, и только теперь нашел удовлетворение – не в блаженстве, а в чем-то, скорее похожем на страдание, и если это было счастье, то горькое счастье. Он уже настолько оправился, что мог встать. Медленно, но твердой походкой он вышел на улицу, доехал до гостиницы на такси и распорядился, чтобы к нему в номер прислали обед. Поев и полчаса отдохнув, он позвонил Сомервиллу. Того не оказалось в редакции, и Генри попросил секретаря передать ему, что он возвращается в Хедлстон вечерним поездом и утром подпишет контракт.
Теперь, когда решительный шаг был сделан, его сознание словно затуманилось, острая боль сменилась тяжелым отупением. Но мысль о Слидоне, как луч, осветила мрак, царивший в его душе, и ему страстно захотелось очутиться там – даже не столько для того, чтобы повидать Дэвида, который ничего не знал о событиях последних дней, сколько для того, чтобы побыть с Корой, милой Корой, успокоить ее, снять тяжесть с ее сердца.
Глава 12
В Хедлстоне, в ту же среду и в тот же самый час, когда Генри ехал в гостиницу, Леонард Най сошел с поезда: он возвращался из Тайнкасла, где с немалым удовольствием и не без пользы провел бо́льшую часть дня. Утром, не подозревая об отъезде Пейджа в Лондон, он уверенно сказал Смиту:
– Вот что, Гарольд… Пейдж наверняка нам нынче позвонит. Так ты сразу отправляйся к нему, умасли его как-нибудь и заставь подписать контракт.
– А ты?
– Попробуй пошевелить мозгами! Тебе же известно, что я действую ему на нервы. Он будет разговаривать только с тобой. А кроме того, мне надо съездить в Тайнкасл.
– Зачем?
– Два деловых визита. Помимо этого, следует подстричься и сделать маникюр.
Несмотря на внешнюю невозмутимость, которой он чрезвычайно гордился, Най почти весь день был как на иголках; теперь, подходя к зданию страховой компании, он вдруг почувствовал, как напряжены его нервы, и, чтобы привести их в порядок, остановился, закурил сигарету, а потом двинулся дальше нарочито ленивой походкой.
Поднявшись в лифте и войдя в коридор третьего этажа, он незаметно для себя ускорил шаг.
– Меня кто-нибудь спрашивал? – задал он Питеру обычный вопрос.
– Мистер Смит несколько раз звонил из Моссберна.
– Соедини-ка меня с ним.
Питер подошел к коммутатору и набрал номер редакции. Ему ответили не сразу. Най смял в пепельнице недокуренную сигарету, закурил новую и несколько раз быстро затянулся. Ожидая соединения, Питер сказал:
– Вас спрашивал посетитель, мистер Най. По-моему, это был молодой мистер Пейдж.
– Он заходил сюда?
– Да, мистер Най. И вид у него был какой-то чудной.
– А у него бывает когда-нибудь другой вид? Позови меня, если этот господин опять явится. Я с ним разделаюсь.
– Хорошо. Алло, алло… Соединили, сэр.
Най взял трубку:
– Смит?.. Это Най… Что-нибудь новое?
– Новое! – донесся голос Смита, полный сдерживаемой ярости. – Сколько угодно… Пейдж вчера уехал в Лондон. Сегодня утром он разговаривал с Сомервиллом. А чем это закончилось, я не знаю. Грили уехал. У Сомервилла заседание в Сити. Я весь день звоню в главную редакцию. Просто нехорошо… что ты бросил меня в такое время. Все идет вверх дном.
Услышав такое неожиданное известие, Най переменился в лице. Он резко спросил:
– И ты не выяснил ничего более определенного?
– Только один Чалонер что-то знал. Пейдж, кажется, обещал дать им ответ сегодня. Чалонер считает, что он согласится, но полной уверенности у него нет. Весь последний час я провисел на телефоне, ожидая какого-нибудь результата. У меня сдают нервы.
Най закусил губу, обозленный и собственным просчетом, и обиженным тоном Смита. Но затевать сейчас ссору было бессмысленно. С полминуты он обдумывал положение, хмуро уставясь в стену.
– Ну так приезжай сюда, – сказал он. – Будем ждать вместе.
По тому, как Смит ухватился за это предложение, Най без труда представил себе, до какого состояния тот дошел.
– Я распоряжусь, чтобы вызов переключили на тебя, Леонард. Не отходи от телефона. Я приеду через двадцать минут.
Най повернулся к Питеру:
– Можешь идти, сегодня ты мне больше не нужен.
Он подождал, пока Питер не скрылся за дверью, потом прошел в свой кабинет и сел на край стола, одолеваемый неприятными мыслями. Смит приехал через полчаса – ему не сразу удалось найти такси, – и, когда он вошел, Най увидел, что его предположение было правильным. Смит не находил себе места от волнения и, судя по багровым пятнам на щеках и «ароматному» дыханию, вынужден был принять некоторые меры, чтобы не сорваться окончательно.
– Все еще ничего? – Он прочел ответ на лице Ная и тяжело упал в кресло, зажав между колен кожаную папку. – Я долго не выдержу.
– Спокойнее, – произнес Леонард.
Однако сам он отнюдь не был спокоен. Нервы его напряглись до предела. Эта история зашла так далеко, что они просто не могли себе позволить потерпеть поражение – его больше уже не заботили ни Сомервилл, ни «Утренняя газета», он знал только, что либо выйдет победителем, либо никогда уже не сможет себя уважать. Они пошли с последнего козыря, карты брошены на стол – все должно закончиться так, как он задумал. И никак иначе!
Оба сидели, прислушиваясь, не позвонит ли телефон. Най взял очередную сигарету – весь день он курил не переставая. Смит нарушил молчание:
– Как по-твоему, Лео, что будет?
– Да заткнись ты, ради бога! – рявкнул Най. – Мы уже столько раз все это обсуждали. Говори о чем-нибудь другом. О погоде… о женщинах… о цыганах-скрипачах… о своем любимом слабительном…
Они помолчали.
– Много успел сделать в Тайнкасле? – спросил Смит смиренно.
– Чертовски много! Обошел все места, где можно получить рекламу, сея добрые семена, повидал Спенсера с бумажной фабрики, заходил в «Эхо» и поговорил с Гаррисоном. Он у них младший редактор, а я с ним знаком по «Воскресным новостям». Каждому я говорил, что все наконец улаживается и мы надеемся прийти с Пейджем к дружескому соглашению. Я держался той версии, что он чуть было не взял над нами верх, но теперь по состоянию здоровья собирается уйти на покой. Можешь мне поверить – я как следует попотел, стремясь внушить им это, но иначе нельзя. Стоит возникнуть хоть каким-нибудь подозрениям о нажиме на Пейджа – и это очень повредит нам, когда мы возьмем газету в свои руки. – Он яростно затянулся. – Вот чем занимался я. А ты?
Смит достал носовой платок и вытер лоб.
– Ну, я весь день висел на телефоне… как уже и говорил. А в промежутках между разговорами… написал Минни длинное письмо с просьбой приехать ко мне сюда. Я отошлю его, если все закончится благополучно. – Вероятно, он заметил насмешливую улыбку Ная, потому что, уныло покачав головой, добавил: – Это вовсе не смешно. Я не умею сходиться с женщинами, как ты. В этом отношении ты ведешь себя просто возмутительно. Ни за что не поверю, что ты весь день в Тайнкасле занимался делами. А я… я страдаю…
Прежде чем он успел что-нибудь прибавить, внезапно зазвонил телефон. Оба вскочили. Первым трубку схватил Най.
– Алло… алло. Да, Най слушает… соединяйте.
Чалонер говорил коротко и ясно. Най посмотрел на Смита, только когда положил трубку. Не менее минуты он молчал с непроницаемым видом, чтобы Смит хорошенько помучился, и только после этого сказал:
– Пейдж возвращается с ночным экспрессом. Он подпишет завтра… как только вернется.
– Слава богу! – Смит опустился в кресло, снова начал рыться в карманах, ища носовой платок, не нашел и вытер мокрую верхнюю губу тыльной стороной ладони. – Ты меня совсем перепугал.
Леонард улыбнулся и положил руку ему на плечо – его радость была так велика, что он даже проникся снисходительным сочувствием к этому дураку, который совсем раскис.
– Тебе надо бы выпить, – сказал он. – Пошли вниз – я угощаю.
– Нет… нет… Я теперь бросил пить… навсегда. Я дал слово.
– Дал слово? Кому это?
Смит заколебался, а потом ответил с некоторым вызовом:
– Я дал обет… только и всего… если Господь пошлет нам удачу.
Най был в таком чудесном настроении, что даже не улыбнулся, услышав об этом договоре с небесами.
– А, брось! – сказал он; настроение у него было действительно чудесное, радость бурлила в нем, как пузырьки в шампанском, и даже Смит его не раздражал. – Надо же нам отпраздновать это событие. Сегодня наш великий день. Не разыгрывай собаку на сене. Повеселимся вместе.
– Ну… – заколебался Смит, и лицо его повеселело: переубедить его не составляло большого труда. – Разве что в последний раз…
Они заперли помещение, спустились в лифте и пошли по Парк-стрит к отелю. Вечер был очень хорош, улицы сухи, в садах пели птицы, воздух был прохладен и ласков. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь ветви буков, еще не сбросивших листву, озаряли улицу и золотили дома. На этот раз Най, против обыкновения, заметил окружающую его красоту. Нет, все-таки Хедлстон не так уж плох, вначале он недооценил этот городок, но теперь готов признать за ним кое-какие достоинства. И очень удобное сообщение с Тайнкаслом, где он втихомолку завел эту приятную интрижку. Настроение его все улучшалось, словно весь город принадлежал ему. Как знать, может, так и будет? Ему осточертело шататься по всему земному шару. В тридцать пять лет он успел утратить юношеский пыл и устал лавировать между острыми углами и ходить по канату от одной работы к другой. Пожалуй, и правда приходит пора, когда человеку следует обзаводиться своим домом. Он почувствовал прилив необычайного великодушия и доброжелательности и начал раздумывать, не уговорить ли тетушку Лиз продать свою лавку и поселиться с ним, чтобы вести хозяйство: брак – это не для него, пусть им наслаждается Смит. И вдруг он представил себе: он – мэр, с цепью на шее, открывает… что?.. ну, скажем, приют для несовершеннолетних преступниц. Он даже услышал свою речь и тут же машинально сочинил на нее пародию: «Леди и джентльмены, друзья, граждане нашего славного городка Хедлстона, достойная цель этого приюта – сделать этих несовершеннолетних преступниц… короче говоря, сделать их совершеннолетними преступницами…» Он чуть было не расхохотался вслух.
Когда они добрались до «Красного льва», Смит вынул из внутреннего кармана свое письмо и аккуратно опустил его в ящик, не забыв посмотреть, когда будет производиться очередная выемка. Письмо было очень пухлое – за последние недели он исписал кипы бумаги. Най подумал, что, не будь его рядом, Смит непременно поцеловал бы конверт. В зале они нашли два свободных кресла у окна.
– Что будем пить?
– Ну, если ты так настаиваешь, – шотландский виски.
Смит по-прежнему не расставался со своей папкой. Теперь он бережно положил ее рядом с собой. Най готов был утверждать, что Смит так и спит с ней.
– Я привез из Моссберна все три экземпляра контракта. Сегодня утром поставил на них печати – с тех пор так и ношу их с собой. Несмотря ни на что, у меня было предчувствие, что он все-таки подпишет, – сказал Смит.
– Подпишет, Гарольд… подпишет.
Они выпили, и Най подал знак официанту подать еще. Тот вместе с виски принес и меню. Леонард заказал обед, распорядившись, чтобы им заморозили бутылку шампанского.
– Знаешь, – заговорил Смит с торжественной серьезностью, – просто чудо, что мы одержали верх, несмотря ни на что. И все-таки я не могу забыть Пейджа… какие у него были глаза… Он мне нравится.
Най в этот день не завтракал, только перекусил в станционном буфете, и виски на пустой желудок окончательно его развеселил. Он сымпровизировал:
– Малютка ПейджНравится вам.Но он еще будетБлагодарен нам.
– Нет, правда, Лео, – Смит смерил своего товарища строгим взглядом, – это не тема для шуток. Я хочу сказать… то есть… если бы дошло до дела, я вряд ли согласился бы на это, хотя бы ты…
– На что – на это?
– На то, чтобы напечатать эту грязь.
– О господи! – Поглядев на своего собеседника, Най отметил про себя, что Смит здорово нахлестался – вероятно, он весь день прикладывался к бутылке, – однако от этого его попытка выгородить себя не становилась менее тошнотворной. – А ты до сих пор еще не заметил, что мы только этим и живем… грязь… сенсации… убийства… внезапная смерть? Это то же самое, что кормить зверей в зоологическом саду. Мы должны подавать мясо – сырое, кровавое, с душком. Разве ты в своей праведной жизни никогда не слышал, как кричат мальчишки-газетчики: «Жуткое убийство в Холлоуэй… Девушка изнасилована и задушена»? Это и есть сенсация, друг мой. «Провалиться мне на этом месте, ка-ак ему вмажут! А потом ей!»
– И все-таки, – Смит осовело заморгал, – Пейдж в одном прав. Необходимо повысить эт… эт… ик!.. прошу прощения, этические требования к журналистике.
– А как?
– Создать какую-нибудь контрольную комиссию.
– Нельзя контролировать свободу печати, пока у нас демократия. Черт побери, ведь это та же цензура! А если читатели против того, что мы им предлагаем, какого черта они покупают нашу газету?! Нас с тобой ведь совсем не интересует, хорошо ли позавтракал осужденный перед казнью!
– Ужасно, Леонард, ужасно. Это доказывает мою правоту. Мы должны… учить массы.
– И вылететь в трубу? Брось молоть чушь! В наши дни людям нужна ежедневная доза опиума, иначе в этом проклятом мире, который так или иначе разлетится вдребезги, будет слишком трудно жить. Мы и есть настоящие человеколюбцы, а не эти никчемные просветители, вроде твоего приятеля Пейджа.
– Ладно, Леонард. Чего тут обижаться? Я ведь только рад, что оказался на стороне деловых людей. Ты меня знаешь. Я умею чувствовать… глубоко. Ну, ты понимаешь. Я глубоко чувствую… люблю свою жену… я человек семейный. От твоей работы у меня бы сердце разорвалось.
– А, иди ты! – сказал Най. – В такой игре сердце иметь вообще не положено. Меня этому давно научили. Когда я еще был молодым репортером, зеленым и наивным – если этому можно поверить, – и работал у Мигхилла, мне поручили писать о профессионале-парашютисте, молодом австрийце Руди Шермане, человеке-орле, как его прозвали. Мигхилл финансировал его аттракцион, Шерман гастролировал по деревенским ярмаркам, а я ездил вместе с ним. Он был такой простой парень, белокурый, ясноглазый… жена у него была очень милая и ребенок… смел он был, как черт, – трюки проделывал один опаснее другого. Я к нему привязался – в те дни я еще умел привязываться к людям – и снимал его, и писал о нем, так что сделал ему неплохую рекламу. Я знал, какое это рискованное дело, и все уговаривал его бросить, пока он еще цел. И жена его тоже уговаривала. А он только улыбался и качал головой. Он все хотел заработать достаточно, чтобы купить ферму где-нибудь в Тироле, уток, кур и корову, совсем простой был парень. Ну и в один прекрасный день это случилось. Руди прыгнул с высоты десять тысяч футов, пустил дымовую ракету, деревенские олухи внизу на поле заахали и заохали, а он стал планировать. Но что-то пошло не так. И он камнем полетел вниз. Дернул за кольцо, а парашют не раскрылся. Я видел, как он тянул перепутанные стропы. Ничего не получилось. А до земли оставалось полторы тысячи футов. Он дернул за кольцо запасного парашюта, отчаянно дернул, но и второй запутался. Вернее, раскрылся, но недостаточно. Руди ударился оземь всего в тридцати футах от меня – с жутким таким глухим стуком. Когда я его приподнял, он был еще жив – но и только. Никогда не забуду, как он на меня посмотрел. Умер он через несколько секунд на моих руках. В те дни я еще умел что-то чувствовать. Смешно, конечно, сейчас вспоминать об этом, но, поверишь, я плакал, как ребенок. Не помню, как я добрался до телефона. Звоню своему редактору, а меня всего трясет. И знаешь, что сказал этот сукин сын? «Чудесно, – сказал он, – займем под него всю первую полосу. Даю вам столько строк, сколько сможете написать, и помните – побольше фотографий. Непременно снимите труп поэффектнее». – Най поглядел на Смита и медленно допил стакан. – Вот тогда-то я и потерял свою журналистскую невинность. Куда провалился этот официант? Выпьем еще, а потом будем есть.
Глава 13
В конце концов стук в дверь все-таки разбудил Смита. Смутно, как бы сквозь пелену сна, он услышал голос коридорного:
– Половина восьмого, мистер Смит. Вы просили разбудить вас, сэр.
Смит с трудом открыл глаза и тотчас снова их закрыл. Пробивавшийся сквозь ставни свет резанул по ним, словно ножом. Липкие губы плотно склеились, в голове стучало. Однако он с трудом промычал:
– Слышу.
– Да, сэр. Горячая вода – за дверью, и ваши ботинки тоже. Погода очень хорошая.
Когда коридорный ушел, Смит некоторое время лежал, прикрыв лицо рукой и глубоко раскаиваясь, что накануне поддался уговорам Ная и согласился отпраздновать завершение дела. Он не помнил, сколько они выпили, но, судя по его самочувствию, явно больше, чем следовало. Всякий раз, как он поддавался искушению, самым неприятным бывало пробуждение на следующее утро – и не только из-за головной боли и противного вкуса во рту, хотя и этого было вполне достаточно, так как он плохо переносил алкоголь, но главное – из-за мучительного раскаяния, заставлявшего его называть себя слабовольным дураком.
На сей раз он, с трудом открыв глаза, почувствовал себя особенно скверно. «Это все шампанское», – с содроганием подумал он, стараясь преодолеть одышку. Но все-таки у него есть некоторое оправдание. Последние дни были слишком напряженными, неопределенность была уж очень мучительна, и ему пришлось прибегнуть к этому средству, чтобы не сорваться. Но теперь все улажено, и он клянется, что больше никогда в жизни не возьмет в рот ни капли спиртного.
Он соскользнул с кровати, надел халат и позвонил, чтобы ему принесли чай. Когда вошла горничная с подносом, она поглядела на него как-то странно, хотя, может быть, ему это просто почудилось, потому что в глазах у него все еще стоял туман. К горничной, развязной и кокетливой девчонке, он относился с неодобрением: не раз ему приходилось слышать, как она хихикала с Наем в его комнате. Горничная отдернула занавеси, и ему показалось, что она хочет что-то сказать, но он не обратил на это внимания. После чая ему полегчало, но, когда он встал, оказалось, что ноги его плохо держат, и он, подойдя к комоду, где на всякий случай хранил бутылку шотландского виски, основательно отхлебнул из нее, чтобы привести нервы в порядок. «Это уж решительно в самый последний раз», – сказал он себе.
Одевался он медленнее обычного – вещи были разбросаны по всей комнате, а эластичные чулки он натянул лишь с большим трудом. Смит, страдавший варикозным расширением вен, стыдился этого и никогда не говорил о своей болезни, но каждый раз после попоек вены страшно вздувались. Все же в половине девятого он закончил свой туалет и, собираясь идти завтракать, заглянул к Наю. Как он и думал, Леонард еще спал. Хотя Смит потряс его за плечо, тот так и не проснулся. Накануне он был очень невоздержан, и к тому же циничен – Смит никак не мог этого одобрить. Он оставил Ная и спустился в ресторан. В зале, где подавали завтрак, он заказал овсяную кашу и копченую рыбу. Собственно говоря, он не был голоден. Несмотря на полоскание, во рту у него по-прежнему сохранялся противный вкус помоев, но ему хотелось чего-нибудь острого. Хотя в отеле кормили хорошо, ему надоела ресторанная еда. Он не раз подумывал, не снять ли квартиру, там ему было бы удобнее, но так как он был один, без Минни, и не знал, когда они наконец договорятся с Пейджем, то все никак не мог решиться покинуть отель. Теперь, однако, он снимет хороший дом с садом и теплицей, где можно будет выращивать помидоры, и, пожалуй, даже со сторожкой у ворот. Минни это обязательно понравится. Он подыщет что-нибудь по-настоящему приличное, на Хенли-драйв например, – он съездит туда на будущей неделе. Как знать – вдруг Пейдж надумает переехать куда-нибудь и сдаст свой дом? Мысль о том, что он станет обитателем дома на Хенли-драйв, немного разогнала уныние Смита и подняла настроение.
Официант принес рыбу и, как всегда, положил на стол утренние газеты. Смит обычно проглядывал их, прежде чем отправиться в редакцию. Но на этот раз он был слишком занят обдумыванием предстоящих дел, чтобы интересоваться газетными новостями. Пейдж собирался вернуться с ночным экспрессом – значит, он устанет и, вероятно, захочет поспать часок-другой, так что не стоит тревожить его слишком рано. Он предложит Пейджу встретиться в одиннадцать – это, наверное, будет ему удобно. Все документы готовы и в полном порядке, но, разумеется, они составлены совсем иначе, чем те, которые он привез с собою два года назад. Если бы только Пейдж тогда согласился, подумал Смит угрюмо, какой борьбы, вражды и горя, не говоря уже о расходах, удалось бы избежать и той и другой стороне!
Подумав о Пейдже, он опять расстроился.
Нельзя сказать, чтобы предстоящее свидание было ему приятно. Лучше всего скрыть свои чувства. Надо держаться по-деловому – в столь щекотливой ситуации так будет лучше и для него, и для Пейджа… скорее все закончится. Хорошо бы выпить чего-нибудь крепкого, и при данных обстоятельствах это было бы вполне оправданно. Он уже собирался уходить, когда к его столику снова подошел официант Джордж.
– Довольны завтраком, сэр?
– Да, – ответил Смит.
Почтительный и услужливый Джордж ему нравился, но он любил поговорить, а Смиту сейчас было не до болтовни.
– Не желаете ли еще рыбы?
– Нет, спасибо.
Смит уже приподнялся, но вдруг заметил, что Джордж искоса поглядывает на него, и почему-то вспомнил, как утром посматривала на него горничная. Официант, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, неожиданно сказал:
– Вы читали сегодняшний «Глобус», сэр?
«Глобус», газету Мигхилла, Смит обычно просматривал не очень внимательно, но ее всегда клали на столик вместе с другими, и сейчас, взглянув на газеты, он заметил, что она лежит сверху и кто-то – очевидно, Джордж – сложил ее так, чтобы видна была заметка в два столбца на последней полосе. Он взял ее и тут же, словно оглушенный ударом молота по голове, чуть не уронил на пол. Потрясенный, не веря собственным глазам, он уставился на заголовок:
БЫВШАЯ ПРЕСТУПНИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ПУТЬ ДОБРОДЕТЕЛИ.
Первые строчки плясали перед его глазами, сливаясь в путаный клубок.
Кору Пейдж, которую в 1954 году, когда она была еще Корой Бейтс, признали виновной в совершении уголовного преступления, случайно встретил наш корреспондент в Северных графствах – тот самый корреспондент, который присутствовал в суде, когда она была приговорена к шести месяцам тюремного заключения…
Смит испуганно пробежал глазами столбцы, к горлу подступила тошнота. Ничего не было упущено. Заметка рассказывала о моральном возрождении примерно так же, как собирался писать Най: каждый факт, каждая позорящая подробность подавались наиболее уничтожающим образом – казалось, автором заметки был Леонард.
Смит встал. Не замечая Джорджа, что-то говорившего ему, он кинулся в комнату Ная.
Леонард уже проснулся и стоял полуодетый перед зеркалом с электрической бритвой в руке.
– Прочти это, – сказал Смит. – Скорее!
Най злобно поглядел на него, вложив в этот взгляд все охватившее его с утра раздражение, но тон Смита заставил его все-таки отложить бритву. Взяв «Глобус», он присел на край кровати. Смит не мог больше сдерживаться.
– Это все Хейнс! – воскликнул он. – Он сам воспользовался этим материалом.
– Да замолчи же! – Най побледнел; измятая фуфайка, обвисшие кальсоны, полувыбритое лицо придавали ему нелепый, карикатурный вид; он прижал кулак ко лбу. – Дай подумать.
– Зачем понадобилось Хейнсу…
– Ты что, не понимаешь? Дело не в Хейнсе. У него хватило ума только на то, чтобы довести всю историю до сведения своей главной редакции. За этим стоит сам Мигхилл. Он знает, как Вернон заинтересован в этом деле. Он разгадал наш ход и позаботился подложить нам свинью. – Най крепко закусил губу. – Почему я об этом не подумал? Последнему дураку ясно, что он выбил почву у нас из-под ног. Который час?
– Начало десятого.
– Надо торопиться. – Най лихорадочно засуетился; одеваясь, он скороговоркой бросал отрывочные фразы: – Если Пейдж увидит заметку прежде, чем подпишет, с нами кончено. Но скорее всего, он не увидит. Ночной экспресс прибывает в пять тридцать… Газет в это время еще не было. Он почти наверняка поехал прямо домой. Теперь слушай меня. Бери бумаги и на такси отправляйся к нему. Я уверен, что он дома. Сыграй в любезность. Утверждай, что хочешь облегчить ему эту трудную минуту, что лучше обойтись без лишних свидетелей, ну и так далее. Заставь его подписать. Слышишь, что я говорю? Если он не подпишет – нам конец. Если его не окажется дома, звони мне в редакцию.
Смит бросился в свою комнату, схватил папку и сбежал по лестнице. Утром обычно бывало трудно найти такси, но ему повезло: как раз когда он проходил через вращающиеся двери, одна из древних хедлстонских машин, дребезжа, подвезла к отелю какого-то пассажира. Шофер принялся вытаскивать багаж – очевидно, образчики товаров, – и Смит места себе не находил от нетерпения. Однако через четыре минуты он уже катил к Хенли-драйв. Пока такси лавировало в потоке машин в Милмаркете, Смит заметил, что на газетном киоске висит гораздо больше желтых афишек «Глобуса», чем обычно. Он подумал: сегодня они наводнят город этим номером газеты. Надо как можно скорее найти Пейджа.
Немедленно! Мысль, что в последнюю минуту их план может провалиться, что его мечты никогда не сбудутся, приводила Смита в отчаяние, и он изо всей силы уперся в перегородку, словно стараясь подтолкнуть вперед старую машину.
Однако судьба, казалось, была на его стороне. Когда он подъехал к дому Пейджа, не было еще и половины десятого. Он вышел из такси ярдах в пятидесяти от ворот и велел шоферу подождать. Поправив шляпу, которая от толчка машины сбилась набок, и сунув папку под мышку, он вошел в калитку, стараясь сделать вид, что не спешит, но тут же путь ему преградили рабочие, которые натягивали большой полосатый тент над газоном перед домом. Секунду Смит стоял, широко раскрыв глаза и ничего не понимая, а потом вдруг сообразил, что идет подготовка к приему, к торжественному обеду на свежем воздухе, о котором он что-то слышал, и проникся новой надеждой – дом как будто жил нормальной жизнью. Наружная дверь была открыта, и он уже собирался подняться на крыльцо и позвонить, как вдруг из-за угла вышла какая-то женщина. Он сразу узнал миссис Пейдж. На ней была соломенная шляпа с широкими полями, затенявшая лицо, а в руках она несла корзину, полную цветов. По ее снисходительной, но довольно любезной улыбке он сразу понял, что она еще ничего не знает.
– Доброе утро, – начала она, прежде чем он успел заговорить. – Вам пришлось долго ждать?
– Нет… совсем нет… – пробормотал он.
– Я, как видите, срезала хризантемы. Не правда ли, они прелестны? Я поставлю их под тентом. Ведь вы знаете, сегодня у нас большой день. Надеюсь, погода не испортится. – Она взглянула на небо. – Как вам кажется?
– Я думаю… я надеюсь, что она не испортится. Дело в том, миссис Пейдж…
Неправильно истолковав его смущение, Алиса улыбнулась ему многозначительно и чуть лукаво:
– Я, кажется, не догадалась послать вам приглашение… Но может быть… то есть если вы захотите прийти…
– Миссис Пейдж…
– Ведь ни о какой враждебности нет и речи… по крайней мере с нашей стороны. Мне, как вам известно, даже нравилась ваша газета. Особенно вначале, когда Дороти выиграла приз. И раз вы уезжаете, было бы очень приятно, если бы вы и мистер… если бы вы оба присоединились к нам и к нашим друзьям сегодня. Видите ли…
Рид Томас Майн
Спасенный поезд
Томас Майн Рид
Спасенный поезд
Это было давно, в октябре 1847 года.
Стивен Отто служил телеграфистом в одном глухом городке, лежавшем на линии Гранд-Франкской железной дороги в Канаде. Городок назывался Натанвилль и отличался обилием кабаков и притонов. Здесь было полно пьяниц, воров и разбойников. Редкий день проходил без какого-нибудь скандала или воровства, а порой случались и убийства.
В этом скверном городишке была тем не менее и школа, которой заведовала молоденькая учительница, белокурая и голубоглазая.
Стивен Отто увидел ее и полюбил. Девушка ответила ему взаимностью. В июле они обвенчались и поселились в маленьком коттедже, в четверти мили от телеграфного бюро.
У Стивена Отто не было помощника, и потому он почти все время проводил на службе, куда жена приносила ему и завтрак и обед.
Телеграфная контора, в которой работал Стивен, состояла из двух комнат: в первой стоял аппарат Морзе, а вторая служила столовой. Алиса - так звали жену Стивена Отто - поставила в этой комнате для мужа стол, умывальник, повесила зеркало и прибила к стене несколько полок для посуды. Прибавлю, как не лишнюю подробность, что помещение это находилось на втором этаже деревянного домика, стоявшего поодаль от других домов Натанвилля.