«Арестантов ведут! Арестантов...» — визгливо, хором кричали сгрудившиеся по сторонам мальчишки.

Тут же рядом по тротуару, провожая Ванюшку на каторгу, шли дед, бабушка, мать, отец. Тут же среди взрослых вертелась Фроська с братишкой на руках. Жалостливыми, полными слез глазами смотрела на Ванюшку Катюшка.

Ванюшке стало так горько и обидно за свою так нелепо загубленную жизнь, что он еще пуще залился слезами и... проснулся. В комнате было уже светло. Сияло солнце. Наступил день, новый, может быть, последний в его жизни.

Неохотно спустился Ванюшка на двор. Если бы не вчерашняя жеребьевка, он и не показался бы там. Не хотелось видеть ни Сереги Копейки, который уже посматривал на него, как на своего подчиненного, ни Цветка с его постоянными каверзами. Даже с Фроськой не было у Ванюшки никакого желания разговаривать. Более коварного и непостоянного человека Ванюшка еще не встречал за всю свою жизнь.

Царь ходил по двору и воинственно чмокал губами, засучив рукава полосатой тельняшки. Означало это, что он готов к бою и жаждет мести. Вокруг Царя крутились адъютанты, то и дело наведывались разведчики и что-то таинственно докладывали ему. Все ожидали Черта. Увидав Ванюшку. Царь пальцем поманил его к себе.

— С-смотри не робей! — предупредил он. — Т-так и выложи ему: бить, мол, будем смертным боем.

— Ладно, — мрачно отозвался Ванюшка, не расположенный к какой-либо беседе. Мучила его обида на Фроську. Жизнь становилась все более немилой.

А Фроська ходила вокруг Царя лисой и что-то мурлыкала-напевала про себя. Искоса Ванюшка поглядывал на нее. Никогда раньше Фроська не казалась ему такой красивой, как теперь. Все во Фроське сегодня нравилось Ванюшке: и длинная юбка, в которой Буян казалась взрослой барышней, и розовая в цветочках кофточка, и красные, как капельки крови, камушки в сережках на ушах, и разрумянившиеся щеки. «Свеклой, что ли, натерла?» — подозрительно думал он.

Как и следовало ожидать, Серега Копейка не позабыл подойти к Ванюшке и с деловым видом осведомиться:

— Принес?

— Отдам! — кратко буркнул Ванюшка, хорошо помня, что законный срок у него еще не вышел. — Я же сказал тебе: принесу.

— Долго не тяни, хмырь! — многозначительно предупредил Копейка, расстегивая жилетку и освобождая от каких-то железок верхний карман, очевидно для Ванюшкиного долга.

— Ты мне молитву-то не читай, я в школе учусь, — окончательно рассердился Ванюшка, провожая Копейку черствым взглядом.

— Что, Копейка теребит? — поинтересовался у Ванюшки Цветок и тут же предупредил: — Он настырный, зажилишь, с тебя шкуру спустит. А я, ей-ей, не отдал бы. — Глядел Цветок на Ванюшку своими загадочными глазами так, словно побратался или дал слово дружить. — А ты, Чайник, не трусь. Прямо отрежь ему: не буду платить, и все. Пятак-то у Копейки щербатый... Ну, поколотит раз-другой и позабудет. Ты и так как Кощей стал...

— Отстань! — попросил Ванюшка, совершенно не расположенный вести разговор. За последние дни он осунулся и пожелтел.

— Хочешь, научу? — по-прежнему дружелюбно спросил Цветок. Он опустил плечи, надулся, как мыльный пузырь, и выпятил грудь. — Смотри, не пузо, а барабан. — Цветок постучал себя кулаком по животу, наглядно показывая, как нужно дышать и увертываться, когда бьют. — Хочешь, я попробую? — по-товарищески предложил он Ванюшке, сжимая кулак. — Вот увидишь, терпеть можно.

— Отстань! — уже угрожающе крикнул Ванюшка.

Цветок, обиженно пожав плечами, отошел, снова оставив Ванюшку в мучительном раздумье.

Вечером, как и обычно, в чайной «Огонек» было людно и шумно. Играл электрический оркестрион. Топал ногами и улыбался Михель. Но мундштук у него пустовал. Будь в хорошем настроении, Ванюшка позаботился бы о своем друге — деревянном человечке. Но теперь у него просто не поднимались руки на какое-либо дело.

«Неужели это Терентий окурки вытаскивает у Михеля? — думал Ванюшка. — Не хватает денег на папиросы, курил бы махорку». Грустно посмотрев на Михеля, Ванюшка по своей привычке прислушался к негромкой, но внятной беседе за ближайшим столом. Интересные разговоры он любил слушать.

— Козырной туз? — с таинственным видом спрашивал мясистый усатый мужчина в сером костюме-тройке и в светлой рубашке-фантазии с зеленым шнурком у воротника.

— Точно-с! — подобострастно отвечал ему тряпичник Младенец, поглаживая свою блестящую, без единого волоска голову и моргая больными глазами.

Они сидели вдвоем за столиком и, как заметил Ванюшка, не столько пили чай, сколько наблюдали за посетителями.

— Засекешь! — приказал усатый. — Видишь, по своей масти кого-то поджидает.

— Слушаюсь.

Ванюшке понравилось, что эти взрослые люди разговаривали, как мальчишки-скобари на дворе, — иносказательно и по-своему. Они словно играли, задавая нелепые вопросы.

— Смотри не спугни! — предупредил усач. — Птичка-невеличка, а пискнуть может.

— Соловьем на дворе поет, — подтвердил Младенец.

— Видишь, шестерка подсела к нему, знаешь? Тоже наш... здешний.

Приглядевшись, Ванюшка понял, что ведут они разговор про Максимова и Володю Коршунова из шестого подъезда.

— Семья у тебя большая? — продолжал допрашивать усач.

— Четверых воспитываю.

«Врешь! — подумал Ванюшка. — Никого у тебя нет. Живешь ты в одном подъезде со мной и снимаешь угол на шестом этаже».

— Осилишь и пятого. Понял?

Трудновато. — Собеседник усача замялся, потер ладонь о ладонь, рукою вытер рот.

— Поможем, — обнадежил его усач, залпом выпивая остывший стакан чаю. — Хозяин! Пачку «Ю-ю», — крикнул он стоявшему за буфетом Дерюгину.

К удивлению Ванюшки, не дожидаясь полового, Дерюгин сам подбежал к усатому и положил на стол не желтую коробку «Ю-ю», а зеленую «Зефир» стоимостью, как это отлично знал Ванюшка, в два раза дороже. Усач указал глазами Дерюгину на своего собеседника.

— По потребности... в кредит на красненькую. Потом рассчитаемся.

— Хорошо-с! — быстро согласился Дерюгин и, не получив с усача деньги, вернулся обратно за буфет.

Усач самодовольно погладил свои усы.

— Доволен? — спросил он. — Лови, рыбак, рыбку, авось и клюнет.

Расплатившись с половым, усач ушел. Терентий сразу же подсел к Младенцу.

— Ивашка! — Терентий подозвал к себе Ванюшку. — Для удовольствия жизни угости Михеля. — Терентий вынул из пачки «Богатыря» папиросу, предложил Младенцу, другую протянул Ванюшке.

«Пьяный, что ли?» — подумал Ванюшка. Кряхтя и хмурясь, полез на стул возле оркестриона выполнять просьбу Терентия.

«Тоже... зубы заговаривает», — думал он, видя, как Терентий дружелюбно хлопает по плечу Младенца, о чем-то оживленно разговаривая.

Вернувшись на кухню, Ванюшка невольно попятился назад. В углу у окна сидел за столом Черт и, мирно прихлебывая борщ, дружелюбно разговаривал с дедом.

Ванюшка стороной обошел его и устроился подальше у буфета. Разыскивать Царя в столь позднее время он не решился.

ПРЕДСКАЗАНИЕ ЦЫГАНКИ

На другой день Черт появился во дворе. Сразу же заработали беспроволочные телеграфы-осведомители, разнося волнующую весть по всему огромному двору.

— Пришел! Пришел! — слышалось у всех подъездов.

Когда до Царя дошла эта весть, а он в это время сидел на задворках, Черта уже надежно остерегали со всех сторон добровольцы конвоиры.

Расположившись на каменных плитах у забора, он курил, хмуро, с какой-то грустью в опухших глазах поглядывая на окружающих. Был он трезв, но, видно, его угнетали мрачные мысли. Вначале Черт ничего не замечал, но когда скобари начали окружать его, приближаясь полукругом все ближе и ближе, Черт приподнял свою лохматую голову, удивленно повел опухшими очами и рыкнул:

— Херувимы! Чего хотите?

Разношерстная толпа оборванцев скобарей брызнула от него, как от огня, сразу стушевавшись.

— Мы так... мы ничего... — промямлил Копейка, тоже отступая и застегивая жилетку.

Посовещавшись в сторонке, ребята снова двинулись к Черту.

— Иди! — подталкивали они сзади Ванюшку.

Ванюшка приблизился к Черту. В последнюю минуту решимость стала ему изменять, но усердные помощники продолжали подталкивать его все ближе и ближе. За ним шел и Царь с камнем в руке. И в тот момент, когда Ванюшке надлежало раскрыть рот и произнести общественный приговор, произошло совершенно непредвиденное событие.

За полчаса перед этим на дворе появилась пожилая цыганка. В цветистой, до земли юбке, с полураспущенными на груди седыми космами, в которых, позвякивая, блестели серебряные четвертаки и двугривенные, она легкой, приплясывающей походкой обошла все подъезды дома и приблизилась к Черту.

— Давай погадаю, красавчик! — крикливо затараторила она. — Свою судьбу узнаешь, счастлив будешь, богат будешь.

Черт удивленно вскинулся на нее, хотел снова приподняться и вдруг неожиданно простер руку на стоявшего впереди Ванюшку.

— Херувиму погадай!

— А ты, господин хороший, заплатишь? — усомнилась цыганка, только теперь как следует рассмотрев подслеповатыми глазами грузчика.

— Заплачу! — пророкотал Черт, звякнув в кармане мелочью.

Это успокоило цыганку.

— Твой сынок?

Не успел Ванюшка опомниться, как цыганка цепко схватила его за руку, дернув к себе.

Вокруг сгрудилась толпа. Ребята, в том числе и Царь, с недоумением смотрели на Ванюшку, цыганку и Черта.

— Красавчик ты писаный! Ангельская душа, — льстиво затараторила цыганка, — ждет тебя судьба богатая и веселая. Будешь ты жить в тепле и сытости. Поедешь в дальние страны, за моря-океаны. Будет у тебя черноокая суженая... — Цыганка, захлебываясь и качая головой, не выпускала из своих смуглых сухих рук Ванюшкину руку и быстро что-то говорила.

Тот стоял, моргая глазами, навострив уши. Он не видел ни ребят, ни Черта. Видел он только цыганку, ее глаза, холодные, колючие. Неизвестно, сколько бы времени еще тараторила цыганка, если бы Черт не приподнялся с места и коротко не приказал цыганке:

— Изыди!

Цыганка сразу выпустила руку Ванюшки и недоумевающе обернулась к Черту. В толпе ахнули от удивления, когда Черт, порывшись в кармане, бросил цыганке несколько медяков.

— Заплатил! За Ваньку Чайника заплатил! — волной пронеслось среди возбужденных скобарей.

Но цыганке показалось мало.

— Посеребри, господин хороший! Тебе тоже погадаю, — навязчиво сунулась она к грузчику.

Глаза у Черта дико сверкнули.

— Изыди! — оглушительно рявкнул он, вытягиваясь во весь свой громадный рост.

Толпа шарахнулась назад. Дальше последовала обычная, знакомая всем скобарям картина: потащил Черт со двора перепуганную насмерть цыганку и гудел на весь Скобской дворец, на всю улицу, обличая цыганку во всех житейских грехах. За цыганкой и Чертом следовала шумная толпа ребят и взрослых. Ребята кричали, свистели, ревели... Выпроводив цыганку со двора, Черт обратно не вернулся. Ванюшка тоже исчез.

Примчавшись со всех ног в чайную, Ванюшка долго вертелся перед овальным зеркалом в тяжелой дубовой раме, испытующе разглядывая себя. Голова кружилась от таинственных слов цыганки. А из мутного, засиженного мухами зеркала глядело обветренное, со впалыми щеками лицо с коротким, чуть вздернутым носом, удивленными серыми глазами и длинными, похожими на мочало, выгоревшими на солнце вихрами. Пока Ванюшка стоял и рассматривал себя в зеркале, а потом подробно на кухне рассказывал любопытным официанткам, что нагадала ему цыганка, он совершенно не думал, даже и не подозревал, что в это время над его головой сгущаются грозовые тучи.

МУДРОЕ РЕШЕНИЕ ЦАРЯ

Проводив цыганку, ребята вернулись на двор. Все нетерпеливо поглядывали на Царя, ожидая, что он теперь предпримет. Случай произошел из ряда вон выходящий. Впервые общее решение скобарей оказалось сорванным. Во всем вин или Ванюшку.

— За грош продал, — разглагольствовал Цветок. — Это он нашептал Черту...

Кто-то из скобарей, прибегавших накануне в чайную за кипятком, уже пустил молву, что Ванюшка вечером разговаривал в чайной с Чертом и предупредил его. Явно вздорный слух сразу стал общим достоянием. Царь сидел у забора суровый и мрачный. Слушая, как скобари костят Ванюшку, он пока медлил принимать какие-либо меры. Но решение наказать Ванюшку созревало.

И как только Ванюшка снова появился на дворе, его сразу окружила ватага ребят.

— Пришел! Давай его сюда! — требовали наиболее нетерпеливые.

По тому, как у ребят злобно поблескивают глаза и сжимаются кулаки, Ванюшка понял, что его собираются бить.

— Ребята, вы чего? — спрашивал ошеломленный Ванюшка, удивляясь, что скобари считают его отступником от уговора, прельстившимся на подачку Черта. Напрасно Ванюшка клялся и божился, что невиновен.

Кто-то из скобарей толкнул его, кто-то залепил оплеуху.

— Вы... так! — рассвирепел Ванюшка, отчаянно отбиваясь. Ослепленный такой чудовищной несправедливостью, не соображая, что говорит, он назло ребятам завопил во все горло: — Не буду Черта бить! Не буду! Не обязан!

Ванюшка продолжал еще что-то кричать. На него лезли с кулаками.

И тут, на счастье Ванюшки, в ребячьи дела по своей неизменной привычке вмешался механик из типографии Максимов.

— За какие провинности его бутузите? — дружелюбно осведомился он, загораживая Ванюшку от наседавших скобарей.

— З-за измену, — решительно пояснил кто-то.

— За отступничество! — прозвенел девчоночий голос.

— О-о! — Максимов снял очки, покачал головой. — Это дело серьезное. А преступник признал свою вину?

— Он и нашим и вашим, — загалдели остальные. — Подлиза! Уговор нарушил!

— Врут они! Они сами тоже отступили, — горячо запротестовал кровно обиженный Ванюшка.

— Постойте, постойте, вы толком расскажите! — заинтересовался Максимов.

Ребята молчали.

— Ну, ты расскажи, в чем дело, — продолжал допытываться у Ванюшки Максимов, которого крайне заинтересовало обвинение в измене.

Стоял Ванюшка перед Максимовым в своей короткой серой курточке нараспашку, в сандалиях на босу ногу, опозоренный, ошельмованный на всю жизнь скобарями, и тоже молчал, понимая, что, если он только заикнется про уговор отомстить Черту, будет ему от скобарей еще более суровая трепка.

Может быть, Максимов и сумел бы что-нибудь выведать у ребят, если бы из ворот не вышел, тяжело шаркая опорками, Черт.

Был он по-прежнему трезвый. Смотрел на окружающих осмысленно, виновато улыбаясь, словно оправдываясь за свой дебош с цыганкой. Галдевшие ребята умолкли, а Ванюшка еще более побледнел, чувствуя, как забилось у него сердце. Наступала решительная минута, когда скобари могли разом ополчиться на своего врага. Но Ванюшка не сдвинулся с места. Остальные, скучившись, стояли в стороне. Черт хмуро поздоровался с Максимовым.

— Все пьешь? — укоризненно пожурил его Максимов. — Растрачиваешь свою силу богатырскую ни за понюшку табаку.

— Кому сила-то моя, Павел Сергеевич, нужна? — вопросом ответил грузчик, стряхивая со своей блузы угольную пыль.

— «Кому, кому»! — сердито передразнил его Максимов. — Вот кому! — Он указал на присмиревших ребят. — Чтоб они не жили такой скотской жизнью, как живут их отцы, братья, как живешь ты...

Грузчик горько усмехнулся.

— Умная у тебя башка, Павел Сергеевич, а не разумеешь... Когда я пью, я человек. А так — червь земной! — Он безнадежно махнул рукой и, присев на тумбу, стал закручивать цигарку.

— Если по-дружески, по-рабочему желаешь поговорить, зайдем ко мне, — пригласил его Максимов. — Да ты не стесняйся! Пошли, пошли!

Грузчик поднялся с тумбы.

Тут Максимов, увидав Царя, подозвал его к себе:

— Завтра, нет, лучше послезавтра, зайдешь утром ко мне. Понял? Поведу тебя к себе в типографию. Что, доволен?

Царь просиял, чувствуя, как сердце у него разом заиграло.

— Ну что, пошли? — снова пригласил Максимов грузчика, и оба они скрылись в подъезде.

Ванюшка исподлобья с укоризной взглянул на Царя и, заносчиво выпятив грудь, отправился не спеша домой, чувствуя себя кровно обиженным. Никто не стал его задерживать.

После его ухода ребята сгрудились вокруг Царя. Все время молчавший вожак тут же вынес приговор, очень краткий, но суровый: Ванюшка был лишен всех прав, мог он с этого дня жить на дворе только в полном одиночестве.

Ванюшка ничего пока не знал о приговоре, но вернулся он на кухню чайной «Огонек» в еще более угнетенном состоянии, чем все последние дни. Даже на забежавшую за кипятком Фроську не обратил внимания.

Немного спустя в чайной появился Максимов. В «Огоньке» он ежедневно столовался — обедал и ужинал.

— Павел Сергеевич, — подлетела к Максимову Любка, смахивая фартуком со скатерти крошки, — чего прикажете?

— Соляночку, — попросил Максимов, приглаживая рукой закинутые назад длинные темно-русые волосы и близоруко щурясь без очков.

— Ну, изменник, садись, поужинаем, — шутливо предложил он, заметив глазевшего на него Ванюшку.

Ванюшке хотелось сказать механику. «А я знаю, кто наговаривал Черту про тебя», но приглашение механика и, главное, слово «изменник» сразу сбили его с толку.

— Ничуточки я не изменник, — живо отозвался Ванюшка, вспыхнув. — Злобятся они на меня за то, что я... — Ванюшка прикусил язык и замолчал.

— Правильно! В обиду себя не давай, — услышав внука, сразу откликнулся дед. Он тут же подсел к Максимову и пустился в многословный разговор про войну, про дороговизну.

ГОРЬКОЕ ОДИНОЧЕСТВО

Утром следующего дня, выйдя на двор, Ванюшка почувствовал, словно глухая стена выросла между ним и остальными скобарями. Его не замечали. Никто не подошел, не заговорил, ни о чем не спросил. Блуждал Ванюшка одиноко по двору, чувствуя себя чужаком.

Разыскал он Левку Купчика, но тот, трусливо озираясь по сторонам, не пошел за Ванюшкой. Лишь под большим секретом сообщил в полутемном подъезде:

— На тебя Царь запрет наложил.

— Чего? — переспросил Ванюшка, вытаращив глаза.

— Запрет. Кто с тобой заговорит или примет в компанию, по морде получит.

— Ну, как сказать!.. — возмутился Ванюшка.

Купчик неопределенно пожал плечами и быстро отошел от своего друга.

Ванюшка растерялся. Это всеобщее презрение было тяжелее и больнее, чем тумаки и затрещины от ребят.

Из скобарей только Копейка нарушил запрет. Он сам подошел к Ванюшке и голосом, не терпящим возражения, потребовал:

— Гони мне, цуцик, долг! Слышишь? Чтоб завтра три целковика были.

Ванюшка скорбно поглядел ему в глаза. «Сам ты цуцик», — подумал он. До законного срока еще оставалось дней пять, не меньше.

— Ладно, — вздохнул он, испытывая новый прилив гнетущей тоски.

«Убежать, что ли, на войну?» — подумал Ванюшка, оставшись в одиночестве. Правда, на войне могли его прострелить снарядом или ранить пулей. Но все же там несравненно легче, чем здесь, на дворе Скобского дворца.

Блуждая по шумному, переполненному двору, Ванюшка изнемогал от одиночества. Он даже вынес из дому недавно приобретенный пистолет, стрелявший пробкой, но никто, кроме глупой мелюзги, не обратил внимания на его сокровище.

Подойдя к забору, Ванюшка увидел, очевидно, накануне начертанную надпись углем:


Смерть Чайнику!


Под надписью был изображен череп и груда костей. Ванюшка побледнел. Он нисколько не сомневался, что нарисовал это Царь, что Царь стал виновником всех его неудач. Сгоряча Ванюшка поднял брошенный у забора уголек, огляделся по сторонам и, видя, что никто не следит, тщательно стер последнее слово на заборе и на его месте написал другое. Теперь над черепом и грудой костей стояла надпись:


Смерть Царю!


Больше на дворе Ванюшке делать было нечего. С гордо поднятой головой он ушел из Скобского дворца, захватив с собой не только найденный у забора уголек, но и несколько кусков мела из бильярдной в чайной, благо в это время Терентий возился у оркестриона. Ванюшка решил мстить Царю на каждом шагу, чтобы об этом знали не только скобари, но и весь белый свет.

Шел он не спеша. Был осторожен и зорко следил по сторонам, чтобы какой ловкач дворник не захватил его врасплох. И где теперь ни проходил Ванюшка, на заборах, на стенах домов и фабричных корпусов, на телеграфных и фонарных столбах оставлял он заметный всем, красноречивый призыв к мести своему недругу:


Смерть Царю!


Ушел он далеко от дома. Бродил по улицам Петрограда долго, пока не израсходовал до мельчайших кусочков весь мел.

Ванюшка медленно плелся по улице, ничего еще не подозревая. Вдали массивной каменной глыбой гордо возвышался над всеми окружающими постройками Скобской дворец. Рядом с ним также тяжелой каменной глыбой, но немного поменьше и пониже, возвышался единственный на всей извилистой улице жилой сосед Скобского дворца — Моторный дом. В нем жили союзники — правда, порой они становились врагами скобарей — гужееды. Прозваны они были так еще в незапамятные времена, когда на дворе Моторного дома находились конюшни. Гужееды последнее время враждовали со скобарями и теперь, читая Ванюшкин призыв уничтожить Царя, очевидно, радовались.

У Моторного дома навстречу Ванюшке попались городовые.

В белых кителях, тяжело шаркая сапогами, городовые шли по двое по каждой стороне улицы, оглядывая стены, заборы, и настороженно озирались по сторонам, словно ждали, что кто-нибудь стукнет их по голове кирпичом. Процокал по булыжнику наряд конной полиции, прохожие останавливались, удивляясь обилию городовых на улице.

— Чего это фараоны забеспокоились? — говорили на панели.

Ванюшка никак не предполагал, что его призывный клич на заборах и стенах поднимет в этот день на ноги не только Суворовский участок полиции на Васильевском острове, но даже все охранное отделение. Сообщение о смелом и дерзком призыве к кровавой расправе над священной особой государя императора стало известно даже в Зимнем дворце.

Конный наряд полиции проехал обратно, но уже шагом. У дверей чайной «Огонек», спрятав руки под белый с кружевами фартук, белобрысая Любка визгливо кричала:

— Служивые... Заезжайте, угостим! — а про себя, лукаво поглядывая на Ванюшку и на окружающих, добавляла: — Чем ворота запирают...

— Ладно! — подмигивая, ответил ей самый молодой, усач с румяными, как яблоко, щеками. — Мы и сами угостим. — Он выразительно взмахнул плеткой, горделиво гарцуя на лошади.

— Понятно, — хмурились собравшиеся на панели. — Попадись только к вам. На фронте город за городом врагу сдают, а здесь свою удаль показывают. Народ нагайкой не успокоишь.

В чайной тоже оживленно обсуждали, говорили, что назревает забастовка.

Внимательно слушавший разговор Дерюгин глубокомысленно изрек, поигрывая за буфетом своей золоченой цепочкой от часов:

— Теперь бастовать — петлю на голову надевать.

— Мил человек, нужда в петлю гонит, — осторожно возразил Дерюгину кто-то из посетителей в грязной от мазута блузе.

— Сразу в маршевый батальон и в окопы. Теперь без церемонии! — самодовольно закруглил свою мысль Дерюгин.

— Постоим за Русь святую! — кричал какой-то загулявший посетитель, грохоча кулаком по столу. — С-сукины дети! Кому война, а кому мешок с деньгами!

— Верно-с! Сущая правда! — откликался ему Младенец.

Маркер Терентий, неподвижно стоя у дверного косяка, невозмутимо ухмылялся. Он никогда не вмешивался в спор. Остаток дня Ванюшка снова просидел на кухне, погрузившись в чтение газет и журналов, их выписывали в чайной для посетителей и прикрепляли к особым палкам. Читать газеты и журналы Ванюшка любил и раньше. Но теперь, если бы кто со стороны проследил за ним, то заметил бы, что Ванюшка только делает вид, что читает. На самом деле он следил за входной дверью, готовясь немедленно улизнуть, если появятся городовые. Но вечер прошел благополучно, и Ванюшка окончательно успокоился.

ЗАГАДОЧНЫЕ ЛЮДИ

На следующий день Типка Царь вернулся из участка. Пришел взъерошенный, хмурый, заметно озлобленный. Разговаривать с ребятами не стал, отлеживался дома.

Как стало известно ребятам, Царь в участке провел ночь в холодной, а утром из-за недостатка улик был отпущен. Ванюшка вздохнул свободнее.

Встретившись с Царем на дворе, Ванюшка снова убедился: запрет существует. Царь даже не взглянул на него, а скобари проходили мимо. Ванюшке так хотелось подойти к Царю и признаться: «Из-за меня ты, Царь, просидел ночь в холодной. Я виноват. Ну, стукни меня разок-другой и давай по-прежнему мирно жить. А насчет Черта — позабудь. Никакой моей вины нет».

Чувствовал Ванюшка, что, не вмешиваясь в дела скобарей, он дальше жить не может. Сплошная тоска!

По-прежнему почти весь день он просидел на кухне чайной. По-прежнему, но теперь уже по-настоящему, перечитал почти все газеты и журналы. Только когда уже закатилось солнце, со скорбным лицом и потухшими глазами он вышел на улицу и присел на тумбу у ворот подышать свежим воздухом. Пробегавшие мимо скобари видели Ванюшку, но не останавливались. Кто-то из них язвительно заявил: «Сидит на тумбе и слезы льет». Ванюшка не отозвался. Так он просидел долго. Сумерки теплого июльского вечера окутали улицу. В лохматом от беспорядочно нагромоздившихся облаков небе, в редких просветах над Финским заливом проглядывали первые неяркие звезды. Робко глядели они на Ванюшку, словно тоже подчинялись запрету Царя. Остро пахло нефтью, дымом, сырой кожей, какой-то прелой гнилью.

Грохотали по пыльной мостовой проезжавшие ломовики. По панели бесшумно бродили парочки, шли прохожие. Никто из них, даже протрусившая мимо собака Рыжик, не обращал внимания на окаменевшего у стены Ванюшку. А у него деревянно билось очерствевшее за день сердце, голова работала, изыскивая способы поломать наложенный запрет.

Оставаться жить среди скобарей отшельником мог бесчувственный месяц, выплывший в это время на небосклон, но не Ванюшка. Погруженный в глубокую задумчивость, он даже не повел глазом на прошмыгнувшего мимо него в темный подъезд человека со свертком в руках. Но когда у подъезда выросли еще две безмолвные и бесшумные фигуры, Ванюшка насторожился.

— Тут, — прошептала ближняя фигура в темной косоворотке с нахлобученным на нос картузом и быстро прошагала дальше.

У подъезда осталась вторая фигура — чернобородая и лохматая, в кургузом пиджаке. Оглянувшись по сторонам, фигура по-прежнему бесшумно юркнула в темный подъезд.

«Жулик», — решил Ванюшка, загораясь любопытством. Не успел он подняться с тумбы, как из подъезда вынырнул первый человек — безусый, в студенческой тужурке и фуражке, с завернутым в газетную бумагу свертком в руках. Он молниеносно огляделся по сторонам, подскочил к забору и швырнул свой сверток за забор. Не оглядываясь, он пошагал дальше и скрылся в раскрытой двери чайной. «Ну и ловкач! — подумал Ванюшка. — Неужели у кого стащил?»

Почти сразу же из подъезда выскочил и бородач в кургузом пиджаке. По-прежнему не замечая Ванюшки, он воровато огляделся по сторонам и вдруг порывисто рванул себя за бороду, и борода осталась у него в руках. Ванюшка только раскрыл рот от изумления. Такое чудо он видел впервые.

Оторвав начисто бороду, словно это была не борода, а мочалка, незнакомец торопливо сунул ее в карман, затем, сняв нахлобученный на лоб картуз, тоже легко, как кожуру с печеной картофелины, содрал со своей головы все без остатка волосы и, не поморщившись, скомкав, тоже сунул в карман. Начитавшись дешевых книжек про похождения сыщиков: Ната Пинкертона, Ника Картера, Шерлока Холмса, — Ванюшка загорелся огромным любопытством. «Шпион!..» — наконец сообразил Ванюшка, моргая глазами и ожидая, что произойдет еще что-нибудь необыкновенное, но больше ничего не произошло.

Сразу помолодев, незнакомец выпрямился, надел картуз и легкой скользящей походкой, словно он не шел, а танцевал, направился к дверям чайной «Огонек». Ванюшка, сорвавшись с места, тоже последовал за ним. У ярко освещенного электрическими лампочками входа незнакомец остановился и оглянулся.

— Тебе чего, малец? — сердито и отрывисто спросил он у Ванюшки, не спускавшего с него глаз.

Ванюшка попятился, не зная, что сказать. Незнакомец скрылся в чайной. Ванюшка же вернулся обратно к подъезду и снова обомлел от удивления. Возле ворот у подъезда, обнимая телеграфный столб, качался и что-то бормотал про себя совершенно пьяный человек, которого Ванюшка минуту назад видел вместе с «бородачом». Когда этот человек успел опьянеть и превратиться в забулдыгу-пьяницу — уму непостижимо.

— Оголец! — захлюпал хриплым, слезливым голосом пьяный, потянувшись к Ванюшке, видя, что тот таращит глаза. — Руку мне... дай руку...

— Пошел ты к ляху! — сердито буркнул Ванюшка, но отскочить не успел.

Забулдыга, цепко схватив его за локоть, притянул к себе и дал ногой такого пинка, что Ванюшка, скорчившись, отлетел в сторону. Не дожидаясь, пока забулдыга снова оторвется от своей опоры — телеграфного столба, — Ванюшка опрометью влетел в темную горловину подъезда, кого-то чуть не сшиб с ног и, без передышки сразу одолев четыре марша, остановился, тяжело дыша, у своей двери. Передохнув и опомнившись, он бесшумно, соблюдая величайшую осторожность, спустился вниз. Забулдыга-пьяница уже исчез. Постояв в нерешительности, Ванюшка кружным путем через двор с черного хода направился в чайную, решив снова посмотреть на «бородача ».

— Спать пора, — заботливо напомнила на кухне мать, но Ванюшка только досадливо отмахнулся, устремившись в общий зал, наполненный многоголосым гулом и клубами едкого махорочного дыма.

«Где же он?» — думал Ванюшка, решительно пускаясь в путешествие между столами. Но приметного «бородача» с юркими глазами не оказалось ни в большом, ни в малом зале. Не было его и в бильярдной и на кухне. Снова выйдя на улицу, Ванюшка ничего больше интересного уже не увидел. Постояв у забора, за которым находился брошенный студентом сверток, Ванюшка пошел спать, продолжая думать о случившемся. Очевидно, первый что-то и у кого-то стащил, а двое остальных хотели у него отнять, и помогала им нечистая сила.

ВАНЮШКА ИДЕТ НА ПОКЛОН К ЦАРЮ

Словно вспомнив про приглашение Любки, ночью в Скобском дворце появились полицейские. Ходили они из одного подъезда в другой, проверяли документы у жильцов. В нескольких квартирах шел повальный обыск. Чего искали городовые, было неизвестно, только после говорили на дворе, что полиция искала дезертиров и фальшивомонетчиков.

Утром, когда Ванюшка спустился на двор, у подъезда все еще стояли в измятых белых кителях городовые. Поодаль толпились ребята, взрослые. Обыск продолжался на квартире, где жил Максимов.

Увидав среди скобарей Серегу Копейку, Ванюшка сразу спрятался за спины взрослых. Но Копейка даже не взглянул на своего должника. По-прежнему не глядели на Ванюшку и остальные скобари, очевидно подчиняясь запрету Царя.

«Ладно, — обиженно думал Ванюшка. — Я тоже... припомню».

Типка был чем-то озабочен. К удивлению Ванюшки, Царь не проявлял никакой враждебности к Черту, хотя тот стоял у подъезда, трезвый и мрачный, с нескрываемой злобой взирая на полицейских.

— Архангелы-ы... — вполголоса рычал он на городовых, потряхивая своей рыжеволосой, словно отлитой из меди, лохматой головой. — По чью душу пришли?

— Поговоришь у нас, золотая рота, поговоришь! — лениво угрожали ему уставшие за ночь городовые.



Из подъезда вывели Максимова. Он шел с гордо поднятой головой, спокойно улыбался и пытливо посматривал по сторонам. Заметив кого-то из знакомых, он приветливо махнул рукой и крикнул:

— На отдых посылают!

— Прошу молчать! — одернул Максимова околоточный Грязнов. (Ванюшка его хорошо знал — учился зимой с его сыном Ромкой в одном классе.)

Увидев Типку, Максимов хотел остановиться, что-то сказать ему, но Грязнов снова строго предупредил:

— Арестованный, не разговаривать! — и поспешно откинул кожаный фартук пролетки. — Прошу!

Двое городовых сели с Максимовым в извозчичью пролетку и уехали. В следующую пролетку грузно ввалился околоточный Грязнов и человек в штатском. Остальные городовые пошли пешком. Толпа стала расходиться.

— За что это механика взяли? — спрашивали на улице друг друга взрослые.

— Говорят, за фальшивую монету, — словоохотливо сунулась было какая-то незнакомая женщина, одетая по-монашески в черное платье.

— Цыть! — гневно рявкнул на нее Черт.

А слесарь с кожевенного завода Володя Коршунов тихо, но так, что все слышали, добавил:

— Человек за рабочее дело пострадал, а ты муть наводишь...

Женщина в черном платье сразу стушевалась и скрылась.

Проводив полицейских, отец Петьки Цветка, дворник Кузьма, вернулся на двор. Вместе с ним вернулся и Цветок.

— Ну как? — спрашивали Кузьму взрослые.

— Ничего не нашли, — почесывая затылок, неохотно сообщил он. — Искали и у Максимова, а не обнаружили ничего вредного...

— Почему же в кутузку забрали? — слышались гневные голоса.

Кузьма, смущенно и неодобрительно крякая, топтался на месте, не зная, что ответить. Причина появления в Скобском дворце полиции была Кузьме хорошо известна. Он и сам струхнул, увидав на стене дома смелый призыв к расправе над государем императором. Но в душе он тоже не одобрял поступка полиции, забравшей без видимой вины Максимова. Как представитель власти на дворе, связанный подпиской в участке, Кузьма должен был беспрекословно стоять на стороне полиции.

Зато Цветок суетился больше всех. Захлебываясь от возбуждения, рассказывал ребятам, что он тоже был понятым[1]. Ему верили и не верили.

— Всю ночь Максимова полиция караулила. — Глаза у Цветка искрились от непонятного удовольствия. — Только по утру Максимов пришел домой. Тут его цап-царап и за шкирку...

— М-мымра ты гаванская! — внезапно разъярился Царь и дал Цветку такую затрещину, что тот сразу замолчал и, обидевшись, немедленно ушел домой.

Царь был зол. Щедро раздавал он тумаки подчиненным, срывая свой гнев на ком попало. Не только Ванюшка — никто на дворе не догадывался, каким обездоленным чувствовал себя Типка после ареста Максимова. Ведь Царь должен был пойти вместе с Максимовым в типографию. И вот ничего теперь не оставалось Царю, как ехать в услужение к постылому почетному гражданину Семену Евдокимовичу Харичкину, которого он успел возненавидеть с первой же встречи.

На кухне чайной «Огонек» тоже оживленно обсуждали арест Максимова. Удивлялись, что Максимова забрали утром. Полиция и раньше наведывалась в Скобской дворец и если кого увозила с собой, то только ночью.

— Сболтнул что-нибудь лишнее, — высказал предположение Николай Петрович, громко стуча по доске ножом: он шинковал капусту.

— Говорят, ходят переодетые фараоны и подслушивают противозаконное, — сообщил обедавший за столом старик ремесленник в парусиновом пиджаке. Он то и дело поглядывал за окно на двор, где у стены стояло его точильное колесо.

— Противозаконное! — усмехнулся дед, отложив в сторону нож и вынимая из кармана жилетки черную лакированную табакерку. Понюхав, он шумно чихнул. — Закон что дышло: куда повернул, туда и вышло.

— Говорить нельзя, — подтвердил тряпичник Младенец, раскрасневшись от выпитого чая.

— Найдутся и скажут, — уверенно произнесла Любка, убирая со стола порожнюю посуду.

По ее голосу и глазам Ванюшка понял, что Любка, очевидно, знает таких смелых людей.

— А они... с бородами? — озабоченно спросил Ванюшка, вспомнив про своего «бородача».

— Что? — удивленно спросила Любка. — С какими бородами?

Все на кухне внимательно посмотрели на Ванюшку, засмеялись, а он, покраснев, сконфузился.

— Кто про Фому, а наш Иван про Ерему, — вздохнула Ванюшкина мать, ласково потрепав сына по голове.

«Увидали бы сами, небось заговорили бы по-иному», — надувшись, думал Ванюшка, больше не вмешиваясь в разговор взрослых. Уже с утра как магнитом тянуло Ванюшку на улицу к забору, за которым должен был находиться брошенный студентом сверток. Побывав у забора, Ванюшка исследовал, крепко ли прибиты доски, и убедился, что ни одну из них сдвинуть с места невозможно. Забор был как забор. Сколько ни смотрел Ванюшка, ничего не мог придумать.

Встретив на улице Купчика, Ванюшка решил было привлечь его к себе в компаньоны. «Разделим пополам», — подумал он. Но Купчик, заметив Ванюшку, быстро юркнул в подъезд.

«Запрет!» — с горечью подумал Ванюшка, удивляясь великой силе этого магического слова. Даже Кузька Жучок, обычно никого и ничего не боявшийся, встретившись с Ванюшкой, «не заметил» его, бодро прошагав по панели. Правда, был человек на дворе Скобского дворца, который мог не побояться любого запрета Царя, — это Фроська. Но подойти к ней с поклоном значило унизить себя на всю жизнь.

Сверток не выходил у него из головы. Может быть, находилось в нем Ванюшкино счастье?

Он вспомнил разговор с бабушкой, и внезапная догадка озарила Ванюшку. Как это он не сообразил раньше? В свертке лежали деньги, большие деньги... Не в силах справиться со своим волнением, Ванюшка снова выбежал во двор. Возле флигеля прачечной он увидел Царя. Дерзкая мысль озарила Ванюшку, подойти к Царю и предложить ему мировую и половину тех сокровищ, что лежат за забором на улице.

Все еще борясь со своей гордыней, Ванюшка, не глядя на Царя, стал медленно приближаться к нему.

Лежал Царь один, развалившись, как вельможа, на каменной плите у забора, греясь на солнышке. Парусиновые штаны у него по колено были закатаны, босые исцарапанные ноги чернели от множества цыпок, и длинный чуб выбивался из-под картуза. Размышлял он о несправедливости в жизни. За что его городовые таскали в участок, всю ночь держали в холодной, мытарили, допрашивали, хотя он ни в чем не был виноват?

Тут Царь увидел Ванюшку и встрепенулся...

— Эй, ты!.. — поманил он Ванюшку рукой.

Услышав громкий басовитый голос Царя, Ванюшка, упрямо тряхнув головой, приблизился. Стоял он с покорным видом, как солдат, опустив руки по швам.

— Ты что это, Чайник, на днях намалевал на всех заборах про меня?

Приподнявшись, Царь свирепо глядел на Ванюшку. «Все знает!» — ужаснувшись, понял Ванюшка и опустил голову.

— Из-за тебя, собака, меня возили в участок и там волтузили...

Ванюшка согнулся, чувствуя свою вину.

— Н-ну-у?.. — снова громко спросил Царь, вкладывая в это короткое слово большой смысл, разгадать который любой скобарь мог без особого труда.

— Царь!.. — наконец обрел Ванюшка дар слова, поняв, что жестокой потасовки ему не миновать: — Царь, не понарошке я, а по глупости...

И тут счастливая мысль озарила Ванюшку, вот сейчас и рассказать Царю... Предложить ему половину тех сокровищ, что лежали в пакете за забором на улице, и за это мировую!..

Скобари, со стороны наблюдавшие за Царем, несказанно удивились, увидев Ванюшку и Царя в оживленной и, судя по всему, дружеской беседе. Ванюшка что-то с большим увлечением рассказывал Царю и даже божился, колотя себя в грудь, громко повторяя: «Лопни мои глаза!» — а Царь расспрашивал. Скобари слышали, как Царь громко предупредил Ванюшку. «С-смотри, чур, пополам!» — и Ванюшка снова заколотил себя в грудь. Как-никак Ванюшка был боевой парень с открытой душой, а таких людей Царь уважал.

Царь протянул свою руку Ванюшке, и тот крепко пожал ее. Судя по всему, мир был восстановлен. Ушли со двора они вместе.

ПОЛЮБОВНЫЙ ДЕЛЕЖ

Царь, не раздумывая, действовал решительно и смело. Обследовав указанный Ванюшкой участок забора, Царь взобрался на плечи Ванюшки и с необычайной ловкостью вскарабкался по гладким доскам на забор, не обращая внимания на прохожих.

— Что, видишь? — томился внизу ожиданием Ванюшка.

— В-вижу, — не сразу отозвался Царь, обозревая за забором широкий закоулок перед приземистым, казарменного вида зданием.

Так же ловко соскочив в пыльный бурьян, он через минуту уже снова сидел на заборе. А еще через минуту стоял уже рядом с Ванюшкой со свертком в руках.

— П-пошли ко мне, — приказал он Ванюшке, зная, что дома сейчас никого нет.

Ванюшка шел сзади и щупал сверток, удивляясь, с какой легкостью Царь разрешил такую сложную задачу.

— Тяжелый? — допытывался Ванюшка, уже обижаясь, что Царь так и не дал ему подержать в руках сверток.

— Фунтов пять... шесть... — сообщил Царь, отпирая дверь. В комнате, не мешкая ни минуты, он стал распаковывать сверток. — П-посмотрим, — бормотал он. — За находку нам с тобой, брат, пятерку отвалят, а может, и больше.

С помощью Ванюшки он развернул сверток. В картонной коробке лежала большая стопка отпечатанных на папиросной бумаге листовок, а под ней находились завернутые в тряпку два тяжелых револьвера системы «Смит-вессон».

— Мура! — разочарованно произнес Ванюшка.

Но Типка многозначительно молчал.

— Т-ты осторожнее! А то как б-бабахнет! — предупредил Царь Ванюшку, когда тот, завладев револьвером, хотел нажать курок. — Т-так бабахнет — зубов не сочтешь.

Ванюшка послушно положил револьвер на место. Хотя Царь и был старше Ванюшки только на несколько месяцев, жизненный опыт у него был неизмеримо богаче Ванюшкиного.

— Знаешь, к-кому эти револьверы несли? — спросил он у Ванюшки.

Тот отрицательно потряс головой.

— К М-максимову! — пояснил Царь. — Он бы перестрелял всех городовых, если бы ему вовремя донесли револьверы... Он бы не дал себя забрать.

Ванюшке не верилось, чтобы такой мирный человек в очках, как Максимов, словно разбойник мог перестрелять всех полицейских. Но спорить с Царем не стал. Ванюшка отошел к окну, задумчиво почесывая свой вихрастый затылок. Сверток его уже больше не интересовал.

Царь же все более мрачнел. «Отдам Максимову, — решил он и за себя и за Ванюшку, — а пока спрячу». Один револьвер он засунул под перину Иванихи, а другой положил на дно своего ящика с разноцветными стекляшками и разным хламом. Надеялся он потом убрать револьверы подальше до возвращения Максимова.

Листовки Царь разделил пополам — себе и Ванюшке. Часть оставил дома, часть засунул в карман. И ребята отправились на двор.

Что они будут делать с листовками, ребята и сами не знали, просто взяли так, про запас, для какой-нибудь надобности. Сразу же у подъезда им встретилась Фроська. Она дружелюбно глядела на того и на другого. Ванюшка, тяжело вздохнув, отвел глаза в сторону.

— Что это у вас? — заинтересовалась Фроська, заметив разбухшие карманы у ребят. — А мне дадите?