— Ироды! — ревел он, хватая за поводья лошадь.
Лошадь испуганно вздыбилась. Удар городового пришелся по плечу Черта. Обливаясь кровью, грузчик подмял под себя городового и вместе с ним рухнул на мостовую.
— Бей фараонов! — еще более мощно пронеслось по толпе.
В городовых полетели камни, кирпичи, гайки. Булыжники тут же выворачивали в соседнем переулке из мостовой, и камни быстро расходились по рукам.
Под градом камней конники повернули назад. За ними, пригибаясь и вбирая голову в плечи, побежали и пешие полицейские.
Толпа, вооруженная булыжниками, грозно шла вперед. Скобари были тут же и тоже что-то кричали.
По-прежнему плыло красное полотнище.
— Долой!.. Долой самодержавие!.. Да здравствует свобода! — вместе со всеми кричали Царь и Фроська.
И хотя в толпу стреляли с боковых улиц, где на крышах сидели городовые, вооруженные карабинами, демонстранты неудержимо шли на Невский. Убитых и раненых оттаскивали в сторону, в подъезды, в ворота, передавали на руки стоявшим и торопливо шли дальше. Уже звучала «Марсельеза». Лавина нарастала.
И вдруг движение снова застопорилось. По живому, безбрежному океану тревожно прокатилось:
— Казаки! Казаки!
Их было много, не меньше сотни. Казаки ехали со стороны Литейного не спеша, молчаливые, суровые. Подкованные копыта коней гремели по замерзшей торцовой мостовой. Отступавшие городовые снова приободрились. Есаул в мохнатой папахе, приподнимаясь на стременах, скомандовал, и казаки, перегруппировавшись на ходу, загородили конями Невский. Вслед за казаками на мостовой выросли цепи городовых. Толпа еще шла вперед, но уже тяжело шаркая ногами. Передние сдерживали остальных, топчась на месте.
Постепенно к вечеру люди, устав, проголодавшись, видя, что силы не равны, стали расходиться, растекаясь по прилегающим улицам и переулкам. Уже темнело. Царь с Фроськой тоже повернули обратно.
— Ты-ы... не измучилась? — заботливо спрашивал Царь, замедляя шаги.
— Ничуточки... — Фроська благодарно смотрела на него.
Она могла бы снова идти вперед.
Долгий путь домой уже в вечерних сумерках не показался им длинным.
Только подходя к Скобскому дворцу, оба почувствовали, как они устали.
— Заходи к нам, — пригласила Фроська своего друга, прощаясь.
— Зайду... — пообещал Царь, направляясь в соседний подъезд, к Володе Коршунову.
НА ЗНАМЕНСКОЙ ПЛОЩАДИ
В то время как ребята с Царем пробивались на Невский в районе Казанского собора, более многочисленная группа скобарей и гужеедов находилась невдалеке.
Благополучно преодолев ледяные просторы Невы, ребята вышли на Корабельную набережную в районе Франко-русского завода. Колокольня церкви молчала. Непрерывный поток пешеходов с Васильевского острова теперь беспрепятственно тек между торосами льда Невы, мимо заводских корпусов по Мясной улице, разветвляясь по окрестным переулкам. Поняв, что своих ребят им теперь не найти, ребята свернули направо, прошли по Банному мосту реку Пряжку и вступили в густо заселенные жилые кварталы Английского проспекта и Офицерской улицы.
— Где же Фроська?.. — продолжал беспокоиться Ванюшка, все еще надеясь разыскать своих.
— С Царем ушла... — отвечал Жучок. Вместе с Купчиком он ни на шаг не отставал от Ванюшки.
У Театральной площади крупный наряд полиции, усиленный казачьим отрядом, заставил демонстрантов раздвоиться, свернуть направо и налево. Ребята оказались на запруженной демонстрантами Садовой. Сводный отряд из казаков и конных полицейских преграждал дальнейший путь на Невский. Ребята свернули в сторону и возле Фонтанки снова попали под обстрел. Стреляли городовые с крыши шестиэтажного дома. И дальше, чернея своими шинелями, стояли полицейские заставы. Вынужденные все время сворачивать вправо, ребята попали на Лиговку. Небольшой наряд конной полиции, с трудом сдерживая многотысячную людскую лавину, медленно отступал.
— Долой самодержавие! — неистовым ревом неслось по улице. Но когда показался взвод солдат-гвардейцев, движение замедлилось.
Солдаты шли походным строем, со вздыбленными штыками, четко отбивая шаг. Командовал молодой офицер в очках, с белой марлевой повязкой на лбу.
Толпа, глухо и грозно рокоча, сплошной стеной медленно надвигалась. По команде офицера солдаты на ходу сняли винтовки с плеч. Оттолкнув Ванюшку, вперед выскочил пожилой человек без шапки, с седой бородкой и длинными жилистыми руками. Подхватив маленького Кузьму Жучка, он высоко поднял его над своей головой и истошно завопил:
— Солдаты, не стреляйте!
Из толпы выскочило еще несколько человек. Они тоже пошли вперед, протягивая солдатам руки, крича:
— Вы наши братья! Не стреляйте! Да здравствует свобода!
И тут произошло то, о чем потом писали все газеты и говорили в народе, как о большом чуде. Солдаты нерешительно, без команды офицера остановились... смешались с толпой.
А вся улица, черневшая от народа, взорвалась, закипела, загремела от восторженных криков: «Да здравствуют солдаты! Смерть тирану!»
Скобари, тоже объятые буйной радостью, шли и кричали вместе со взрослыми. Возле Ванюшки крутился Кузька Жучок, осчастливленный, что его поднимали на руки.
— Что, испугались, — кричал он солдатам, — теперь вы наши!..
Солдат обнимали, целовали. Обширная Знаменская площадь, куда прорвались демонстранты, бурлила, запруженная народом. Уже звучала запрещенная песня:
Мы пойдем в ряды страждущих братий,
Мы к голодному люду пойдем.
С ним пошлем мы злодеям проклятья,
На борьбу мы его позовем...
На толпу молчаливо взирал сидевший на огромном коне чугунный император Александр III. На заснеженных ступенях гранитного постамента уже выступали ораторы, призывая к борьбе с самодержавием. Толпа встречала их шумными одобрительными возгласами. Маленькая кучка скобарей застряла на площади. Намеревались они пробиться на Невский и оттуда прямым путем возвращаться домой. Но дорогу на Невский преграждали полицейские.
— Пошли дальше... — торопил Ванюшку не отходивший от него ни на шаг продрогший Кузька Жучок. Одетый в рваное, на тонкой ватной подкладке пальтишко, в легких ботинках, он грел свои замерзающие, покрасневшие пальцы во рту. Но шустрые, бойкие глаза по-прежнему горели задором.
Внезапно со стороны Балабинской гостиницы зарокотал пулемет. И сразу же на влажный, грязный, истоптанный тысячами ног снег повалились убитые, раненые. Огромная толпа демонстрантов в страшной панике бросилась в соседние дворы, подъезды, переулки, толкая, сшибая друг друга. Пулемет замолк, но на разбегавшихся демонстрантов ринулись конные жандармы. И все смешалось...
Перепуганный Ванюшка, согнувшись, проскочил под нагайкой конника и упал. Поднявшись, в диком страхе он понесся во встречный переулок, видя впереди себя тоже бегущих людей и слыша позади топот и крики избиваемых... В суматохе Ванюшка позабыл и про Жучка. Вспомнил о нем, только оказавшись в безопасности в полутемном переулке. Оглядываясь назад, ждал, не покажется ли Жучок или кто из скобарей. Но так никого и не дождавшись, устало поплелся домой, на Васильевский остров. Мучили Ванюшку угрызения совести. Как он мог потерять доверившегося ему Жучка?
«Доберется ли он домой? Не заблудится?..» — тревожно думал Ванюшка.
На рабочей окраине слабо мигали фонари. Горели разведенные на мостовой костры. Возле них, останавливаясь, грелись прохожие. Один за другим в вечернем сумраке группами и в одиночку возвращались к себе скобари и гужееды.
Позже всех пришел домой измятый, в порванной одежде, без шапки Серега Копейка. Из всех ребят не явился только Кузька Жучок.
Вечером и ночью в городе было спокойно и тихо. Обманчивая тишина настолько успокоила командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова, что он, не дожидаясь утра, послал в царскую ставку возле Пскова императору Николаю II телеграмму: «Мятеж в столице подавлен».
Как потом выяснилось, на одной только Знаменской площади в этот день полицейскими было подобрано более сорока убитых. Более сотни раненых со Знаменской площади поступило в больницы, не считая тех, кого здоровые увели домой. Первый день гражданской войны в Петрограде закончился победой царизма.
В ОГНЕ ВОССТАНИЯ
Утром необычная тишина вечера и ночи сменилась бурным шквалом. Первыми восстали солдаты гвардейского Волынского полка, солдаты той самой роты, которые накануне на Знаменской площади своими глазами видели, как жандармы и полицейские офицеры устроили кровавую бойню.
Вслед за волынцами с оружием в руках вышли на улицы Петрограда восставшие солдаты Преображенского, Литовского и других полков. Уже с утра множество людей снова устремилось на Невский. К полудню вместе с восставшими солдатами рабочие отряды захватили арсенал. Перед ними открылись ворота грозной Петропавловской крепости.
Более сорока тысяч винтовок из арсенала в течение какого-то часа перешли в руки восставших.
А на дворе Скобского дворца в это время скобари снова собирались в поход. На этот раз застрельщиком выступил не один Типка Царь, а многие ребята, которые были накануне на центральных улицах и участвовали в демонстрациях.
— Живучая ты... — удивлялись подружки Фроськи, слушая ее рассказ, как, чуть не зарубленная полицейской саблей и не раздавленная казацкой лошадью, она осталась жива. О том, что Типка Царь заботился о ней и все время охранял от городовых, Фроська, конечно, умолчала.
Копейка и Царь расхаживали по двору вместе, как крестовые братья. Дружба снова соединяла их.
Где-то на задворках одиноко отсиживался обозленный на всех скобарей и больше всего на Царя Петька Цветок. Уныло по двору ходил Ванюшка. Чувствовал он себя виноватым, что Жучок не вернулся домой. Расстроенная мать Кузьки уже допрашивала Ванюшку. Но что он ей мог сказать? Беспокоила участь Кузьки Жучка и остальных скобарей.
— Заблудился... — высказывали предположение одни.
— Где-нибудь ночевать остался, — успокаивал кто-то его мать.
— Мы его отыщем, — обещал Левка Купчик.
Обещал отыскать и Ванюшка. Но никто из ребят не представлял себе, где искать Жучка. А найти его было нужно во что бы то ни стало.
Многие помалкивали, вспоминая, какую трепку от домашних они получили накануне и какую борьбу вынесли уже с утра, чтобы снова появиться на дворе.
Царь только хмурился и молчал.
Отыскивать Кузьку Жучка на Невский отправились человек двенадцать, не меньше, во главе с Царем. Пошли другим маршрутом — по Большому проспекту, к Николаевскому мосту.
На улицах Петрограда все менялось на глазах. Хозяином улиц даже в центре с каждым часом все решительнее и смелее становился народ. Толпы людей запрудили перекрестки, панели. У многих в руках было оружие. В толпе встречались солдаты. Уже краснели ленточки в петлицах. Бурные крики: «Долой! Да здравствует!» — прокатывались по широким магистралям. Тысячные толпы двигались на Невский.
— Ну и народищу! — восторгались скобари, нестройной гурьбой шагая по панели.
— Пушкой не прошибешь! — удивлялся Царь. Был он сегодня без палки.
— Тьма-тьмущая! — отвечала ему Фроська.
Ребята двинулись по Николаевскому мосту. Охраняли его вооруженные патрули восставших солдат с красными ленточками в петлицах. По мосту безостановочно тек шумный людской поток. Величественное зрелище в этот солнечный зимний день представлял Невский проспект. От Знаменской площади и белокаменных стен Николаевского вокзала до огромного Адмиралтейства и гранитных набережных Невы проспект кипел, словно море во время шторма. Найти на Невском Кузьку Жучка было так же трудно, как иголку на разбухшей от грязного снега мостовой, хотя ребята и заглядывали во все закоулки и подворотни. По обеим сторонам от Невского уже гремела оживленная перестрелка.
— Братцы, здесь мордобой начинается! — с восторгом ужаснулся Копейка, бросаясь вперед.
Свернув за Копейкой на Николаевскую улицу, ребята застряли. Цепь городовых, перегородив соседний переулок и не пропуская демонстрантов, уговаривала их разойтись.
— Бей фараонов! Доло-ой! — ревела толпа, обрастая новыми сотнями людей, занимая уже всю мостовую.
— Доло-ой! — грохотало эхо, прокатываясь по всей улице.
Находившиеся рядом казаки вдруг неожиданно покинули городовых. Цокот их копыт постепенно затих в узких, словно коридор, переулках. А рев возбужденной толпы становился все громче.
Восставшие пошли на полицейских. Зазвучали выстрелы, полетели камни. Городовые съежились, стали отступать.
Скоро они были смяты. Улица ревела от восторга. С крыш домов, из окон отдельных зданий продолжали строчить полицейские пулеметы, звучали ружейные выстрелы, но толпа возбужденных людей уже больше не отступала.
Восставшие захватывали оружие, брали в плен городовых, вели арестованных, несли раненых. Перестрелка гремела во многих местах.
Охваченные боевым восторгом и радостью победы, ребята попали на Офицерскую улицу. Здесь целый квартал занимал Литовский замок. Серый, огромный, выступающий полукругом, с тяжелыми угловатыми башнями и черными массивными железными переплетами решеток на окнах, он мрачно возвышался среди остальных домов. Толпа уже разбила железные ворота тюрьмы, обезоружила, разогнала тюремную стражу и ворвалась внутрь.
Ребята тоже бросились к тюремным стенам, протискиваясь ближе к сорванным с петель воротам. Оттуда уже торопливо выходили и выбегали заключенные в серых арестантских халатах, позвякивая кандалами. Тут же на улице, на камнях, добровольные кузнецы помогали сбивать кандалы. Людей в серых халатах и тяжелых деревянных котах подхватывала на руки ликующая толпа и уносила их дальше от решетчатых окон тюрьмы. Литовский замок начал дымиться.
— Горит! Горит! — слышались восторженные крики.
Толпа плясала, ликовала на мостовой. Люди обнимались, целовались... Громовое «ура» перекатывалось по Офицерской улице и прилегающим к ней переулкам.
Языки пламени быстро распространялись по всему зданию, они уже лизали крышу. Клубы густого черного дыма выбивались из разбитых решетчатых окон камер. А из тюрьмы все шли и шли люди в серых арестантских халатах, с такими же серыми, словно покрытыми пылью или плесенью, изможденными лицами. Только глаза у них радостно блестели. И толпа вокруг продолжала бушевать:
— Ура-а-а! Да здравствует свобода!
Уже загорался передний фасад тюрьмы, выходивший на Офицерскую.
— Ангелы-то, ангелы сгорят... — причитала возле Ванюшки пожилая женщина из простонародья, видя, как дым завивается над двумя скульптурными изображениями ангелов, державших позолоченный крест на фронтоне здания.
— Пускай горят и черти и ангелы, — отвечал ей заросший густой рыжей бородой солдат в зеленоватой шинели, с перевязанной рукой.
— Ребята! Наш, из Скобского дворца! — закричала вдруг Фроська, узнав в одном из арестантов механика Максимова.
Царь, который как трофей держал в руках сломанные ножные кандалы, тоже узнал механика.
— П-павел Сергеич! — радостно закричал он, размахивая кандалами.
Скобари бросились было к Максимову, но того уже подхватила толпа и понесла на руках по Офицерской. А оттуда на всю улицу зазвучала песня:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног...
Только стихла песня, как, прорывая шум и гвалт, чей-то громовой басистый голос провозгласил:
— Товарищи-и! В борьбе с самодержавием погибли сотни и тысячи наших братьев... Почтим их память!
И сразу же десятки, сотни, а затем и тысячи людей обнажили головы, и медленно по людскому половодью поплыли хватающие за сердце грустью слова:
Вы жертвою пали в борьбе роковой...
Громко, во весь голос пели все скобари.
Порой изнывали вы в тюрьмах сырых...
Насупившись, потемнев от копоти и дыма, слушали песню каменные стены Литовского замка с массивными железными решетками в окошках-бойницах.
Огонь бушевал все сильнее. Трещали деревянные балки перекрытий. С грохотом валились вниз стропила крыши.
Подувший после полудня ветер с Финского залива еще сильнее разжег огонь.
А окружавшие тюрьму люди не прекращали кричать «ура» и петь революционные песни.
Горел старый мир, мир горя, насилия, крови и слез.
В густых сумерках февральского вечера возвращались ребята домой. Навстречу им на Косой линии попался блуждавший эти дни одиночкой Петька Цветок.
Он гордо, как генерал перед солдатами, прошел чеканным шагом мимо скобарей и гужеедов, держа в руках офицерскую саблю с кожаным темляком.
— Г-где взял? — не выдержав, первым осведомился у него Царь.
Цветок вызывающе выхватил из ножен стальной клинок и, лихо отсалютовав им над головой, ответил:
— Жандарма одолел!
С важным видом он удалился домой, так и не сказав, конечно, что жандарма обезоружил вместе с рабочими его отец дворник Кузьма.
Глядя на Цветка, у ребят сразу померкли захваченные ими революционные трофеи: у Царя — сломанные кандалы, у Копейки — солдатский штык, у Спирьки — морской кортик, у Ванюшки — поднятая с панели медаль городового с надписью: «За веру, царя и отечество!»
— З-завтра мы тоже... — смог только проговорить Царь и отбросил сломанные кандалы.
У крайнего подъезда Скобского дворца одиноко и безмолвно стояла мать Кузьки Жучка. Она жадно вглядывалась в проходивших мимо ребят. Она все еще ждала. После смерти мужа на германском фронте, кроме сына, никого у нее больше не осталось.
Ребята, поняв, что Жучок так и не вернулся домой, почувствовали себя виноватыми, прошли домой тихо, молчаливо.
ДРУЗЬЯ И ВРАГИ
Вряд ли кто в эту ночь в Петрограде спал спокойно. Выглядывал в окно и Ванюшкин дед Николай Петрович. Заревом от многочисленных пожарищ отсвечивало сумрачное небо. Трещали выстрелы. Ожесточенная перестрелка не утихала ни на один час.
Наступило серое облачное утро. Как и в предыдущие дни, ни один фабричный гудок не загудел и не задымила ни одна заводская труба.
Утром на двор Скобского дворца принесли из приемного покоя Николаевской больницы бездыханное тело Кузьки Жучка. Был он убит наповал полицейской пулей в тот день, когда вместе с ребятами находился на Знаменской площади.
Лежал он на дворе у ворот на разостланной простыне, крепко сжимая в руках свою шапчонку, и глядел на окружающих застывшими глазами.
Над Кузькой, обливаясь слезами, голосила худенькая простоволосая женщина. Стоя на коленях на мерзлой земле, она нечеловеческим голосом со страшным отчаянием просила:
— Сынок! Родименький! Поднимись! Встань на свои ножки! На кого ты меня спокинул?
Мать совершенно обезумела от горя. Она лежала на снегу, обхватив своими скрюченными руками тело сына. Вокруг, сняв шапки, стояли скобари. Плакали девчонки, и громче всех Фроська. Опустив голову, с суровым, словно каменным лицом стоял Типка Царь. Безудержно плакал, не стесняясь слез, Ванюшка, чувствуя себя больше всех виноватым в смерти Жучка.
Тело Кузьмы унесли в дом. Мать его увели под руки. А ребята отправились опять на улицы. За ними увязался и Цветок. Шли молчаливые и серьезные. Ребят на этот раз вел Ванюшка. Направлялись они на квартиру к околоточному Грязнову. Но опоздали...
У ворот углового дома на Гаванской уже толпился народ. Околоточный Грязнов лежал на дворе у забора, уткнувшись лицом в грязный талый снег. На ровно остриженном затылке его чернела запекшаяся рана.
Молодая женщина, по виду кухарка, в ситцевом платье и в накинутой на плечи плисовой жакетке, скороговоркой, торопливо рассказывала:
— Вывели его на двор, поставили к стенке...
Царь, прищурив глаза, смотрел на своего поверженного врага. Не чувствовал он той радости, которую ожидал.
— С-собака! — пробормотал он и пошел в дом.
Ребята поднялись на второй этаж. В широко распахнутую дверь квартиры околоточного свободно, громко разговаривая, входил народ. Сын околоточного, рыжеволосый Ромка, стоял у постели, на которой лежала с бледным заплаканным лицом его мать. Ромка стоял, низко опустив плечи, и смотрел на всех исподлобья, озлобленно. Встретившись глазами с Ванюшкой, он еще более ссутулился.
«Если победит царская власть, мстить будет», — подумал Ванюшка, выходя на улицу. По-прежнему у него ныло сердце и до слез было жаль Жучка.
С Финского залива дул порывистый, влажный ветер, кружились галки. По заполненному народом Среднему проспекту с грохотом мчались автомашины, на подножках, на крыльях и даже на крышах которых сидели и лежали люди с винтовками в руках. На многих улицах все еще продолжали стрелять. Но всем было ясно, что старая власть доживает последние дни, если не часы.
Вылавливали скрывавшихся городовых, жандармов, царских сановников. Горели разгромленные полицейские участки. Огромные клубы черного дыма окутывали на Литейном проспекте здание окружного суда. Вокруг него суетились люди, бросали в огонь выкинутые из разбитых окон связки судебных дел. Улицы шумели. На всех перекрестках то и дело возникали короткие, бурные митинги. Всюду солдаты и даже казаки братались с рабочими, студентами. Из рук в руки переходили революционные листовки.
Как и накануне, там, где происходила особенно ожесточенная перестрелка, где собиралось больше всего народу, можно было видеть петроградских ребят. Скобари и гужееды ни на минуту не выпускали из виду своего вожака. С ним было сподручнее ходить по улицам. Длинная солдатская шинель Царя с погонами на плечах, его мохнатая черная папаха и «Георгий» на груди всюду открывали дорогу ребятам. Взрослые с Царем считались. Его дружелюбно величали братишкой. Длинный хвост скобарей за ним никого не удивлял.
Царь как магнит притягивал к себе и посторонних мальчишек. Кратчайшим путем через Николаевский мост ребята вернулись к себе на Васильевский остров и попали в самое пекло. На Большом проспекте, не доходя до Косой линии, цепи вооруженных солдат и рабочих, маскируясь в подъездах, за деревьями, столбами фонарей, вели осаду массивного трехэтажного особняка, в котором помещался Суворовский участок.
Засевшие за толстыми стенами полицейские стреляли. Пули то и дело цокали о булыжник мостовой, отскакивали от стен, но на них в пылу боя мало кто обращал внимание.
Озлобленный рев толпы подбадривал атакующих.
— Выкуривай фараонов! Смерть тиранам! — раздавались выкрики.
Метнувшись со скобарями вперед, Ванюшка увидел дядю Акима с револьвером в руках.
— Вперед! — кричал дядя Аким, бросаясь к участку.
Вслед за ним с громовым «ура», то залегая в сугробы, то снова вскакивая, метнулись и остальные. Ружейный и пулеметный огонь усилился. Снег вокруг закипел. От свистящих пуль, взрываясь, закрутились облачка снежной пыли.
«Убьют!» — лихорадочно думал Ванюшка, боясь поднять голову и чувствуя, как на спине разом взмокла рубашка и стало трудно дышать. Но он продолжал ползти вперед. Вокруг падали люди. Впереди, возле опрокинутой скамейки, Ванюшка увидел черневшую на снегу винтовку. От нее тянулся извилистый, кровавый след в заснеженный кустарник. Пули на какую-то долю минуты перестали свистеть, и, сжавшись, Ванюшка бросился к винтовке, оттолкнув кого-то.
— Чур, моя! — закричал рядом Цветок.
Оба одновременно схватились за винтовку. Ванюшка случайно нажал курок. Выстрела не услышал, но его внезапно прикладом так толкнуло в плечо, что он разжал руки. Винтовкой овладел Цветок.
— Пусти! — Ванюшка отталкивал Цветка и вырывал винтовку.
Снова грянул выстрел, и пуля, зашипев, впилась в сугроб. К ребятам подскочил Царь. Выхватив у ребят винтовку, он кулем свалился за сугроб и сразу же, как опытный солдат, стал стрелять в сторону массивного трехэтажного особняка. Напрасно Цветок и Ванюшка то требовали, то просили дать хоть раз стрельнуть, Царь винтовку из своих рук не выпускал.
— Ура-а! — закричали атакующие и бросились на штурм.
Вскоре участок был взят. Народ бушевал. Ломали рамы, били в уцелевших окнах стекла. Выбрасывали на заснеженную мостовую столы, стулья. Кружились в морозном воздухе папки с делами, разные бумаги, карточки, ведомости. Разлетались они по скверу, по мостовой, по истоптанному грязному снегу.
Домой ребята возвращались уже в сумерках. Впереди, как и обычно, окруженный ватагой ребят, шел Царь с винтовкой за плечами. Позади, не отставая друг от друга, плелись Цветок и Ванюшка. Кровная обида на Царя, отнявшего винтовку, сблизила их. Но если Ванюшка стойко и молча переживал свою обиду, то Цветок всю дорогу шипел, бросая убийственные взгляды на Царя. Цветок мог простить Царю все прошлые обиды и огорчения, но только не винтовку, которую он считал своей.
Неподалеку от Скобского дворца, на темной, неосвещенной улице, навстречу ребятам попалась гурьба девчонок во главе с Фроськой. Вели они грузного пожилого человека в барашковой шапке и в черном пальто с поднятым воротником.
— Ж-жига! — мог только произнести Царь, узнав переодетого городового.
— Опознали на улице, — похвалилась Фроська. Она крепко держала городового за рукав, с другой стороны его держала Дунечка Пузина. Настроены девчонки были воинственно.
— Братцы! Голубчики! — слезно молил городовой, пугливо озираясь по сторонам. — Поскорее отведите! Сдайте, кому следует. Мучаюсь весь день. Ведь убьют. Дети у меня...
— Не бойся, не тронем, — пообещали переодетому городовому Царь и Серега Копейка.
Как-никак Жига был «свой» городовой. Особого зла он жителям Скобского дворца и Моторного дома не причинял.
Решив отвести Жигу до ближайшего патруля и сдать для отправки в тюрьму, ребята присоединились к девчонкам.
Только Ванюшка и Цветок направились прямо домой.
— Беглый, — бормотал Цветок, — беспачпортный.
Ванюшка понимал — Цветок бранил Царя.
ПЕРВЫЕ ДНИ СВОБОДЫ
— Свобода! Теперь свобода! — оживленно толковали в народе.
От этого непривычного слова молодели лица и светлели глаза. В обращении друг с другом люди становились доверчивее, вежливее. Впервые в эти дни громко и гордо, как-то по-особенному, задушевно зазвучали слова: «Товарищ! Гражданин!» Как ласкали они слух!
Освобожденного из Литовского замка механика Максимова, когда он появился на дворе, взрослые и ребята встретили восторженно.
— Солдат? — удивленно спросил Максимов, глядя на серую шинель и винтовку за плечами Типки Царя. — Ты ли это?
— Я, — признался Царь, польщенный, что Максимов сразу узнал его.
Кто-то из скобарей подтолкнул к Максимову Серегу и предупредил:
— А это... Копейка!
Максимов дружелюбно хлопнул Серегу по плечу.
— Какой ты Копейка? — шутливо отозвался он. — Ты теперь Рубль!
Кругом прыснули от смеха, а Серега белозубо заулыбался во весь рот. И тут взгляд Максимова упал на огненные вихры Цветка, на его засеянное веснушками бронзовое лицо.
— Сын кирпича и внук булыжника? — спросил Максимов, преувеличенно серьезно качая головой. — Какой же ты красивый!
Под дружный смех ребят «сын кирпича и внук булыжника» скромно отошел в сторону, тоже крайне польщенный новой кличкой и тем, что его громогласно признали красивым.
Только Ванюшка остался недоволен. Максимов ушел, так и не заметив его.
На переполненных улицах Петрограда творилось что-то невообразимое. Незнакомые люди обнимались, целовались, плакали от радости. На всех перекрестках шли митинги, звучали песни. Толпа ловила листовки, разбрасываемые с мчавшихся автомобилей.
Было необычайно весело от первого весеннего солнца, от радостных, возбужденных лиц людей, от звонких революционных песен и оркестров военной музыки. Всюду гордо реяли красные полотнища флагов. Они горели на солнце, украшали дома, проезжавшие автомобили. Казалось, что жители огромного города вынесли разом на улицы все, что у них было дома красного: и ситец, и шелк, и бархат... Красные банты, ленточки, повязки алели почти у всех. Узенькая красная ленточка украшала рукав шинели Типки Царя. Широкая повязка краснела на рукаве у Цветка. У Фроськи на груди был приколот пышный красный бант. У Ванюшки тоже выделялась красная повязка на рукаве. Шумной гурьбой шатались ребята по людным улицам. Смотрели, как догорают участки, чернея обгорелыми остовами... Помогали на Невском снимать с вывесок магазинов эмблемы самодержавия. Под громовое «ура» падали на мостовую позолоченные и посеребренные двуглавые орлы с царской короной. Они разлетались на куски, дымились, трещали и корчились, обугливаясь в огненных искрах на разожженных кострах.
— Смерть самодержавию!.. — раскалывалась от крика улица.
— Да здравствует свобода!.. — мощным гулом прокатывалась новая волна.
Какой-то старик в пальто с барашковым воротником обнял Фроську.
— Мы теперь вольные, дочка, — бормотал он, не скрывая и не стыдясь своих слез.
На углу Пушкинской бородатый студент, взобравшись на гранитный постамент памятника Пушкину, размахивая рукой, громко декламировал:
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена...
На стенах белели воззвания и объявления Временного комитета Государственной думы, Совета рабочих и солдатских депутатов.
— Теперь куда пойдем? — спрашивали своего вожака скобари, стараясь не отстать от него в бурлящей многотысячной толпе.
Царь кратко, одним словом намечал направление, и среди ребят, как по телеграфу, проносился очередной приказ:
— К Аничкову мосту!.. На Литейный!.. На Кирочную...
На Сергиевской улице, в районе аристократических кварталов, где жила преимущественно знать Петрограда, наметанный, острый взгляд Царя остановился на высоком, бравого вида старике с седыми пышными подусниками, в щегольской бобровой шубе. Старик, подозрительно и пугливо озираясь по сторонам, неуверенно шел по улице, стараясь как-то боком пройти мимо встречных. Царь, сунув два пальца в рот, пронзительно свистнул, и старик, вздрогнув, зашагал быстрее.
— С-стой, братва! — повелительно распорядился Царь.
Догнав человека в бобровой шубе. Царь проскочил вперед и, приложив руку к папахе, бойко отрапортовал:
— Здравия желаю, вашбродие!
Из-под распахнувшейся шубы мелькнул форменный генеральский китель. Насупившийся генерал не стал сопротивляться. Ребята, окружив его шумной ватагой, повели в Таврический дворец, ставший в эти дни главным штабом восставшего народа. Царь, придерживая генерала за рукав, шел рядом. Впереди вприпрыжку бежали гонцы и звонко оповещали встречных, освобождая путь для многочисленных конвоиров:
— Генерала ведем... жандармского!
К Таврическому дворцу то и дело подходили перешедшие на сторону революции воинские части с развернутыми знаменами, со звучащими оркестрами.
Ребята остались у бокового входа, а человек пять скобарей во главе с Царем, сопровождая своего пленника, проникли внутрь здания.
Матрос, вооруженный двумя револьверами и перепоясанный пулеметной лентой, принял от ребят генерала.
— Как твоя фамилия? — спросил он у Типки.
— Царь! — быстро ответил за Типку Цветок.
Матрос удивленно поднял крутые сросшиеся брови. Типка ответил как полагается и незаметно сунул Цветку под нос кулак. Тот с обиженным видом отошел в сторону.
Разобравшись в фамилии Типки, матрос напустил на себя еще большую важность.
— Хотя ты. Антип Царев, и Царь по прозвищу, а заарестовывать тебя я не буду. Царей мы теперь за решетку сажаем.
Типка растерялся, а когда матрос с генералом скрылись, нахлобучив глубже папаху и сдвинув брови, предупредил ребят:
— Ежели кто только при народе заикнется... Пеняйте на себя.
Ребята поняли. Типка Царь тоже отрекался от своего громкого прозвища. Цветок при этом встрепенулся и толкнул Ванюшку в бок: мол, понимай.
Тут к подъезду подошла группа таких же, как и скобари, мальчишек, как стало понятно по разговору — с Петроградской стороны. Вели они под своим конвоем какого-то, судя по холеному лицу с пышными бакенбардами и добротной одежде, важного сановника.
— Где тут принимают арестованных? — обратился к Царю светлоглазый, светловолосый парнишка, одного с Типкой возраста, в темной, с зелеными пуговицами куртке, очевидно вожак ребят.
— Т-тут принимают... — показал Царь на вход в боковой подъезд: — П-подожди чуток. Сейчас матрос выйдет, он примет. — И уставился на парнишку.
— О-оголец! А я тебя знаю, — обрадовался Царь. — Тебя не Алешкой зовут?
Светловолосый парнишка встрепенулся, поднял голову.
— А ты откуда меня знаешь?
«Т-точно», — про себя удостоверился Царь, обладавший цепкой памятью.
— Если я не обмишулился, т-ты в позапрошлом году меня на Большом от фараонов выручил... Помог взобраться на крышу.
Светловолосый парнишка тоже уставился на Царя.
— Помню... — медленно произнес он, — был такой случай. — И доброжелательно первым протянул Царю руку. — Удрал ты тогда?
— Точно, удрал... — обрадовался Царь и счел нужным сообщить: — А потом попал на фронт... А тебя что, фараон тоже поволок в участок?
Парнишка пренебрежительно махнул рукой, не спуская глаз с Георгиевского креста Царя:
— Поволок... Мне не впервые.
Своим ответом он сразу внушил Царю большое уважение к себе.
— С-спасибо тебе, друг! — и Царь крепко пожал руку парнишке с Петроградской стороны. — Будешь в наших краях, на Васильевском острове, заходи в Скобской дворец.
Присутствовавшие при разговоре Копейка и Чайник тоже пожали руку новому другу Царя. Фроська тоже протянула Алешке свою ладонь в знак благодарности, что тот в свое время выручил Царя.
— Спасибочко! — произнесла она.
Вернулся в подъезд матрос. Алешка со своими мальчишками с Петроградской стороны сдал матросу старорежимного чиновника.
— Пошли!.. — торопили Алешку его друзья, видя, что тот снова пустился в разговор с Царем.
Оказалось, что Алексей со своими ребятами с Петроградской стороны тоже был в тот день у Казанского собора, тоже разоружал городовых.
Таврический дворец бурлил. Временный комитет Государственной думы хоть и взял власть в свои руки, но доживал последние часы. А в левом крыле дворца уже заседал Совет рабочих и солдатских депутатов столицы.
Длинные, широкие коридоры, просторные залы с лепными украшениями и огромными хрустальными люстрами — все было заполнено вооруженными людьми. Между ними торопливо сновали важные, осанистые, в черных длиннополых сюртуках, в белых манишках члены Государственной думы, как объяснил ребятам бойкий мастеровой с папироской в зубах.
— Дума... — произнес Типка, испытывая к новой власти смутное недоверие.
— Какие они сдобные, откормленные, — вслух удивлялся Спирька, разглядывая думцев.
— А что они делают? — заинтересовался Цветок.
— Думают, — как сведущий в газетных делах человек, пояснил Серега Копейка, ловко сплевывая в дальнюю урну.
— О чем же они думают? — продолжал удивляться Спирька.
— Как жить народу, — вмешался Ванюшка, уже слышавший подобный разговор в чайной.
— Как ловчее из чужого кармана в свой переложить, — разъяснил бравый рослый солдат с винтовкой за плечами. — Тоже воевал, браток? — взглянув на Царя, осведомился он, прикуривая у встречного. — На каком участке фронта?
— Н-на Северном, — не без гордости ответил Царь.
— Теперь, браток, свобода! Воевать больше не станем, — сообщил солдат.
— Дума, — снова произнес Царь, окончательно запутавшись в столь сложном политическом вопросе.
Потолкавшись по людным и шумным коридорам, ребята вышли из Таврического дворца и присоединились к своим.
Подходили воинские части. Стоявшие на балконе члены Государственной думы сдержанно помахивали руками, приветствуя солдат.
— Чего это думцы хмурятся, кисло так приветствуют, — удивлялись в толпе, — радости-то у них не чувствуется.
— С непривычки, — объясняли другие, — ведь они все с царем якшались. Все они графы, и князья, и даже бароны.
— Не все, — кто-то возражал, — есть среди них и наши, рабочие. Правда, маловато. Один на сотню.
Царь напряженно вслушивался.
Рядом с Ванюшкой какой-то чрезмерно любопытный, в потертой чуйке и в картузе с бархатным козырьком, допытывался:
— Это кто? А это? Толстый-то какой, с брюхом.
— Родзянко, председатель Государственной думы, — ответили ему.
А другой, более сведущий, добавил:
— Богатеющий господин. У него а-агромадные поместья в Екатеринославской губернии и сотни тысяч капиталу.
На балконе появился седоволосый, с черными бровями и усами депутат Думы.
— Товарищи-и! — звонко закричал он.
— Гучков! — немедленно оповестил соседей знаток депутатов.
— Домовладелец, фабрикант и заводчик, — добавил стоявший у ограды студент.
— Как же это? — недоумевающе спрашивал его ремесленник в коротком дырявом пиджаке с замасленными полами. — Свободу-то мы разве добываем для богачей? Какие мы ему товарищи!
Царь еще более нахмурился. В его голове шла усиленная работа.
В самом деле, на улицах сражался простой народ: рабочие, солдаты, а в Думе вершили всеми делами только богатые да знатные.
«Надо поспрошать у Володи», — размышлял Царь.
На балкон приветствовать воинскую часть вышел скромно одетый человек в поношенном пальто, в кепке, и в толпе радостно загалдели:
— Наш... С Путиловского... Депутатом в Совет избрали...
Толпа продолжала шуметь. То и дело по площади разносилось громовое «ура».
— Пошли, — хмуро предложил Царь ребятам. — Нечего здесь мыкаться.
Домой Царь возвращался уже с новыми мыслями. Впервые он услышал про Совет рабочих и солдатских депутатов. Значит, помимо Думы, у восставшего народа есть тоже какая-то своя власть.
Мимо проводили арестованных царских сановников. Длинная очередь жандармов и городовых в штатской одежде выстроилась у входа в боковой подъезд дворца. Они добровольно явились сюда, требуя, чтобы их арестовали.