Значительно большие успехи достигнуты в изучении геродотовских племен меланхленов. Их территория, по Геродоту, расположена к северу от царских скифов^[162]. От моря внутрь страны до меланхленов, живущих над скифами, двадцать дней пути, или около 700 километров^[163], что примерно соответствует местности, расположенной в области реки Сейм.

В настоящее время меланхленов можно сопоставлять с племенами юхновской культуры, названной по имени городища у деревни Юхново Черниговской области и распространенной по Верхней и Средней Десне и Сейму, во всяком случае, в пределах Курской области. Эта культура известна нам по многим городищам, большинство которых исследовано, к сожалению, только в порядке рекогносцировки. Городища, места постоянного жительства родовых групп, располагались на мысах рек, окруженных оврагами. Культурный слой достигает на отдельных городищах двух и даже четырех метров. Наиболее изученным является Трубчевское городище. Раскопки показывают, что население здесь жило в домах овальной формы, площадью пять на три метра; стены делались из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной. Отапливались такие дома глинобитными печами. Большой интерес представляет городище Кузина Гора, расположенное близ Курска, на берегу Сейма: вдоль вала здесь идет длинный жилой дом, при сооружении которого использовались вертикально поставленные столбы. Время его существования — VI—V века до н. э.

Культура племен юхновской культуры довольно примитивна. Население занималось мотыжным земледелием, скотоводством, рыболовством и охотой. Найдено мало железных вещей, но много изделий из кости. Глиняная посуда вся лепная. Привозных вещей встречается немного: скифские бронзовые стрелы, железные булавки скифского типа; особенно интересны обломки греческой расписной чернофигурной посуды VI—V веков и фрагменты ионийских амфор того же времени. Вещи южного происхождения встречаются почти на всех городищах, что свидетельствует о культурных и торговых связях местного населения. С Сейма в это время могли вывозить меха, мед^[164].

К северу от савроматов, к востоку от меланхленов, Геродот упоминает будинов. Сведения Геродота о будинах крайне отрывочны. Он отмечает, что это люди со светло-голубыми глазами и рыжими волосами. В их земле есть город Гелон, в котором находятся деревянные дома, храмы и святилища эллинских божеств с кумирами в честь Диониса; там каждые два года устраиваются празднества с оргиями. Жители Гелона, по мнению Геродота, это эллины, поселившиеся в земле будинов. Будины, по мнению Геродота, ведут кочевой образ жизни, гелоны же — земледельцы. Страна их изобилует разнородными лесами. Вот то немногое, что сообщает Геродот о будинах.

Позднейшие историки древнего мира помещали будинов к северу от савроматов, в большинстве случаев на землях, занятых мордовскими племенами. Здесь, в правобережье Волги, природные условия близки тем, которые описывает Геродот. Однако культура древней мордвы далека от культуры, которую можно себе представить по описанию древних авторов.

Наиболее вероятной является точка зрения, согласно которой будины помещаются в области Среднего Дона. Именно здесь открыт ряд памятников скифского времени, представляющих синтез скифской и местной культуры. Часто встречаются и предметы античного происхождения^[165]. Раскопками там был открыт ряд поселений и курганных могильников, содержавших своеобразный комплекс памятников. Наиболее значительными являются вещи из Частых курганов, Мастюгинских и курганов у села Русская Тростянка.

Городища и нередко примыкающие к ним открытые поселения расположены на правом берегу Дона. Городища были или местом постоянного жительства, или же убежищами, куда скрывалось население в случае опасности. На городищах второго типа, как правило, тонкий культурный слой и немного предметов. На площадках городищ и селищ были открыты остатки каркасных жилищ со стенами из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной; внутри таких жилищ находились открытые глиняные очаги.

При раскопках Частых и Мастюгинских курганов найдены греческие амфоры из-под вина и произведения греческой торевтики[166]. В их числе — бронзовая ваза (гидрия) V века до н. э., чернолаковые сосуды и другие ценившиеся в древности предметы обихода. Богато представлены произведения собственно скифской культуры.

В курганах находят скифские мечи, стрелы, копья. О прикладном искусстве можно судить по многочисленным образцам скифского звериного стиля, но в то же время найдена фигурка собаки, по своей чисто реалистической трактовке выпадающая из звериного стиля. В этой фигурке нет никаких отклонений от натуры, свойственных звериному стилю, что сближает ее с искусством северных районов. И это не исключение: в материале Частых курганов есть немало вещей, которые повторяют изделия северных районов. Правда, в большинстве своем это украшения и части одежды, напоминающие одежду древнемордовских племен более позднего времени. Некоторые вещи являются прототипами изделий, которые распространились несколько позднее в Приобье. Таков, в частности, костяной гребень, украшенный собачьими головами, переданными также в реалистической манере. Все это указывает на культурные связи гелонов и будинов со своими северными соседями.

Район Среднего Дона отличается от соседних скифских земель не только культурой, но и обрядом погребения. Исследованиями установлены специфические черты захоронения, определяющие особую племенную принадлежность населения. Покойников обычно хоронили под курганной насыпью, в глубокой могиле, вокруг которой располагали в виде кольца земляной вал. Самые ямы, как правило, большого размера, имели деревянные перекрытия на столбах. За последние годы выявлено различие в устройстве могил: простые ямы, ямы с входным коридором, имеющим спуск с поверхности земли, и ямы с катакомбами для покойника. Можно утверждать, что нарастание классовых отношений и формирование племенной знати падает здесь на V— IV века до н. э. В это время как раз и появляются богатые захоронения, содержащие много привозных вещей, в частности античных.

В развитии местной культуры пришлые элементы сыграли значительную роль, о чем можно судить по некоторым погребальным сооружениям. Существует обоснованное мнение, что захоронения с катакомбами свидетельствуют о приходе иноплеменников из степной части Украины. Местное население хорошо выделяется не только по элементам погребального обряда, но и по керамическому материалу^[167]. Район Среднего Дона был тесно связан с югом в торговом и этническом отношениях. По сведениям Геродота, сюда заходили и греки.

К западу от Среднего Дона, в лесостепной части бассейна Северского Донца, расположена другая культурная область скифского времени. Выделение ее в особую самостоятельную культуру оправдывается особенностями археологических памятников. В частности, здесь на поселениях часто встречаются так называемые зольники, которые отсутствуют или до сих пор не были обнаружены на Среднем Дону.

Зольники — это невысокие холмы, состоящие из массы золы, в которой встречаются бытовые вещи: сломанные орудия труда, обломки посуды и культовые предметы. К последним относятся фигурки домашних животных. Подробности ритуала неизвестны, но, очевидно, после выполнения обряда разбитую фигуру выбрасывали. Являлись ли зольники просто мусорными кучами или рассматривались как священное место, связанное с огнем, сказать трудно. Однако ряд этнографических наблюдений позволяет считать, что остатки золы от домашнего очага считались священными. По-видимому, отдельные зольники принадлежали отдельным домам, отдельным семьям.

Основным занятием здесь было плужное земледелие. О форме плуга можно судить по экземпляру, найденному в торфянике у села Токари (ныне хранится в Сумском музее). Не исключается также подсечная или переложная система. Было развито и скотоводство. Развитие земледелия подтверждается железными серпами, находимыми на поселениях. Для размола применяли зернотерки в виде каменных плит того типа, который существовал в течение многих столетий, если не тысячелетий. Какие же культурные растения выращивали жители? Были обнаружены отпечатки зерен на стенках и днищах сосудов. Это зерна проса, ячменя, пшеницы, гороха, вики. Скотоводство мало чем отличалось от других районов лесостепи. Здесь разводили крупный и мелкий рогатый скот, лошадей, свиней. По данным раскопок можно судить о металлургии, которая находилась в руках мастеров — кузнецов и литейщиков. Все остальные отрасли производства не выделились еще из рамок домашнего производства. Домашние хозяйки лепили посуду, сами ткали и шили одежду. Охотники изготовляли стрелы из кости^[168].

Население Среднего Северского Донца было тесно связано со своими скифскими соседями, от которых оно получало произведения греческой культуры. Но судить об этнической принадлежности племен Среднего Северского Донца сколько-нибудь уверенно мы не можем. Об этом нам ничего не говорят ни древние письменные источники, ни археологические данные.

Если судить по словам Геродота, северо-восточнее будинов жили фиссагеты, а в соседстве с ними иирки. И те, и другие, по данным Геродота, средства к жизни добывали охотой. Далее в восточном направлении, как пишет Геродот, живут скифы, прибывшие в эту местность по отделении от царских скифов. До владения этих скифов земля представляет собой равнину, а уже отсюда начинаются гористые места. Здесь сведения Геродота очень условны, и не следует определять по его данным географическое размещение этих народов. Об иирках Геродот пишет, что они занимаются охотой, используя для этого лошадей и собак. Иирк с дерева, которых в той местности весьма много, выслеживает дичь. «Завидевши, охотник стреляет по ней из лука, потом садится на лошадь и пускается в погоню за добычей, собака неотступно следует за ним»^[169]. Если помешать иирков в Приуралье, то можно связывать с ними племена ананьинской культуры (может быть, и зауральские), которые занимались охотой, как это видно из изучения остеологического материала^[170]. Ананьинская культура принадлежала финно-угорским народам, предкам удмуртов, коми и мари, и занимала область Средней Камы, Вятки, Средней Волги до впадения Ветлуги, а на юг простиралась до реки Утки.

Быт племен ананьинской культуры был довольно примитивен. Долгое время большинство орудий охоты — разнообразный набор стрел и копий, гарпуны — и бытовые вещи делались из кости; довольно много находят скребков, стругов из кости для обработки кожи. Параллельно с костяными использовались изделия из металла, причем железные вещи хотя и заняли постепенно ведущее место, вытеснить бронзовые не смогли и в течение почти всей ананьинской эпохи сосуществовали с ними. Среди бронзовых изделий попадаются стрелы, сделанные в подражание скифским и отличающиеся от них в деталях, топоры особой формы, с насадкой в виде втулки (кельты) и копья. Особенно же из бронзовых вещей местного производства следует отметить клевцы, попавшие сюда, как считают археологи, из Сибири, с которой Приуралье было связано тесными культурными и этническими узами. Весьма интересны также парадные секиры, известные под именем «пинежских». Привлекают внимание топоры, находящиеся ныне в собрании Государственного исторического музея в Москве. Длинная боевая часть этих топоров ограничена с тыльной стороны выступом с головой хищника с оскаленной пастью и вывернутыми губами, а сверху украшена фигурой орла, выполненной в реалистической манере. Такие топоры были распространены не только на территории племен ананьинской культуры, но и в прилегающих районах нашего Севера. Это образцы местного производства, служившие знаками власти, так как в качестве боевого оружия они малопригодны.

Могильники Прикамья того времени изучались уже с середины XIX века, когда были проведены раскопки Ананьинского могильника, по которому названа вся культура. Они дают картину, типичную для эпохи распада родового строя и формирования классовых отношений. Могилы вождей и богатых членов рода, представителей племенной аристократии, отличаются пышным убранством и богатым набором вещей. В этом отношении характерна могила «Ж» Ананьинского могильника. Сама могила была выложена камнем и имела вид ладьи. В могиле лежал вытянуто на спине костяк и много бронзовых и железных вещей, над могилой находилась плита с изображением воина в остроконечной шапке и короткой куртке, напоминавшей одежду скифов, с коротким кинжалом и боевым клевцом.

В женских могилах находят обычно украшения, причем в богатых могилах нередки южные привозные бусы. Для характеристики отношений с савроматами важны погребения воинов, которых открыто много. Так, на Нижней Каме, близ Котловки, в коллективной могиле были найдены захоронения покойников без голов, и есть костяки с бронзовыми стрелами, застрявшими в костях. Обилие таких захоронений ясно говорит о напряженных отношениях населения Прикамья с южными степными соседями. Весьма возможно, что укрепленные поселки здесь возникли в связи с постоянными угрозами нападения.

Степняков привлекали на Севере звериные шкуры, ценные меха, которые широко употреблялись в тогдашнем цивилизованном мире. В обмен шли украшения, ценное оружие, бытовые вещи, изготовленные в греческих колониях Черного моря. В Прикамье встречаются бронзовые зеркала ольвийской работы, стрелы, кинжалы, посуда, застежки и др.

К западу от Среднего Поволжья, где жили фиссагеты, обитали племена, известные в археологии под именем племен дьяковской культуры. Уровень развития производительных сил у них был, по-видимому, такой же, как у ананьинцев, но скотоводство было более развито, чем охота. На их городищах встречаются греческие бусы и костяные стрелы, подражающие бронзовым скифским. Как можно видеть по всему археологическому материалу, окружающая скифов территория была тесно связана с Югом, со скифами, а через них и с греческими государствами.

На этом мы можем закончить несколько затянувшийся обзор скифских племен и племен, связанных со скифами или находившихся под их влиянием. Как мы видели, это влияние в той или иной форме распространялось на огромной территории. В первой вводной главе была высказана мысль, что скифы являлись связующим звеном между народами, весьма отдаленными друг от друга, что они сыграли большую роль, вовлекая все эти племена в единый исторический процесс. Разбор «этнокарты Геродота» дал читателю случай убедиться в этом.

Теперь мы можем опять вернуться к истории скифов, которых оставили в тот момент, когда они пришли назад из далекого похода в Переднюю Азию.

Персы идут на скифов



Возвращение скифов из похода не было радостным. Их встретили отнюдь не цветами. Если верить Геродоту, то в «государственном» масштабе разыгралась нередкая для войн того времени история — жены не дождались своих мужей. Но предоставим лучше слово «отцу истории».

«Когда скифы, проведя на чужбине двадцать восемь лет, после столь продолжительного отсутствия возвращались на родину, им пришлось выдержать войну не меньше мидийской: они встретили выступившее против них немалое войско, потому что скифские женщины, вследствие продолжительного отсутствия своих мужей, вступили в связь с рабами...

От этих-то рабов и жен скифских произошла молодежь, которая, узнав о своем происхождении, решила воспротивиться скифам при их возвращении из Мидии. Прежде всего они отрезали свою землю, выкопав широкий ров на всем протяжении от Таврических гор до озера Меотиды, где оно наиболее широко. Затем при всякой попытке скифов вторгнуться они выходили против них и вступали в битву. Когда произошло несколько сражений и скифы не могли одолеть врага»^[171], они изменили тактику и добились наконец победы. В толковании этого сообщения историки расходятся, о чем мы более подробно будем говорить ниже, в том месте, где речь пойдет о рабстве у скифов. Здесь же достаточно, по-видимому, сведений о том, что возвращение их было сопряжено с какой-то борьбой, возможно восстанием, свидетельствующим о напряженных антагонистических отношениях между различными слоями скифского общества.

Иные события политической истории скифов, разыгравшиеся вслед за возвращением, неизвестны, но можно думать, что скифское общество продолжало развиваться. Принесенные из похода ценности, в том числе немало всевозможной утвари, оказали влияние на формирование художественного стиля. Вероятно, не прошло бесследно и столкновение с передовыми для того времени классовыми обществами Переднего Востока. Думается, что в это время Скифия представляла собой большое политическое объединение со значительной самостоятельностью отдельных его частей. Можно предполагать, что и в это время войны между племенами продолжались, что и в это время скифы совершали грабительские походы, но все это не нашло отражения в мировых хрониках, ибо не затрагивало, очевидно, тогдашний цивилизованный мир. Правда, известно, что в это время происходит колонизация греками побережья Черного моря, возникают греческие города-колонии, налаживаются их торговля и политические взаимоотношения со скифами.

В конце VI века до н. э. Скифия оказывается вновь втянутой в орбиту мировой политики. Самая могучая в то время держава, объединявшая под властью персов огромные территории Передней Азии до Индии, поднялась на скифов войной. Во главе персидского войска стоял Дарий. Он провел большую подготовительную работу по организации вторжения и мобилизовал большие силы. Нашел он и предлог для объявления войны, предлог, с нашей точки зрения, несколько странный. Он решил отомстить скифам за то, что они примерно за 150 лет до этого вторглись в Мидию, которая теперь входила в состав Персидской державы, и нанесли поражение мидийцам^[172].

И вот во главе многоплеменного войска Дарий около 513 года до н. э. начал поход. По словам Геродота, войско Дария состояло из 700 тыс. человек и 600 кораблей. Начав движение из Суз (недалеко от Персидского залива), Дарий прошел Малую Азию, переправился через Босфор, пересек Фракию, попутно покоряя народы, среди которых Геродот отмечает и гетов. Последние, одни из всех фракийских племен, оказали сопротивление, но были разбиты. Переправившись через Истр (Дунай) по мосту, построенному для него малоазийскими греками, Дарий с войском вступил в пределы Скифии. Дальнейший его маршрут, изложенный Геродотом, вызывает сомнения у многих исследователей, но других источников нет; само описание похода содержит много интересных деталей, и мы будем излагать события похода в соответствии со свидетельствами Геродота.

Скифы были осведомлены о действиях Дария. Им было известно и число войск, вторгнувшихся в их страну. Отдавая себе отчет в том, что им трудно будет одолеть противника в открытом бою, скифы через вестников пригласили на совещание царей соседних народов — тавров, агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинов и савроматов. Когда цари прибыли, скифы обрисовали обстановку, сообщив, что вся Азия покорена Дарием, что он подчинил себе Фракию и гетов и стоит на границе скифских земель. На совещании мнения разделились. Цари гелонов, будинов и савроматов обещали помочь скифам. Наоборот, цари агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов и тавров отказались помогать скифам, мотивируя свое решение тем, что скифы первыми начали войну и теперь персы «по внушению божества платят... тем же»^[173]. Тогда скифы, разделив силы на три части, приступили к защите своей страны, используя метод партизанской войны. Они избегали решительных сражений, заманивали противника в глубь своей территории, тревожили его коммуникации и уничтожали отдельные небольшие вражеские группы.

Первый отряд скифов во главе с царем Скопасисом совместно с савроматами пошел вдоль берега моря, отступая к Танаису. Они уходили от персов, засыпая по пути все колодцы и источники и уничтожая растительность. Две другие части царских скифов под началом Иданфирса и Таксакиса в союзе с гелонами и будинами отступали на север, идя на расстоянии одного дня пути от персов. Эти отряды скифов должны были пройти через земли племен, отказавшихся воевать, с тем чтобы насильно втянуть их в войну. Геродот довольно подробно описывает всю эту кампанию. Персы шли за отступавшими скифами, дошли до Танаиса и, пройдя землю савроматов, вторглись в землю будинов, а затем вступили в пустыню, лежащую к северу от будинов. Отсюда персы повернули обратно и снова оказались на земле скифов.

Когда скифы и персы проходили через земли меланхленов, андрофагов и невров, земли этих народов были разорены. Только агафирсы проявили твердость, заявив скифам, что в случае вторжения в их земли они встретят сопротивление. Под страхом этой угрозы скифы не входили в земли агафирсов^[174].

Персы оказались в трудном положении: они потеряли часть войска, не выиграли ни одного сражения и не захватили никакой добычи. Дарий послал к скифскому царю всадника с посланием: «...Чудак, зачем ты все убегаешь... если ты считаешь себя в силах противостоять моему могуществу, то остановись, прекрати свое блуждание и сразись со мной; если же признаешь себя слабее, то также остановись в своем бегстве и приди для переговоров к своему владыке с землею и водою»^[175].

В ответ царь скифов Иданфирс сказал, что он не убегает от персов, а действует так, как всегда. Скифы не стремятся сразиться с персами, поскольку не имеют ни городов, ни посевов, у них нет ничего, что персы могли бы захватить. Но если персам необходимо ускорить сражение, то надо найти и разрушить гробницы предков. «Раньше мы не сразимся, если нам не заблагорассудится. Это относительно сражения... А тебе вместо даров земли и воды я пошлю такие дары, какие приличествует тебе получить; наконец, за то, что ты назвал себя моим владыкою, ты мне поплатишься»^[176]. Скифы, хотя и были возмущены предложением Дария, продолжали вести войну тем же методом.

Геродот отмечает, что скифы, обладая первоклассной конницей, всегда обращали в бегство персидских всадников. Но у персов была прекрасная регулярная пехота, которая успешно противостояла скифам.

Постоянные нападения скифов на персов днем и ночью, нарушение персидских коммуникаций, все приемы, характерные для партизанской войны и особенно действенные в условиях степи, где нет городов и сел, принудили Дария прекратить войну и уйти из Скифии.

Геродот сообщает легенду, связанную с прекращением войны: когда Дарий оказался в затруднительном положении, скифские цари отправили к Дарию послов с подарками, состоящими из птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Персы должны были сами определить значение присланных предметов. Дарий склонен был истолковать значение подарков так: скифы отдавались ему с землей и водой — мышь водится в земле и питается тем же плодом, что и человек, лягушка живет в воде, птица наиболее походит на лошадь, а под видом стрел скифы якобы передали свою военную храбрость. Другое толкование дал сопровождавший Дария перс Гобрия: «Если вы, персы, не улетите, как птицы в небеса, или, подобно мышам, не скроетесь в землю, или, подобно лягушкам, не ускачете в озера, то не вернетесь назад и падете под ударами этих стрел»^[177]. Рассказывает Геродот и о таком случае. Отправив подарки, скифы построились для битвы. В это время перед их строем промчался заяц, и скифы с криками бросились его преследовать. Узнав об этом, Дарий заметил: «Эти люди относятся к нам с большим пренебрежением, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно объяснил смысл скифских даров»^[178].

С наступлением ночи, оставив в лагере ослабевших воинов и привязав ослов, которые должны были своим криком свидетельствовать о том, что Дарий стоит на месте, персидское войско принуждено было уйти восвояси.

Так провалилось предпринятое Дарием покорение Скифии. Война с Дарием достаточно ясно показывает, что часть населения периферии Северного Причерноморья в значительной мере сохраняла свою самостоятельность и не входила в скифское государство на правах покоренных народов.

Но несколько позднее, в V—IV веках до н. э., скифы подчинили некоторые племена степной и лесостепной зон. Археологические исследования привели к открытию скифских погребений в курганах лесостепи, куда проникали скифы-кочевники. Такие погребения встречаются на левобережье Днепра, на территории между Киевом и Кременчугом, где степные пространства вдоль левого берега Днепра доходят до параллели Киева. Большинство их устроено по типу степных курганов с могилами в виде катакомб.

Эти погребения свидетельствуют о далеком проникновении степняков в глубь территории соседних племен, ведущих оседлый земледельческо-скотоводческий образ жизни. Такое проникновение прослежено вплоть до Полесья. Этот штрих имеет значение для изучения этнической истории скифов. Большая часть раскопанных погребений относится к IV веку до н. э. и принадлежит представителям средних слоев скифского общества. В погребениях часто встречаются захоронения рабов.

Отношения внутри скифского государственного объединения были в достаточной мере мирными, чем определялись известная нивелировка культуры и экономический расцвет отдельных областей.

Мирными были в этот период, по-видимому, и отношения скифов с их восточными соседями — савроматами. Правда, эта сила уже начала приходить в движение. Отдельные группы савроматов уже с IV века до н. э. переходят Дон и проникают на скифскую территорию. Первое глухое упоминание об этом содержится у Гиппократа (греческого врача и естествоиспытателя, 460—377 гг. до н. э.), который писал, что в Европе есть скифский народ, живущий вокруг Меотиды (Азовского моря) и называемый савроматами. Далее он упоминает о воинственных занятиях женщин этого народа. Эту же группу савроматов, вероятно, упоминает и Скилак, называя их сирматами^[179]. Он допускает, что перемещения в этом районе могли быть в этот период взаимными, то есть не только савроматы переходили на правый берег Дона, но и скифы — на левый.

Атей против Филиппа Македонского



Если племена восточных и северных областей находились в мирных отношениях со скифами, то этого нельзя сказать о западных рубежах. Отношения скифов с населением Центральной Европы были уже в эпоху поздней бронзы довольно сложными — мирные отношения перемежались с военными. Они довольно рано проникают в Центральную Европу. Знаменитый клад в Фетерсфельде, который следует, вероятно, рассматривать как курганное захоронение, — лучшее тому доказательство. Нередко встречаются курганы, которые приписывают скифам, на территории Венгрии^[180] (например, погребение в Ракошпалоте^[181]). На всей территории Словакии попадаются вещи, приписываемые скифам: наконечники стрел, акинаки и некоторые формы керамики. Часть археологов склонна считать, что племена, населявшие Венгерскую равнину, развивались под скифским влиянием. Уже давно были установлены связи скифской территории с гальштатской^[182]. Скифы оказали значительное культурное влияние на население гальштатской и лужицкой культур и сами испытали их воздействие. Последнее сказывается в орнаментации белой пастой ранней скифской керамики и в появлении вещей, характерных для гальштатской культуры^[183].

В настоящее время скифских вещей на территории Центральной Европы найдено много. Можно напомнить, что на территории лужицкой культуры, занимавшей в I тысячелетии до н. э. Польшу, северную часть Чехии и восток Саксонии, находят большое число скифских вещей. На 80 городищах, разбросанных по всей территории этой культуры, найдены различные украшения, оружие и части конского убранства. На одном из городищ обнаружено железное навершие скифского акинака. Самым началом I тысячелетия до н. э. датируются два меча чернолесского типа и ножи карасукской культуры, которые, скорее всего, попали в Европу через скифов. О связях со скифами могут говорить и китайские бусы из фарфора. О движении с Востока, несомненно, говорят монголоидные маски на бронзовом кувшине из Рейнхейма.

Наиболее поздними предметами являются изделия IV века до н. э. По-видимому, после этого времени скифские вторжения в Центральную Европу прекратились^[184]. В Центральной Европе в эпоху раннего железного века столкнулось движение двух крупных этнических волн — скифов и кельтов. Это отмечено античными историками, в том числе Страбоном^[185]. В этой связи крайне интересно курганное погребение, открытое около деревни Вике близ Шатильона-на-Сене, в департаменте Кот-д’Ор во Франции^[186], содержавшее, видимо, захоронение жрицы. Найдены диадема, кратер, браслеты и бусы, в частности янтарные. Наиболее характерной вещью, принадлежавшей скифам, является диадема, которая имеет аналогии в находках из богатых курганов IV—III веков до н. э. Следует упомянуть также и бляшку из Лотарингии в виде головы лося, выполненную в скифском зверином стиле^[187]. Большинство остальных предметов связано с античным миром^[188].

В последние десятилетия открыты новые материалы, связывающие мир Восточной Европы с Центральной и Западной Европой. По-видимому, походы скифов затрагивали не только Восток, но и Запад. Эти походы были эпизодическими и не повлияли на процесс формирования самих народов, однако памятники скифской культуры и искусства сыграли некоторую роль в формировании культуры народов Западной Европы. С другой стороны, движение кельтов на Восток заставило часть населения Центральной Европы продвинуться в Приднепровье.

Культурные связи и проникновение населения Центральной Европы на Восток начались еще в позднебронзовую эпоху. Такое движение продолжалось и позднее, в течение многих последующих веков. Оно затронуло этнические пласты праславянского мира, а затем древних славян, продвинувшихся позднее в глубь территории Восточной Европы. Эта эпоха контакта иранского и праславянского миров нашла отражение в иранских элементах в современных славянских языках.

Наиболее известным событием из области скифской активности на западных границах является деятельность скифского царя Атея, которого многие исследователи считают основателем скифского рабовладельческого государства. Уже примерно в середине IV века до н. э. Атей довольно прочно обосновался на правом берегу Дуная. Эта территория известна у древних авторов под названием Малой Скифии. Атей вел в этом районе активную политику. В сочинениях Климента Александрийского сохранилось послание Атея гражданам греческого города Византии, в котором он грозил напоить своих коней у стен города^[189]. Известна его победа в сражении с трибаллами. Наконец, известно о его войне с Филиппом II Македонским, отцом знаменитого Александра Македонского. Отголоски этой войны, последней для Атея, довольно подробно изложены в сочинениях римского историка Помпея Трога.

Атей вел борьбу с истрианами, и ситуация складывалась не в пользу скифов. Тогда Атей обратился за помощью к Филиппу. Последний откликнулся на просьбу, но помощь оговорил условием: Атей должен был сделать его своим наследником и, следовательно, Филипп должен был получить после него Скифию. Атею в это время было около девяноста лет. Но тут скончался царь истриан, и война, вероятно, прекратилась. Атей отослал македонян обратно и заявил Филиппу, что у него есть свой сын и он не нуждается в наследниках. Отношения были прерваны, и македонцы выступили походом против скифов. Произошло сражение, в котором девяностолетний скифский царь сам руководил войсками. Скифы потерпели поражение, а сам Атей погиб.

По имеющимся сведениям, Филипп захватил в плен 20 тыс. женщин и детей, угнал столько же чистокровных лошадей и множество скота.

Потомки амазонок наступают



Время правления Атея было временем наибольшего расцвета скифской державы, наибольшего ее могущества. Смерть Атея и поражение в войне — начало упадка. После этого удара, по-видимому, последовали крупные политические перемены, сократилась территория царства в результате отпадения некоторых племенных групп.

Сражение, в котором погиб Атей, произошло в 339 году до н. э. Через восемь лег Македония нанесла скифам еще один удар. В 331 году до н. э., когда у власти находился уже Александр Македонский, греки совершили еще один поход. Руководил войсками полководец Александра Зопирион. Пройдя до низовьев Днепра, его войско осадило Ольвию. Правда, осада была неудачной, взять город не удалось. Ольвиополиты прибегли к крайним мерам — они отпустили на свободу рабов, чем резко увеличили число защитников города[190]. Но уже сама возможность проникновения враждебной армии в центральные районы Скифии свидетельствует о значительном ее ослаблении. На ослабление скифов откликнулись савроматы, активизировав свою деятельность на восточных границах царства. Мирные отношения с ними были нарушены. Если раньше лишь отдельные группы савроматов переходили Дон, то теперь этот процесс принял характер вторжения. Скифская держава, страдавшая, вероятно, от классовых противоречий и межплеменных разногласий, не смогла оказать должного сопротивления. Господство скифов в степях Причерноморья быстро клонилось к закату и в конце концов завершилось разгромом. Во II веке до н. э. хозяевами степей между Доном и Днепром стали сарматы[191], выходцы из Поволжья.

Диодор Сицилийский, живший во второй половине I века до н. э. и использовавший более ранние источники, сообщает, что савроматы, поголовно истребляя побежденных, опустошили значительную часть Скифии и превратили большую часть страны в пустыню^[192]. Описывая амазонок — савроматских женщин-воительниц, — Диодор пишет про одну царицу, имени которой он не называет: «...отправившись войной в страну за рекою Танаисом, она покорила все соседние племена вплоть до Фракии и, возвратившись домой с богатой добычей, построила великолепные храмы богам...»^[193].

Сарматы во многом походили на скифов. Однако у них были и некоторые отличия. Вооружение сарматов состояло не только из лука и стрел, но и из длинных мечей, довольно редкого оружия у скифов. Дополняло вооружение длинное тяжелое копье. Зашитой им служили панцири и несколько позднее, с начала нашей эры, кольчатая броня.

Что заставило сарматов предпринять поход на запад, в земли своих соседей скифов? Побудительной причиной явилось развитие кочевого скотоводства, которое требовало огромных пастбищ и захвата рабов для обслуживания стад. Сарматы шли волнами на юг, в область Северного Кавказа, и на запад. Первыми из них источники упоминают языгов, затем роксолан, сираков, аорсов и, наконец, алан. Картографирование сарматских памятников показывает их распространение в Северном Причерноморье по всей степной части, местами они заходят и в область лесостепи, на Дон, Северский Донец, Днепр и Днестр, где известны сарматские курганы^[194].

По-видимому, рисующий картину полного разгрома скифского государства Диодор прав только частично.Известны скифские памятники на Днепре и к востоку, по реке Молочной, с типичным скифским обрядом погребения и инвентарем, что плохо согласуется со свидетельством Диодора о полном разгроме Скифии. Очевидно, это коснулось только тех районов, где сарматы встретили сопротивление. В других местах скифы могли откупиться и сохранить жизнь и имущество при условии выплаты дани. Есть все основания полагать, что Нижний Днепр, Крым и территория, которую Страбон называет «Малая Скифия», сохранили старое скифское население. Несколько позднее Скифия будет ограничена только площадью Крыма и узкой полосой побережья до Ольвии. Едва ли царство Скилура и Палакка имело земли выше по Днепру. Нужно учесть, что одновременно с сарматами, а может быть, и немного позже с Запада, с правобережья Днепра на Восток проникают племена «полей погребальных урн», которых многие исследователи связывают с праславянами, а некоторые — со скифами, считая их наследниками культуры скифского времени в лесостепной полосе.

Процесс отступления скифов протекал одновременно с проникновением сарматов, волны которых последовательно занимали территорию степей, вытесняя постепенно скифов оттуда, где они еще сохранились после разгрома в конце IV века до н. э. Памятниками проникновения сарматов в лесостепные районы можно считать погребения в грунтовых ямах с северной ориентировкой, с типичным сарматским вооружением, керамикой и украшениями^[195]. И уже в первые века нашей эры прослеживается ассимиляция сарматов племенами «полей погребальных урн». Так постепенно, в течение довольно короткого времени сменилось население в степной части Украины. Старое скифское население и племена скифского времени в области скифов-пахарей на Среднем Днепре были поглощены новым населением.

Существенные изменения претерпели отношения скифов с античными городами-колониями, прежде всего с Ольвией. До этого Ольвия сохраняла свою независимость, и скифы, вероятно, не пытались ее подчинить. Скифы использовали Ольвию как посредника в торговле и раньше, в условиях мощной скифской державы, внутри которой находилась Ольвия, им не было нужды уничтожать ее политическую самостоятельность.

Судьба Ольвии, особенно торговой Ольвии, целиком зависела от отношений со скифами, которые были главным ее торговым партнером. Отношения между ними были в основном мирными. Известно, например, что некоторые скифские цари имели в Ольвии свои дворцы и пользовались правом свободного входа в город. Теперь, после ослабления скифов, положение изменилось. Территория Скифского царства ограничивалась Крымом и Нижним Днепром. В степях появилась новая сила — савроматы. Чтобы заставить Ольвию служить своим интересам, скифы должны были подчинить ее и в политическом отношении. Свидетельством того, что скифы так и поступили, являются ольвийские монеты с именем скифского царя Скилура. Существует также надгробная надпись II века до н. э., в которой Ольвия названа скифским городом^[196]. Однако подчинение Ольвии, вероятно, не было длительным или постоянным. К тому же II веку до н. э. относится знаменитый ольвийский декрет в честь Протогена^[197], из которого следует, что Ольвия является свободным городом, а скифы и другие племена ищут защиты за ее стенами, опасаясь нашествия галатов. По-видимому, в данном случае имелись в виду те скифы, которые обитали в окрестности Ольвии.

Постепенно центр скифов перемещается в Крым. Около теперешнего Симферополя возникает новая столица — Неаполь Скифский. У историков это политическое образование известно под именем Скифского царства в Крыму. К истории его мы и обратимся, оставив в стороне часть скифов, поселившихся за Дунаем и сыгравших некоторую роль в политической жизни тех районов, а позднее растворившихся во фракийской среде.

Скифское царство в Крыму



На последнем этапе своей истории скифы — это небольшое рабовладельческое государство. Территория его значительно сократилась по сравнению с прежней. Сокращается и число соседей. Это тавры, потомки киммерийцев, на юге, в Крымских горах, это Боспорское царство на Керченском полуострове и Херсонес — греческий город на западном побережье (около современного Севастополя). Выход из Крыма в степи Украины закрывают сарматские племена. Ольвия, оказавшаяся на периферии государства, постепенно теряет свое значение, все большую роль в торговле приобретает Херсонес, который скифы пытаются полностью подчинить.

Около рубежа нашей эры некоторую роль стали играть тавры, которые оказались втянуты в общую политическую жизнь Крыма и, по-видимому, уже не были такими дикарями, какими их рисовали греческие писатели. Из изучения погребальных памятников степного Крыма ясно виден тесный контакт скифов и тавров. В погребениях скифов северного предгорья появляется ориентировка, свойственная таврской, и захоронения в скорченном положении^[198]. В фунтовых могильниках у села Партизанского и в некрополе Неаполя Скифского встречаются коллективные захоронения, типичные для тавров. Археологами открыто немало коллективных захоронений рядовых скифов. Это каменные ящики, сооруженные на поверхности земли, содержащие от 10 до 173 костяков. Интересно, что в этих могилах, как правило, отсутствует вооружение. Такие скифские каменные ящики встречаются только в предгорной части, то есть в соседстве с таврами. Тесные взаимоотношения тавров и скифов сказываются не только в обрядовой стороне погребений, но и в инвентаре. В первые века нашей эры появился новый термин «тавроскифы». Это слово обнаружено на одной из боспорских надписей, что позволяет, по мнению некоторых исследователей, говорить о частичной ассимиляции тавров скифами. Страбон считал, что такая терминология не отражает истинного положения вещей, а свидетельствует о незнании древними географами этнического состава населения^[199].

Мнение Страбона, одного из самых достоверных авторов, к высказываниям которого историки древности прислушивались внимательно, заставляет не считаться с термином «тавроскифы», который как будто предполагает отдельный народ. Но появление этого термина, несомненно, свидетельствует о тесных связях обоих народов.

В Крыму были исследованы многие скифские поселения. Все они в той или иной мере носили античный характер, что сказывается и в системе укреплений, и в постройках. Наиболее интересным и показательным является Неаполь Скифский — полуварварский-полугреческий город. Заслуживают также внимания исследования турецкого вала и рва, вероятно ограничивавших Крым по линии Перекопа. Ров в древности соединял Черное и Азовское моря.

Скифская держава, потеряв значительную территорию и ослабев экономически, тем не менее пыталась вести в Крыму активную политику. Особенно доставалось от них Херсонесу; это заставило его искать поддержку на стороне. В 179 году до н. э. был заключен договор с понтийским царем Фарнаком, который обещал защищать Херсонес от варваров. В самом конце II века до н. э. Херсонес опять был принужден обратиться за помощью к Понтийской державе. Преемник Фарнака — Митридат VI Евпатор — в 110 году до н. э. послал в Крым армию под командованием Диофанта, разбившего скифов и тавров. Декрет в честь Диофанта, которым почтили его херсонесцы, упоминает о том, как скифский царь Паллак внезапно напал на город с большим войском. «Он [Диофант] поневоле принял битву, обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми». Несколько позднее, когда, как говорится в декрете, скифы, проявив врожденное вероломство, отложились от царя Митридата и изменили соотношение сил, Диофант овладел Керкенитидою и Стенами, которые были захвачены скифами, и приступил к осаде Прекрасной Гавани. Война, как можно судить по документу, окончилась для скифов печально. Диофант взял Неаполь и Хавеи, полностью разгромил скифское войско и надолго спас Херсонес от скифского нашествия. Победе Диофанта посвятил несколько строк и Страбон.

Тяжелые для скифского царства в Крыму события не привели к его гибели, но создали превосходство греков. Может быть, этим объясняется более решительная позиция Боспора, о чем пишет Страбон. Касаясь взаимоотношений со скифами, он отмечает, что кочевники ведут войны из-за денег. Они передают свою землю во владение тем, кто хочет ее обрабатывать, и довольствуются получением обусловленной платы, умеренной, необходимой для удовлетворения своих потребностей. Однако с теми, кто им не платит, кочевники воюют. А не платят кочевникам люди, уверенные в своей силе. Так поступил боспорский царь Асандр (47—17 годы до н. э.), который, по сообщению Гипсикрата, построил на перешейке, поблизости от Меотиды, стену с башнями^[200]. Следует помнить, что и сами греческие центры в это время попали в тяжелое положение. Восстание рабов на Бое-поре в 107 году до н. э. привело к подчинению всех городов Митридату Евпатору и втянуло античные государства Крыма в борьбу Понта с Римом.

В это время степи были заняты одним из крупнейших племенных объединений сарматов — роксоланами. По-видимому, у них были не враждебные отношения со скифами.

Когда мы говорим о переходе центра и, конечно, части населения скифской державы в Крым, мы не должны забывать о проникновении вместе с ними туда и сарматских племен. Во всяком случае, погребения сарматов встречаются в Крыму. Несомненно, в Крыму происходили и события, описанные Страбоном. «Роксоланы, — пишет он, — воевали даже с полководцами Митридата Евпатора под предводительством Тасия. Они пришли на помощь Поллаку, сыну Скилура, и считались воинственными. Однако любая варварская народность и толпа легко вооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае, роксоланы, числом около 50000 человек, не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены»^[201].

Позднее, судя по тому, что скифы временами властвовали над Ольвией, сарматы не нарушали их кочевий в устье Днепра и возле Ольвии. Правда, защитить Ольвию от Митридата, а позднее от гетов скифы не смогли. Геты разгромили Ольвию в 1 веке до н. э., после чего, по желанию скифов, Ольвия была восстановлена, как об этом пишет Дион Хрисостом. Однако теперь новая Ольвия ничем не напоминала богатый и цветущий город прежних лет; была заселена только небольшая часть города. В середине I века н. э. Ольвия существовала под протекторатом скифов и в знак своей зависимости выпускала монеты с именами скифских царей, Фарзоя и Инисмея, но скифы уже не могли влиять на общую политическую обстановку, и, когда во II веке римляне сочли необходимым включить город в свою империю, они без труда это сделали, разместив там свой гарнизон.

К этому времени скифская держава не могла вести сколько-нибудь самостоятельную политику. При этом иногда скифы проявляли активность и нападали на греческие государства. Так было в середине I века н. э., когда скифы вновь осадили Херсонес, которому на выручку отправился Плавций Сильван, римский легат Мезии, заставивший снять осаду. Едва ли скифы этого времени были в состоянии противостоять римским войскам — лучшей европейской армии того времени.

В течение I—II веков н. э. также происходили нашедшие отражение в надписях конфликты между скифами и Боспором. Судя по отрывочным документам, перевес во всех известных случаях оказывался на стороне Боспора.

Скифская держава в первые века нашей эры теряла жизнеспособность. Ее экономика была окончательно подорвана. Пункты, через которые она могла бы вести внешнюю торговлю, были для нее теперь недоступны, последней была захвачена Римом Ольвия.

В это время усиливается давление варваров. По-видимому, большую роль тут сыграла держава Германариха, включившая в свой состав многие племенные объединения Северного Причерноморья. Вместе с сарматами и праслявянами, оставившими такой памятник, как могильник Харакс^[202] в Крыму, проникли в Крым готы. Вероятно, им и следует приписать разрушение в III веке н. э. Неаполя и других скифских городов на западном берегу Крыма.

Этим была оформлена политическая смерть скифской державы, существовавшей с V, а может быть, и VI века до н. э. до III века н. э.

Не только кочевники...



В предыдущих главах были рассмотрены основные вопросы истории скифов, в первую очередь их отношения с внешним миром, с соседними племенами. Это то, что сейчас обычно называют внешнеполитической историей. Попутно затронуты и некоторые проблемы внутренней жизни скифской державы, но далеко не достаточно. В этой и последующих главах мы попытаемся ознакомить читателя с хозяйством и бытом, с политическими институтами и искусством скифов.

Основу жизни всякого общества составляет экономика, хозяйство. С этого мы и начнем.

Мы все привыкли считать степных скифов кочевниками. Однако это понятие весьма условно. В степной части, наряду с кочевниками, уживались оседлые земледельцы.

История скифского скотоводства тесно связана с предшествующим временем, когда во второй половине II тысячелетия до н. э. население степной зоны Восточной Европы постепенно начинало переходить к кочевническому хозяйству, что в тех исторических условиях означало рост производительных сил общества. Этот процесс продолжался приблизительно до первой четверти I тысячелетия до н. э.

О хозяйстве скифов-степняков известно из сообщений античных авторов и данных археологии. Об их кочевом хозяйстве говорит Геродот. Он отмечает, что к востоку от реки Пантикапа «обитают уже скифы-кочевники, ничего не сеющие и не пашущие; вся эта страна лишена деревьев, за исключением Гилеи. Эти кочевники к востоку занимают область на четырнадцать дней пути, простирающуюся до реки Герра»^[203]. За этой рекой Геродот локализует царских скифов, «считающих прочих скифов своими рабами... частью же их владения простираются до реки Танаиса»^[204]. Геродот описывает кочевой быт скифов и говорит о безрогой породе скота у них.

Значительно больше сведений дает остеологический материал, полученный в результате раскопок. Изучение его позволило раскрыть сложную картину развития скотоводства^[205]. Получило подтверждение существование комолого (безрогого) скота у скифов, о чем до этого было известно только из сведений античных авторов и по изображениям. Этот скот мелкой породы, по мнению палеозоологов, появился в Северном Причерноморье только в скифскую эпоху и, по-видимому, был приведен скифами^[206]. Установлено, что скифы кастрировали быков^[207]. Сравнительно мелкими были лошади. Кости крупных лошадей встречаются редко, хотя античное искусство сохранило их изображения.

Обнаруженный археологами материал позволяет прийти к выводу, что породы лошадей в Северном Причерноморье в скифское время были разнообразны. Среди них и небольшие лошади, характерные для стада простого кочевника, и породистые лошади, по-видимому происходящие из Средней Азии и являвшиеся собственностью богатых людей. Страбон сообщает о кастрации лошадей — он говорит, что скифы и сарматы холостят своих лошадей, чтобы сделать их более послушными^[208]. Разводили скифы и мелкий рогатый скот, о чем известно не только из свидетельств античных авторов и данных изобразительного искусства, но и из остеологического материала, который позволяет внести коррективы в сообщения древних источников.

В скифскую эпоху овцы были мелкими, но не комолыми, что отмечено Аристотелем^[209]. Разводили скифы и коз. В оседло-земледельческих хозяйствах были свиньи. Как правило, свиньи были мелкие, чуть больше современной лесной свиньи. Имелись в хозяйстве скифов и собаки.

Помпей Трог (I век н. э.), рассказывая о войне Филиппа Македонского со скифским царем Атеем, сообщает, что греки среди трофеев захватили множество скота и 20000 кобылиц, которые были отправлены в Македонию для улучшения породы^[210]. Сохранилась легенда, свидетельствующая о культуре отбора высокопородных лошадей. Клавдий Элиан (II век н. э.) сообщает: «Мне известно, что один скифский царь имел кобылицу, обладавшую всеми достоинствами, какие от коней требуются и свойственны им, имел также и рожденного ею жеребца, отличавшегося от других прекрасными качествами. Царь, не находя возможности ни случить кобылицу с другим жеребцом, который был бы достоин ее, ни свести своего жеребца с другой, достойной получить от него оплодотворение, по этой причине свел их между собою»^[211].

Много продуктов скотоводства скифы вывозили в окружающие страны. Сообщая о скотоводстве у скифов, античные писатели почти ничего не говорят об общественных отношениях у кочевников. Однако кое-что, отдельные штрихи позволяют судить о происходящем в их среде. Интересные косвенные сведения об имущественном расслоении сообщает Гиппократ. Касаясь вопроса о болезнях у скифов, он отмечает: «Этой болезни подвержены скифские богачи, — нелюди самого низкого происхождения, а, напротив, самые благородные и пользующиеся наибольшим могуществом; причина ее заключается в верховой езде; бедные люди менее страдают ею, так как не ездят верхом»^[212]. Следовательно, среди кочевников были и такие, кто не имел лошадей.

Изучение быта кочевников XVIII—XIX веков свидетельствует о том, что кочевое скотоводство возможно только при определенном составе стада и определенном числе голов скота. Если это соотношение нарушается, то кочевник или должен поступать в качестве работника к своему более удачливому соседу, или переходить к оседлому образу жизни. Особенно бедственное положение складывается в периоды эпизоотий или сильного гололеда, когда гибнет много скота. Установлено, что наиболее приспособлены для кочевки лошади и овцы. В правильно поставленном хозяйстве они должны преобладать^[213]. Гибель скота особенно пагубно отражается на верблюдах и лошадях, поголовье которых восстанавливается медленно. Другое дело мелкий и крупный рогатый скот, который восстанавливается сравнительно быстро.

Замечено, что сокращение поголовья лошадей и верблюдов характеризует упадок кочевого хозяйства. Так, например, у калмыков 60-х годов XIX столетия наблюдался процесс имущественного расслоения — кочевое скотоводство сохранялось только в богатых семьях, и бедные, совсем не имеющие скота или владеющие им в ограниченном количестве, принуждены были бросать кочевой образ жизни и переходить к оседлости или идти на отхожие промыслы или в работники^[214]. Данные палеозоологии заставляют предполагать обеднение значительной части скифских кочевников и переход их к оседлому образу жизни^[215]. Та картина изобилия скота, которую рисуют античные авторы, касается не скифов-кочевников вообще, а только определенной их части — владельцев крупных стад. Именно к ним относится сообщение Гиппократа: «...а живут они в кибитках, из которых наименьшие бывают четырехколесные, а другие — шестиколесные, они кругом закрыты войлоками и устроены подобно домам, одни с двумя, другие с тремя отделениями; они непроницаемы ни для воды (дождевой), ни для света, ни для ветров. В эти повозки запрягают по две или по три пары безрогих волов: рога у них не растут от холода. В таких кибитках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях; за ними следуют их стада овец и коров и табуны лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватит, переходят в другую местность. Сами они едят вареное мясо, пьют кобылье молоко и едят иппаку. Таков образ жизни и обычаи скифов»^[216]. Гиппократ был врачом, и его интересовали вопросы физиологии. Выше уже говорилось, что, с его точки зрения, скифские богачи, владельцы стад, страдают некоторыми болезнями, причину которых он видит в праздной жизни. Он отмечает также полноту, тучность богатых женщин, страдающих бесплодием, и противопоставляет им худощавых, плодовитых рабынь, ведущих трудовой образ жизни.

Есть и прямые свидетельства существования бедных скифов. У греческого лирика Пиндара (522 — около 422 годы до н. э.) говорится: «Среди кочевников скифов блуждает Стратон, который не имеет дома, возимого на повозке...»^[217] Древний комментатор добавляет к этому: «Блуждает Стратон потому, что скифы зимою, вследствие ее невыносимости, складывают свое имущество на повозки и уезжают в другую страну. Не имеющий там повозки считается у них бесчестным»^[218].

В настоящее время в степной части Украины археологи открыли много скифских поселений. На левобережье Нижнего Днепра обнаружены поселения скифов, относящиеся ко II веку до н. э.^[219] Но расположение земледельческих поселений в степной части Украины еще не означает, что они принадлежали скифам-земледельцам. С большой долей вероятности в них можно видеть поселения осевших кочевников, обедневших и бросивших кочевое хозяйство. Такие городища, как Лепетихинское или Любимовское, относящиеся ко времени после IV—III веков до н. э. и приписываемые скифам-земледельцам, может быть, оставлены осевшими кочевыми скифами^[220]. Археологические исследования

Северного Крыма свидетельствуют об оседлом населении с IV века до н. э.^[221] Возможно, правы те исследователи, которые считают, что скифские городища Крыма возникли не потому, что скифы, вытесненные из степной Украины, переселились в Крым, а потому, что население перешло к оседлому образу жизни^[222].

Попытка резко отделить племена скифов-земледельцев от скифов-кочевников едва ли закономерна. Это разграничение нельзя провести и в материальной культуре. Но можно говорить, что кочевой быт скифов-кочевников неуклонно шел к упадку и постепенно переходил к более прогрессивным формам хозяйства, то есть оседлому земледельческо-скотоводческому образу жизни. Естественно, земледельцы могли селиться только по берегам рек, по балкам и в районе лесов, которых, надо думать, в I тысячелетии н. э. было немало. Кочевой быт мог сохраняться только в степи у крупной рабовладельческой знати.

О земледелии у скифов сохранились лишь отрывочные данные, позволяющие тем не менее делать вывод о его широком распространении и высоком уровне. Земледелие в лесостепной и частично в степной части существовало издревле, еще в эпоху энеолита и бронзы. И, несмотря на смену населения, которая никогда не была полной, несмотря на различные этнические передвижения, в Приднепровье сохранялась старая земледельческая традиция.

Довольно долго археологи и историки древности клали в основу изучения земледелия у скифов только сообщение Геродота, которое позднее повторялось и другими авторами. Характеризуя этническую карту Скифии, Геродот упоминает скифов-земледельцев и скифов-пахарей, которые сеют хлеб не для собственного употребления, а на продажу. Кроме того, он приводит легенду об упавших с неба предметах, с которой мы познакомились в начале книги. Три из этих предметов — плуг, ярмо и секира — считаются принадлежностью скифов-пахарей.

Многие античные авторы сообщают о вывозе хлеба из различных пунктов Северного Причерноморья в греческую метрополию. В литературе этот вывоз обычно приписывают скифам-пахарям, у которых предполагается плужное земледелие. Скорее всего, техника земледелия во всех частях Причерноморья была одна и та же, использовались одни и те же орудия для обработки почвы и уборки урожая, да и зернохранилища, связанные с земледелием, и культурные злаки не различались во всей Скифии.

Боспорские бронзовые монеты сохранили изображение плуга вместе с головой быка и колесом. Это можно считать свидетельством того, что вспашка происходила на быках и волах^[223]. К несколько более позднему времени, по-видимому, относится железный сошник, или рало, найденное на Пашковском селище. Это грубая пластина длиной около 20 и шириной около 8 сантиметров. Такое рало можно рассматривать как прототип орудий более позднего времени, вплоть до конца I тысячелетия н. э., относящихся к салтово-маяцкой культуре^[224], в значительной мере являвшейся наследницей культуры населения степей скифского периода.

Для определения техники обработки земли в скифское время большую ценность представляет находка деревянного плуга в торфянике у села Токари (Сумская область, Украина)^[225]. Основу плуга составляет кусок дубового ствола с отходящим суком. Край ствола заострен и образует нижнюю горизонтальную часть, взрыхляющую землю. Сук образует так называемый грядиль, к которому прикреплялось ярмо с дышлом. Плуг крайне простой. При движении плуга горизонтальный ползун разрыхляет землю. Утверждать, что существовал металлический наконечник плуга, оснований нет. Плуг мог работать, будучи целиком деревянным. Плуги такого типа были широко распространены. Они известны по вазовой живописи греков, а также найдены в Центральной и Северной Европе^[226]. Уровень развития техники земледелия у скифов был аналогичен тому, что существовал в древней Европе.

Если вопрос об орудиях обработки почвы археологи разрешили совсем недавно, то с орудиями уборки урожая дело обстояло значительно лучше. Уже много лет назад при раскопках Каменского городища были найдены серпы, в том числе один прекрасно сохранившийся, длиной 22 сантиметра. Его пятисантиметровая рукоятка продолжает лезвие, а рабочий край имеет зазубрины^[227]. Железные серпы найдены и на Пастерском городище, однако трудно установить, к какому времени они относятся. Серпы скифского времени известны и на Кубани, у меото-синдских племен, и на Среднем Дону. От скифских меотские серпы отличаются меньшими размерами, а иногда меньшим изгибом лезвия. В послескифское время эволюция серпа шла по линии увеличения изгиба.

Орудиями размола зерна служили небольшие зернотерки, подобные тем, которые существовали в предшествующие эпохи, начиная с неолита. Чаще всего они имели овальную форму и достигали 40 сантиметров в длину, и 20 — в ширину.

Наряду с примитивными орудиями размола зерна в областях, примыкающих к античным центрам, находили более совершенные зернотерки. Таков жернов, обнаруженный на городище Золотая балка (III—II века до н. э.), расположенном на правом берегу Днепра, выше Каховки. Здесь была найдена часть жернова, представляющая собой прямоугольную плиту с отверстием посредине^[228]. Эта плита — верхний жернов, позволяющий не только растирать зерно, но и засыпать его на нижний жернов. Движением верхнего жернова производился размол зерна.

В скифском хозяйстве при хорошем развитии земледелия существовали и зернохранилища. Это были, как правило, ямы, вырытые в земле; иногда их обшивали деревом или обмазывали глиной. В ряде случаев такие хранилища высекались в камне. Так, в Нижнем Поднепровье, на городище Казацком, было раскрыто 10 ям, расположенных вдоль крепостной стены^[229]. Нередки ямы грушевидной или колоколообразной формы.

Этот тип зернохранилищ просуществовал довольно долго, до позднего Средневековья включительно, а в некоторых местах и до Нового времени. Некоторые ямы достигали больших размеров. Так, на Нижнем Днепре было раскрыто зернохранилище глубиной 4 метра, с диаметром верха — 1 метр и низа — 2,7 метра^[230]. Нередко в ямах находили остатки зерна^[231]. Данные археологии свидетельствуют о разведении проса, ячменя, пшеницы, гороха, вики. Высокий уровень техники земледелия, прекрасный степной чернозем сделали Северное Причерноморье житницей тогдашнего цивилизованного мира.

Наряду с земледелием и скотоводством скифские племена занимались охотой и рыболовством. Правда, и то и другое со временем потеряло свое хозяйственное значение. По всей вероятности, охота сохранялась в кругах рабовладельческой знати как своего рода спорт или развлечение. Об этом можно судить и по произведениям прикладного искусства, где охотник, как правило, представлен в виде всадника с копьем, гонящегося за диким животным. Эти сцены напоминают произведения более позднего сасанидского^[232] искусства, посвященные царской охоте.

Изучение костей диких животных, находимых на местах поселений и в курганах, показывает, что число их крайне невелико и достигает лишь 4 процентов, а в некоторых поселениях, как, например, в столице скифов Неаполе, — только 2,6 процента^[233]. Среди животных, на которых охотились, были благородный олень, лось, кабан, сайга, лисица, заяц, бобр, выдра, барсук и волк. Заслуживают внимания кости льва и леопарда, найденные, правда, не у скифов, а в Ольвии^[234]. Некоторые ученые допускают, что лев в плейстоцене был распространен по всей Европе, а в историческую эпоху мог встречаться в Северном Причерноморье. Геродот сообщает о львах в Македонии, отмечает их нападения на верблюдов во время походов Ксеркса через эту страну. Об этом же сообщает и Аристотель^[235]. Впрочем, кости льва, найденные в Ольвии, могли принадлежать зверю, завезенному для увеселения публики.

Рыболовство существовало в виде подсобного занятия в поселках по берегам рек. Об этом можно судить по глиняным грузилам и немногим рыболовным крючкам, найденным в поселениях.

Нельзя не отметить пчеловодство, или бортничество. О вывозе меда из городов Северного Причерноморья рассказывают античные авторы. Так, Клавдий Элиан (II век н. э.) отмечает, что «...в Скифии водятся и пчелы, ничуть не страдающие от холода, и что скифы даже привозят к мисийцам на продажу не привозной, а добываемый у них самих мед и туземный воск»^[236].

Город мастеров и торговые пути



Скотоводством и хлебопашеством, рыбной ловлей и бортничеством занималась или могла заниматься каждая семья, хотя и здесь существовала некоторая специализация, зависевшая прежде всего от окружающих природных условий.

Внутри семьи осуществлялись и такие работы, как прядение, ткачество, изготовление обиходной керамики и т.д. Производство этих предметов находилось, как принято говорить, на стадии домашнего ремесла. Но у скифов были и ремесленники, для которых производство каких-либо предметов было основным занятием, основным средством к существованию, профессией. Они производили продукцию не только и не столько для себя, сколько на продажу. В области своей специализации они достигали высоких результатов и совершенства.

Вопрос о ремесле у скифов, благодаря большому размаху археологических исследований и технологическому изучению музейного материала, раскрывается довольно полно. Раскопки таких городищ, как Вельское (Полтавская область), Матронинское и Пастерское (Киевская область), дали материал, позволяющий судить о существовании центров, где было сосредоточено ремесленное производство.

Все исследователи скифских поселений и городищ отмечают высокое развитие металлургии. Одним из крупнейших ремесленных центров справедливо считается Каменское городище^[237] на Днепре, раскопки которого сильно обогатили наши представления о ремесле у населения степной и лесостепной зон. Исследователи даже при поверхностном осмотре городища обнаружили много железных шлаков и криц[238]. Раскопки дали ясную картину существования здесь в древности крупного металлургического центра. Были найдены обломки ошлакованных тиглей и разбитых горнов, раскрыты мастерские. В одном помещении обнаружены ямы с древесным углем и глинобитный горн с сильно прокаленными стенами, размерами метр на метр сверху и 1,35 на 1,35 метра внизу, высотой 0,7 метра, заполненный углем. Здесь же найдены остатки медного литья, тигли и льячки для плавки меди. Установлено, что литье производилось по восковой модели. Все это входило в один жилой и производственный комплекс. Здесь имелась печь для восстановления железа и были орудия для кузнечных работ.

Таких комплексов открыто несколько, и это свидетельствует о том, что мастера Каменского городища работали на широкий круг потребителей. Среди прочего в мастерских делали медные стрелы и украшения для рядовых членов скифского общества. Но изготавливались не только простые вещи: были обнаружены серебряная головка орла и золотая серьга — показатели высокого ювелирного искусства. Помимо готовой продукции, мастера продавали и крицы. И хотя форму товарных криц исследователям установить не удалось, можно предполагать, что их производили.

Ремесло у скифов не было дифференцировано. Оно еще только вступало в свою первую фазу, когда мастера, обслуживавшие до этого только одну свою общину, стали работать на широкий рынок. Материал раскопок позволил прийти также к выводу, что вся металлургия относилась к ведению одних и тех же лиц. Кричник, добывавший железо в горне, был и кузнецом, который не только проковывал крицу, но и выковывал железные предметы. Он же занимался и литьем.

Исследователи Каменского городища установили, что одни и те же мастера проводили все операции по изготовлению вещей. Поэтому, приготовляя ножи, они не только отковывали металлическую часть, но и вырезали рукоять из кости, судя по остаткам костерезного производства. Такой порядок работы сохранялся довольно долго. Во всяком случае, в раннем Средневековье ремесленное производство во многих местах выглядело так же.

На каменном городище обнаружено много редких ремесленных орудий. Так, например, найден молот-пуансон, служивший, как предполагают, для изготовления панцирных чешуек^[239]. Найдены пробойники, зубила разных размеров^[240]. Продукция мастерских городища представлена остатками копий, бронзовыми наконечниками стрел различных типов, крючками для подвешивания горитов или колчанов, пращевыми камнями, панцирными бляшками, железными и медными, и конским убранством.

О высоком уровне технологии можно судить по материалам, полученным при изучении металлических орудий, хранящихся в наших музеях^[241]. Металлографическое изучение железных орудий показало различие в приготовлении орудий в зависимости от их назначения. Так, установлено, что ножи по способу изготовления делятся на четыре группы: цельножелезные, стальные, приготовленные из цементированных частей и сделанные путем наварки стального лезвия на железную основу. Определенному технологическому приему соответствует и форма ножа. Так, ножи без черенка, у которых деревянная рукоятка присоединялась при помощи заклепок, — все цельножелезные. Среди ножей этой группы оказался только один стальной. Ножи с горбатой спинкой — сварные. Из металла невысокого качества делались иглы. Серпы были наварными. Удила имели различный структурный состав. Они приготовлялись из чистого железа или из высокоуглеродистой стали. Скифские мечи изготовлялись из материала различного качества: из малоуглеродистой и высокоуглеродистой стали с цементацией режущей стороны и полосатой структурой.

О совершенстве техники изготовления мечей свидетельствует крайне малое количество шлаковых включений, что достигалось тщательностью проковки. Проковка была длительной, металл успевал остыть, и его приходилось подогревать. Об этом судят по структуре зернистого перлита (железоуглеродистый сплав), которая получается двух-трех-кратным нагревом при невысоких температурах 680—750°. Сталь, имеющая структуру зернистого перлита, отличается высокими механическими свойствами.

Интересен прием изготовления меча с Вельского городища. Этот меч был откован из малоуглеродистой стали, почти железа. После проковки лезвие меча подвергли цементации, благодаря чему оно имеет большую твердость, а сердцевина сохраняет вязкость. Иной, более совершенный прием был применен при изготовлении мечей, происходящих из Шали-на на Северном Кавказе и Куйбышевской области. Оба меча частично изготовлены из процементированной заготовки. Такая заготовка ковалась, сгибалась, сваривалась и снова проковывалась. В результате многократного повторения этой операции меч приобретал полосчатую структуру: перлитовые (стальные) полосы чередовались с ферритными (железистыми)^[242]. Первые давали твердость, а вторые — вязкость. Такой способ изготовления мечей и сабель долго сохранялся в Европе и использовался еще в Средневековье. С его применением изготовлялись скифскими мастерами также копья и дротики.

Изучение всего материала показывает, что уже в начале скифской истории мастера умели получать высокоуглеродистую сталь. С самого раннего периода, во всяком случае с VI века до н. э., как можно судить по материалу Вельского городища, скифские кузнецы знали цементацию^[243]. Если привлекать более поздний средневековый материал, с которым скифский связан культурной преемственностью, можно реконструировать следующую картину. В Средневековье железные вещи клали в глиняные горшки с углем и костями животных. Затем горшок закрывался наглухо и ставился в большое пламя. Благодаря присутствию костей процесс науглероживания протекал весьма активно; по прошествии необходимого срока горшок разбивали и вещи поступали в окончательную обработку на обычном кузнечном горне. В скифское время, вероятно, поступали так же: предметы из железа клались в горшки с углем, костями и кожей. Подтверждает это предположение и то, что на городищах скифского времени неоднократно находили обломки горшков со скипевшимся железом^[244].

По-видимому, уже к VI веку до н. э. скифы обладали большим опытом в обработке металла. Им была известна и кузнечная сварка, необходимая для многих целей. Существенных различий на этот счет между данными по степной и лесостепной части нет. Но, судя по всему, кузнецы таких центров, каким было Каменское городище или сменивший его в политической жизни Неаполь Скифский, обладали большим мастерством, чем работавшие изолированно кузнецы мелких населенных пунктов^[245]. Изучение небольших скифских поселений дает материалы, свидетельствующие о том, что и здесь имелось кузнечно-литейное производство^[246]. Так, на Нижнем Днепре при раскопках Нижнепокровского селища были обнаружены куски железной руды и шлака^[247]. Но тамошние мастера, по-видимому, работали только на свою общину.

Помимо мастеров-металлургов существовали, по-видимому, представители и других ремесел. К их числу можно отнести специалистов по обработке кожи. Здесь, по-видимому, следует выделить первичную обработку кожи, которая не только шла на нужды самого населения, но и являлась предметом экспорта за пределы Скифии. Страбон особо отмечает в качестве товара, идущего из Скифии, шкуры. Говоря о городе Танаисе в устье Дона, он пишет: «...раньше он служил общим торжищем для азиатских и европейских кочевников и для приезжающих по озеру из Боспора; первые доставляли рабов, шкуры, разные другие товары кочевников, а другие взамен привозили на судах платье, вино, прочие предметы, свойственные цивилизованному образу жизни»^[248]. Изготовлялись также кожаные защитные одежды, заменяющие бедному человеку панцирь. Одежду же — например, башлыки, шаровары и обувь — каждая семья, по всей вероятности, производила сама^[249].

Все остальные ремесла имели домашний характер. Каждая хозяйка изготовляла глиняную посуду по слагавшейся древней семейной традиции, пряла и шила одежду. Можно думать, что наконечники стрел из кости, кочедыки[250], грузила также делала каждая семья. Об этом свидетельствуют черты индивидуальной отделки костяных вещей. Конечно, индивидуальные черты трудно выделить при изучении таких вещей, как рукоятки, струги, костяные наконечники стрел, но они весьма заметны, когда дело доходит до прикладных изделий. Наряду с вещами высокого искусства, в которых угадывается рука талантливого резчика-профессионала, встречаются изделия, совершенно лишенные художественной отделки.

В более позднее время, около II века н. э., когда на территории степей Причерноморья уже господствовали сарматы, в районах, близких античным центрам, возникло гончарное производство.

Население Каменского городища, кроме того, занималось сельским хозяйством и подсобными промыслами; точно так же позднее в числе занятий жителей средневековых городов были земледелие и скотоводство.

Каменское городище было одним из немногих, но не единственным городом Скифии. Можно полагать, что в Северном Причерноморье скифские города существовали уже с V века до н. э. Они возникали как ремесленные и торговые центры и бурно развивались; развитие их было ускорено связями с античным рабовладельческим миром. Каменское городище, в частности, было не только поселком ремесленников, но и центром торговли. Археологи нашли множество античных амфор, обломки чернолаковой и краснолаковой греческой посуды. Импортная греческая посуда относится ко времени IV—II веков до н. э. и хорошо характеризует торговые связи.

Касаясь вопроса о культурных и торговых связях скифов, не следует забывать, что население Северного Причерноморья завязало отношения с другими странами Причерноморья и Средиземноморья, может быть, уже в III тысячелетии до н. э. Греческим мореплавателям северное побережье Черного моря было известно еще до основания их городов-колоний. Уже в VII веке скифы вступают в контакт с центрами античной и малоазийской цивилизаций. Восточные веши из Урарту и Ассирии попадали в Предкавказье и Северное Причерноморье и оказали влияние на искусство скифов. В стиле многих вещей из ранних скифских курганов угадывается влияние стран Переднего Востока. Особенно оживленными были торговые связи с греками, они проходят красной нитью через всю историю скифов. Скифы нередко совершали торговые поездки к грекам. Греки, по сведениям Геродота, с теми же целями совершали поездки в глубь скифских земель. В своей «Истории» Геродот отмечает, что при дальних поездках на северо-восток страны скифы пользуются для своих деловых сношений семью переводчиками и семью языками^[251].

Связи с греческими центрами скифы осуществляли через греческие колонии Черного моря. Из ввозимых вещей для раннего времени характерна ионийская керамика, которая, по-видимому, шла через торговый пункт на острове Березань, расположенном близ устья Южного Буга. Ранние образцы греческой художественной посуды широко распространялись в Восточной Европе: на правобережье (курган Болтышка) и левобережье (Вельское городище) Среднего Днепра, на Дону и в других местах. Позднее ассортимент ввозимых греческих предметов расширился. Археологи находят самый разнообразный состав расписной посуды — как столовой, так и для косметики. Встречается много амфор для перевозки вина, которое в больших количествах потребляли скифы. Значительно меньше встречено художественной металлической посуды. Она найдена только в самых богатых скифских погребениях. Однако и эти вещи встречаются не только в областях, соседствующих с античным миром, но и далеко на севере. Роскошная бронзовая гидрия V века до н. э., найденная на Среднем Дону, яркая тому иллюстрация. Ввозилось много золотых украшений, от обычных изделий до роскошных, являющихся подлинными шедеврами ювелирного искусства. Эти вещи были рассчитаны на господствующую верхушку. Особенно много дорогих изделий греческого производства встречается в курганах, расположенных недалеко от греческих городов, где проживали знатные скифы, находившиеся в тесных экономических связях с греками. Но помимо золотых вещей, предназначенных богатым покупателям, от греков шли и простые вещи, небогатые украшения и много бус.

Помимо изделий, выполненных в античной манере, из греческих городов Причерноморья поступали вещи, изготовленные по заказу скифов и рассчитанные на их вкус. Ярким примером является серебряная ваза из Чертомлыцкого кургана, на которой изображены скифы с лошадьми. Фриз этой вазы вызывает восхищение многочисленных посетителей Эрмитажа тонкостью работы и строгим реализмом в передаче фигур людей и коней. Весь декор вазы выполнен в античной манере. Несомненно, такой шедевр мог выполнить только крупный мастер — художник, хорошо знавший быт скифов.

Скифы вывозили сырье и хлеб, который производили оседлые племена каллипидов, аллазонов и скифов-пахарей. Страбон перечисляет статьи скифского экспорта: хлеб, рабы, шкуры животных, мед, рыба. Торговые связи, несомненно, содействовали развитию у скифов товарного хозяйства и усилению эксплуатации рабов.

Скифы играли огромную роль в посреднической торговле. Несомненно, через них попадали к народам северной периферии вещи из культурных центров тогдашней цивилизации. За пределами скифских земель встречаются греческие расписные сосуды VI—V веков. Примером могут служить находки на городище Кузина Гора. Найденная на Северном Урале бронзовая фигурка египетского бога Амона своим появлением там наверняка обязана скифам. В Приуралье встречаются вазы из ахеменидского Ирана. Через скифов попадали в отдаленные места зеркала, крючки, бусы, оружие, различные произведения быта и прикладного искусства, оказавшие большое влияние на местное искусство. Они шли в обмен на вывозимые из этих мест меха бобров и других пушных животных, весьма ценившиеся в то время. Следует напомнить и о связях скифов с населением Центральной и Западной Европы, особенно оживленных с IV века до н. э. Эти связи подтверждаются найденными на территории скифов (в частности, в Неаполе) вещами латинского производства, в том числе мечами и шлемами.

Но в III веке до н. э. в торговле Скифии с внешним миром начинается резкий спад. Причина — вторжение сарматских племен в Северное Причерноморье — нам уже известна.

Рабы и цари



Мы рассмотрели производство у скифов, уровень развития этого производства. Известно, что именно производство определяет в конечном счете общественные отношения, характер отношений между людьми в обществе. Но связь тут не столь уж проста, чтобы можно было, изучив производство, с уверенностью реконструировать общественные отношения, на сложение которых влияют и другие факторы, в том числе окружение, пример соседей. Несомненно, что на формирование скифского общества оказало влияние знакомство с классовыми обществами Переднего Востока и постоянно воздействовало соседство рабовладельческих греческих государств и городов. Также несомненно, что основную роль в Скифии играли все же внутренние процессы.

Попытаемся суммировать то, что мы знаем о скифском обществе. Уже упоминалось, что в ранний период истории скифы находились на стадии военной демократии. Это было общество еще родовое, но нормы родовой жизни уже претерпели значительные изменения, происходит разложение старого уклада, зарождаются предпосылки для возникновения классов и государства.

Насколько далеко зашло разложение родоплеменных отношений, можно судить по одному из свидетельств Геродота.

«С головами врагов, впрочем не всех, а только злейших, они обращаются следующим образом: отпилив всю часть черепа до бровей, скиф очищает его и затем, если он беден, то только снаружи обтягивает его сырою воловьею кожей и пользуется им в таком виде, а если богат, то обтягивает череп кожею, покрывает внутри позолотою и в таком виде употребляет вместо чаши. Так поступают они и с родственниками, если рассорятся с ними и если перед лицом царя один одержит верх над другим. Когда явятся гости, которым скиф желает оказать внимание, то он приносит такие черепа и рассказывает, что это были его родственники, но вступили с ним в борьбу и он одержал верх над ними. Это рассказывается как геройский подвиг»^[252]. Понятно, что данное свидетельство говорит об укладе, который ничего общего не имеет с нормами родового общества. Здесь родственные связи, ранее священные, не играют никакой роли. В случае ссоры с родственником с ним сражаются на поединке в присутствии царя и поступают не просто как с врагом, а как со злейшим врагом^[253].

Одним из показателей разложения родоплеменного уклада является разделение членов общества на богатых и бедных. В науке этот процесс называется имущественной дифференциацией. У скифов он зашел к описываемому времени очень далеко и хорошо иллюстрируется археологическими памятниками. На скифской территории повсеместно выделяются погребения знати с очень богатым инвентарем. Мы касались этого вопроса, когда говорили о том, что часть кочевников вынуждена была либо переходить к оседлости и земледелию, либо идти в услужение к богатым скотоводам. В последнем случае уже предполагается эксплуатация богатыми скифами своих соплеменников. Но говорить на этом основании о существовании классов, по-видимому, еще рано. Вероятно, такая эксплуатация носила патриархальный характер, можно предполагать включение обедневших в число домочадцев большой семьи, как это известно из этнографических примеров. Во всяком случае, обедневшие соплеменники, вероятно, оставались формально свободными.

Но в то же время есть сведения о существовании у скифов и несвободного населения — рабов. Правда, во всех случаях следует учитывать, что сведения исходят от греческих авторов, для которых наличие рабства было привычной нормой жизни, естественным атрибутом общества. Поэтому они могли рассматривать как свидетельство существования рабства такие явления в жизни скифов, которые к рабству отношения не имели, или, во всяком случае, свидетельствовали о рабстве совсем не на той стадии развития, которая была привычна грекам. Что же сообщают на этот счет древние авторы?

Геродот, как мы помним, сохранил не очень ясное описание восстания рабов, происшедшее после возвращения скифов из похода. Передавая эту легенду, мы опустили ту ее часть, где рассказывается, каким образом скифы победили рабов. Дело будто бы было так: «Произошло много сражений, но скифы никак не могли одолеть противников; тогда один из них сказал так: “Что это мы делаем, скифские воины? Мы боремся с нашими собственными рабами! Ведь когда они убивают нас, мы слабеем; если же мы перебьем их, то впредь у нас будет меньше рабов. Поэтому, как мне думается, нужно оставить копья и луки, пусть каждый со своим кнутом пойдет на них. Ведь пока они видели нас вооруженными, они считали себя равными нам, т.е. свободнорожденными. Если же они увидят нас с кнутом вместо оружия, то поймут, что они наши рабы, и, признав это, уже не дерзнут противиться”.

Услышав эти слова, скифы тотчас последовали его совету. Рабы же, устрашенные этим, забыли о битвах и бежали»^[254].

Приведенный рассказ довольно точно передает психологию рабовладельцев и психологию рабов. Причем передает эту психологию, так сказать, в ее расцвете, и это заставляет подозревать, что именно греки — основные творцы данной легенды. Любопытно, что древние авторы сохранили еще один подобный рассказ, но действие его уже происходит в самой Греции, в Спарте. Понятно, что последнее обстоятельство еще более увеличивает сомнения. Но все же было, вероятно, какое-то реальное восстание и у скифов. Упоминание о плетке не случайно. На каменных изваяниях скифов, вошедших в науку под именем «каменных баб», рядом с кинжалом находится изображение кнута. Некоторые ученые даже полагают, что плетка символизировала власть рабовладельцев^[255]. Тем не менее следует думать, что приведенный рассказ характеризует степень развития рабства у греков, а не у скифов. В науке, кстати сказать, нет единого толкования этого эпизода. Одни исследователи считают, что в данном случае речь идет не о рабах, а о племенах, плативших, а затем переставших платить скифам дань; эти племена, как пишет тот же Геродот, царские скифы считали своими рабами. Другие видят здесь описание восстание рабов, принадлежавших отдельным богатым скифам. Наконец, есть и такие, которые не видят в этом сообщении никакой исторической правды.

Гораздо интереснее данное в той же легенде объяснение Геродота, почему скифы ослепляют своих рабов. Греческий историк пишет: «Всех своих рабов скифы ослепляют из-за кобыльего молока, употребляемого для питья... Выдоенное молоко скифы сливают в глубокие деревянные сосуды и, расставив вокруг сосудов слепцов, велят им взбалтывать молоко; поднимающиеся при этом на поверхность сливки снимаются и считаются более ценными, а остающееся внизу считается худшим сортом. Из-за этого скифы ослепляют всех, кого только захватят в плен^[256]. Не совсем понятно, зачем нужно ослеплять рабов, которые взбалтывают молоко; вряд ли таким путем можно уберечь сливки. Тут объяснение Геродота явно неудовлетворительно. Но из него мы узнаем, что рабами были военнопленные и что они использовались на домашних работах, а не на основном производстве. Естественно, что слепые рабы не могли заниматься сложными ремеслами, пахать землю, а тем более пасти скот. Следовательно, это была лишь подсобная сила, еще не определявшая жизнь общества. Рабство еще только зарождалось, причем зарождалось внутри большой патриархальной семьи. Из этнографии известны примеры, когда рабов специально калечили. Обычно это было в тех случаях, когда они выполняли в основном домашние работы, а государственный аппарат, призванный охранять интересы рабовладельцев, был недостаточно развит. И калечили их, разумеется, не для того, чтобы сберечь сливки, а чтобы они не могли бежать.

Вопрос о первоначальных формах рабства в науке еще мало разработан. На ранней стадии рабство имело коллективный характер, иначе говоря, рабами владели сообща. Так, по-видимому, дело обстояло у древних евреев, когда рабы принадлежали всему роду и распоряжался ими, естественно, глава рода, патриарх. В Библии Авраам, возглавлявший род или, может быть, племя, руководит и народом и рабами[257]. У древних германцев и в Древней Греции известны целые племена, покоренные более сильными племенами и находившиеся в рабстве. То же можно сказать о древних этрусках и других племенах древней Италии^[258] . Этнографический материал позволяет несколько конкретизировать подобные формы рабства. Так, североафриканские туареги в XIX веке держали другие родственные племена в коллективном рабстве, заставляли пасти свой скот, обрабатывать землю и выполнять другие работы. Результатами такого рабского труда пользовалось все племя^[259]. По-видимому, эти отношения аналогичны отношениям, сложившимся между скифами царскими и другими племенами скифов^[260], причем покоренные племена несли все тяготы рабского положения.

В принципе не так уж важно, какая группа рабов восстала в случае, описанном Геродотом: коллективные или частные рабы. Важен сам факт. В VI веке, по-видимому, у скифов существовало и коллективное, и индивидуальное рабство. Сообщение Геродота интересно тем, что говорит о напряженных отношениях между рабами и рабовладельцами, о каких-то классовых конфликтах, о классовых отношениях, за которыми скрываются классовые противоречия, приводящие в конечном счете к образованию государства.

О рабстве у скифов упоминают и более поздние авторы. Гиппократ сообщает о существовании у скифов рабынь^[261], Страбон в своей «Географии» упоминает о продаже рабов. Эти краткие сообщения не дают возможности конкретизировать положение рабов у скифов и определить род их деятельности.

Значительно дополняет наши знания археология. Наиболее ранними курганами, где обнаружены погребения с рабами, являются кубанские. Так, в кургане № 1, около станицы Келермесской, за пределами сооружения, созданного для умершего, около восточной стены найдены кости человека, смешанные с лошадиными. В кургане у станицы Костромской, на уступах погребальной камеры, найдены погребения слуг или, вернее, рабов. В кургане у станицы Елисаветинской найдены погребения лошадей и людей, расположенные вне камеры. Во втором кургане у этой станицы вне основной могилы обнаружены останки четырех человек и десяти лошадей. При останках были ожерелья из простых бус. В третьем кургане вне склепа обнаружено пять женских костяков. Почти во всех богатых погребениях находили оружие, украшения и бытовую утварь, останки лошадей и рабов. Слуги, как правило, похоронены вместе с имуществом, чаще всего с лошадьми.

Весьма интересны захоронения рабов, открытые в лесостепном левобережном Приднепровье. Основные погребения совершались по строгому ритуалу. Трупы же убитых рабов, сопровождавшие в загробный мир своих господ, просто бросали в могилу. Так их и нашли археологи — лежащими в самых невероятных позах, с разбросанными руками и ногами^[262]. Положение рабов в курганах находится в строгом соответствии с идеологией рабовладельцев, считавших рабов имуществом.

В общем, данные письменных источников и археологии позволяют утверждать, что рабство у скифов существовало. В раннее время, в VII—VI веках до н. э., оно, по-видимому, носило еще патриархальный характер. Что касается позднего периода, после V века и эпохи Крымского царства, то многие исследователи полагают, что в это время оно уже было достаточно развито и, может быть, приближалось к тому уровню, какой существовал в античных городах — в Херсонесе, Ольвии и на Боспоре.

С вопросом о рабстве тесно связан и вопрос о возникновении государства у скифов. Разделение общества на классы, в данном случае на рабовладельцев и рабов, неминуемо ведет к возникновению государства, к созданию аппарата угнетения. Тем не менее вопрос о государстве у скифов еще не может быть окончательно решен в силу недостатка материала. В настоящее время на этот счет существует несколько точек зрения.

Ряд исследователей относит формирование рабовладельческих отношений к раннему времени, VI—V векам до н. э.^[263] Основываясь на Геродотовой характеристике общественных отношений у скифов, эти исследователи склонны считать государственным аппаратом военные отряды, находившиеся в распоряжении скифских царей. По-видимому, опорой государственной власти здесь, как и в других ранних рабовладельческих обществах, были отряды вооруженных рабовладельцев.

Однако система подавления не могла сводиться только к существованию вооруженных воинов, способных ограждать интересы господствующего класса и защищать свою землю. Необходим был сложный аппарат насилия и идеологического воздействия, который пронизывает все поры общества. Поэтому для удержания власти над рабами и рядовыми членами общества использовались старые родовые учреждения^[264]. Энгельс в своей классической работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» отмечает: «...органы родового строя постепенно отрываются от своих корней в народе, в роде, во фратрии, в племени, а весь родовой строй превращается в свою противоположность: из организации племен для свободного регулирования своих собственных дел он превращается в организацию для грабежа и угнетения соседей, а соответственно этому его органы из орудий народной воли превращаются в самостоятельные органы господства и угнетения, направленные против собственного народа»^[265].

Существует и другая точка зрения, относящая возникновение государства у скифов к правлению царя Атея (конец V века — 339 год до н. э.)^[266]. Сторонники этого взгляда не располагают прямыми данными для подтверждения своей точки зрения и основываются на косвенных соображениях, которые в такой же мере могут относиться и к VI и V векам до н. э.

Уже в VII веке у скифов существовала наследственная царская власть, которая сохранилась до конца существования Скифского царства. Во главе отдельных областей стояли вожди племен, платившие дань скифскому царю. В IV веке царь Атей объединил отдельные части скифского государства под своей властью. К этой эпохе относятся богатейшие скифские курганы, свидетельствующие о сосредоточении огромных ценностей в руках правящей верхушки. Из изучения всех материалов можно сделать вывод, что IV век был золотым веком Скифии. Скифские цари использовали все методы идеологического воздействия, в том числе и легенду о Геракле, исходя из которой устанавливалось божественное происхождение царской власти в доатеевское время. Совершенно естественно, что позднее этот сюжет получил широкое распространение в прикладном искусстве, однако, как представляется, это не может служить основанием для того, чтобы считать IV век до н. э. временем возникновения скифского государства.

Рабовладельческие отношения, подтверждаемые всей совокупностью данных, существовали в Скифии давно, а при царе Атее скифское могущество находилось в зените своего расцвета. При этом отсутствуют принципиальные различия между эпохой Атея и эпохой его предшественников^[267].

Сторонники третьей точки зрения считают, что государство возникло только в последний, крымский период, когда столицей стал Неаполь Скифский^[268]. Однако никаких новых источников, подтверждающих возникновение рабства в это время, нет, и в дело опять-таки вступают косвенные соображения^[269].

Сторонники этой гипотезы как-то забывают, что государственная власть не может сразу возникнуть с чиновниками, войском, тюрьмами, то есть в готовой форме, характерной для развитого государства. Первое рабовладельческое государство, совершенно естественно, должно было приспособить старые учреждения родового общества к новым задачам, и некоторую эволюцию родовые учреждения проделали уже в период военной демократии, когда им приходилось удерживать в повиновении захваченных в плен рабов.

Наличие в государственном аппарате раннего классового общества элементов старых родовых учреждений — явление не исключительное. Подобное имело место во всех ранних рабовладельческих обществах. Так, например, было в Египте во время формирования государства при Первой династии, когда сам институт царской власти носил на себе отпечаток происхождения из института власти племенного вождя. По этому пути шло развитие титулатуры и обожествления царя, а должности отдельных государственных чиновников выросли из обязанностей членов родовых советов.

Скифская примитивная государственная власть во многом напоминала родовые учреждения. Однако в Скифии старая оболочка давала возможность господствующей группе вуалировать классовые противоречия.

На одном полюсе скифского общества находились рабы, на другом — цари. Пришедшие на смену родовым вождям, обладавшим огромным авторитетом среди сородичей, цари должны были опираться не только на воинов, в условиях раннего рабовладельческого общества выполнявших роль аппарата принуждения, но и на идеологию. Именно потребностями создания определенной идеологической базы и следует объяснять возникновение легенды о происхождении скифов, и прежде всего скифских царей, от богов — Зевса или Геракла. Той же цели служило и принятие царем на себя роли главного жреца. Можно думать, что по примеру переднеазиатских монархий и у скифов обожествлялась личность царя. Во всяком случае, сохраненное Геродотом описание погребения скифского царя свидетельствует о воздании ему действительно божественных почестей, в том числе и человеческих жертвоприношений.

«Гробницы царей находятся в Геррах (до этого Борисфен еще судоходен). Когда у скифов умирает царь, то там вырывают большую четырехугольную яму. Приготовив яму, тело поднимают на телегу, покрывают воском; потом разрезают желудок покойного; затем очищают его и наполняют толченым кипером[270], благовониями и семенами селерея[271] и аниса. Потом желудок снова зашивают и везут на телеге к другому племени. Жители каждой области, куда привозят тело царя, при этом поступают так же, как и царские скифы. Они отрезают кусок своего уха, обстригают в кружок волосы на голове, делают кругом надрез на руке, расцарапывают лоб и нос и прокалывают левую руку стрелами. Затем отсюда везут покойника на повозке в другую область своего царства. Сопровождают тело те, к кому оно было привезено раньше. После объезда всех областей они снова прибывают в Герры к племенам, живущим в самых отдаленных пределах страны, и к царским могилам. Там тело на соломенных подстилках опускают в могилу, по обеим сторонам втыкают в землю копья, а сверху настилают доски и покрывают их камышовыми циновками. В остальном обширном пространстве могилы погребают одну из наложниц царя, предварительно задушив ее, а также виночерпия, повара, конюха, телохранителя, вестника, коней, первенцев всяких других домашних животных, а также кладут золотые чаши (серебряных и медных сосудов скифы для этого вовсе не употребляют). После этого все вместе насыпают над могилой большой холм, причем наперерыв стараются сделать его как можно выше»^[272].

Погребения скифских царей известны археологам. Назовем здесь два кургана: Чертомлык и Солоху, упоминавшиеся при описании «этнокарты Геродота», ритуал погребения в которых, по данным раскопок, очень близко напоминает описание, приведенное выше. Напомним, что бальзамирование уже известно по алтайским скифам, где условия вечной мерзлоты способствовали сохранению трупов погребенных. Однако продолжим описание обряда погребения, точнее, уже не погребения, а поминок:

«Спустя год они вновь совершают такие погребальные обряды: из остальных слуг покойного царя выбирают самых усердных (все они коренные скифы: ведь всякий, кому царь прикажет, должен ему служить; купленных же за деньги рабов у царя не бывает). Итак, они умерщвляют 50 человек из слуг удушением (также 50 самых красивых коней), извлекают из трупов внутренности, чрево очищают и наполняют отрубями, а затем зашивают. Потом на двух деревянных стойках укрепляют половину колесного обода выпуклостью вниз, а другую половину — на двух других столбах. Таким образом они вколачивают много деревянных стоек и ободьев; затем, проткнув лошадей толстыми кольями во всю длину туловища до самой шеи, поднимают на ободья. На передних ободьях держатся плечи лошадей, а задние подпирают животы у бедер. Передние и задние ноги коней свешиваются вниз, не доставая до земли. Потом коням надевают уздечки с удилами, затем натягивают уздечки и привязывают их к колышкам. Всех 50 удавленных юношей сажают на коней следующим образом: в тело каждого втыкают вдоль спинного хребта прямой кол до самой шеи. Торчащий из тела нижний конец кола вставляют в отверстие, просверленное в другом коле, проткнутом сквозь туловище коня. Поставив вокруг могилы таких всадников, скифы уходят.

Так скифы погребают своих царей»^[273].

Можно привести и другие отрывки из древних авторов, но вряд ли они охарактеризуют власть скифских царей и поклонение, которым они были окружены, столь красочно и впечатляюще, как это описание похорон.

Конные стрелки из лука



Выше уже говорилось, что военные отряды скифов являлись основной опорой государственной власти. О них упоминается при описании многочисленных войн, как оборонительных (походы Дария), так и наступательных, грабительских (походы скифов в Переднюю Азию). Настало время ознакомиться с этим войском поближе, дать характеристику его вооружения и тактики. В этом помогут сообщения древних авторов, изображения скифов в прикладном искусстве и археологические материалы.

Древние авторы знали скифов как конных стрелков из лука. Впрочем, древние авторы такими видели не только скифов, но и другие племена, населявшие южную часть Европы. В произведениях прикладного искусства греков и иногда самих скифов скифские воины чаще всего изображались верхом на коне, вооруженными луком или мечущими дротик. На вазе из кургана Куль-Оба скиф в короткой куртке натягивает тетиву лука. Такими мы видим скифов и в произведениях самих скифов.

Скифы пользовались небольшим сложным луком, удобным для всадника. Богатый набор стрел свидетельствует о важном значении этого оружия у скифов. Изучение стрел скифов ясно показывает их разнообразие. Типы стрел эволюционировали, и образцы их менялись в течение всего скифского периода по мере совершенствования всего оружия и особенно оборонительных доспехов. Скифские стрелы возникли в предшествующую эпоху, в конце бронзового века, когда вырабатывались их прототипы. Однако наибольшее разнообразие падает на ранний скифский период. Не перечисляя все типы наконечников стрел, можно отметить среди них большие трехгранные, пулевидные и большие плоские с шипом у основания. Шипастый тип наконечников — это своеобразный предшественник разрывной пули, рассчитанной на тяжелые ранения. Такие стрелы трудно или, вернее, невозможно вынуть из раны, а в случае изъятия древка в ране остается наконечник стрелы. Медная окись рано или поздно приводила к заражению и смерти даже при сравнительно легком ранении.

Здесь же назовем еще два предмета, являвшихся принадлежностью скифского воина: колчан для стрел и горит, в котором хранился лук. Изготовлялись они из дерева и кожи, которые обычно не сохраняются в земле и поэтому не попадают в руки археологов. Судить об их форме можно в тех случаях, когда они имели металлические украшения. Известны богатые наборы блях или даже целые пластины, украшавшие колчаны и гориты.

Кроме лука и стрел, конные скифы были вооружены дротиками для метания и тяжелыми копьями. Вооружение дополнял короткий (30—50 сантиметров) меч-акинак. Археологи выделяют многочисленные типы скифских мечей, разделяя их по оформлению. Особенно разнообразны рукоятки, навершия и перекрестия. Среди них встречаются простые железные и обложенные золотыми пластинами. Разнообразны и ножны. Все эти элементы конструктивного и декоративного характера дают возможность определить время бытования того или иного типа меча. В раннее время в украшении оружия (и не только мечей) господствуют восточные элементы, по-видимому навеянные искусством Ассирии и Урарту, а в более позднее — греческие. Эти иноземные элементы сосуществуют и тесно переплетаются с местным, типично скифским звериным стилем. Украшения имели не только эстетическое назначение. По представлениям людей того времени они должны были усиливать действие оружия, помогать воину в его ратном деле. Излюбленные скифами скачущий олень, фигуры орлов, грифонов, клюв хищной птицы должны были сообщать воинам быстроту, силу и ловкость. Изображение на рукояти или навершии меча когтя или глаза орла, по представлениям скифских воинов, придавали меткость и силу удару^[274]. Естественно, что богато отделанное золотом оружие было доступно не всем, а только знатным воинам. Как правило, его находят в курганах, в которых и остальные вещи отличаются роскошью и свидетельствуют о привилегированном положении погребенного.

Из наступательного оружия следует отметить еще секиры и длинные мечи. В отличие от акинаков, являвшихся оружием колюще-режущим, длинные мечи были оружием рубящим. Широкого распространения у скифов они не получили и чаще встречаются уже во время господства в Причерноморье сарматов.

Оборонительное вооружение скифов — это шлем, панцирь, поножи и щит. Шлемы, преимущественно бронзовые, имели полусферическую форму с вырезом для лица и существовали уже с VI—V веков до н. э.^[275] Панцирь защищал корпус воина. Изготовлялся он из железных или медных пластин, нашиваемых на кожаное основание. Пластины делались прямоугольные с полукруглой нижней частью. Поножи — щитки, закрывавшие ноги спереди от колена до щиколотки, употреблялись сравнительно редко. Сами скифы их не изготовляли, а использовали поножи греческой работы. Щит был круглым, с выемкой сверху.

По-видимому, значительная часть защитного вооружения рядовых воинов изготовлялась из кожи. Именно такие доспехи мы видим на скифах, изображенных на сосуде из кургана Куль-Оба.

Всадник, одетый в доспехи, вооруженный копьем, луком и длинным мечом, должен был иметь и соответствующую седловку лошади. Как правило, в раннее время скифы ездили без стремян. Но по-видимому, с IV века до н. э. появляются примитивные стремена в виде ременных петель. Изображение их есть на одной из лошадей вазы их Чертомлыка. Не имея упора, тяжеловооруженный всадник с трудом выбирался из седла. Простое седло закреплялось на лошади системой подпружных ремней, иногда богато украшенных металлическими бляшками.

Представление о тяжеловооруженных воинах мы получаем на основании раскопок курганов. В качестве примера назовем раскопанный Н. Е. Бранденбургом в 1901 году курган около Мокиевки на Украине. В обычной могиле находилось захоронение и при нем наконечники стрел и остатки чешуйчатого панциря. Найденный там же греческий сосуд датирует курган VI—V веками до н. э. Другое тамошнее захоронение — Старшая могила — и по пышности обряда, и по огромной насыпи кургана следует отнести к числу погребений племенной знати. При покойнике найдены большой железный меч, остатки деревянного колчана с костяными, бронзовыми и железными наконечниками стрел. В могиле находился конский набор с богато орнаментированными железными, бронзовыми и костяными псалиями. На особом уступе лежали бронзовые навершия, остатки лука и колчана с бронзовой застежкой и бронзовыми наконечниками стрел. В углу — четыре наконечника железных копий, два железных топора, чешуйчатый панцирь, бронзовые пластины от пояса.

К более поздним погребениям (IV век) такого же типа относится богатое захоронение в урочище Кара-Кият. Здесь под высокой монументальной насыпью находилась большая центральная могила, покрытая деревянным накатником и войлоком. Стены могилы также были покрыты войлоком. Сам покойник находился в нише. В могильную яму были положены часть туши быка, пять наконечников копий, воткнутых в землю, стрелы с бронзовыми наконечниками и кусок кожи. На ложе около покойника лежал панцирь. Голову закрывал убор с золотыми бляшками. В яме у стены лежал горит, покрытый золотыми пластинками с изображением орла, терзающего зверя, и трех грифонов.

К числу таких богатых погребений относится и раскопанный несколько лет назад курган близ Мелитополя с исключительно богатым погребальным инвентарем, в том числе богатой золотой пластиной от горита.

Погребения описанного типа принадлежат племенной знати, рабовладельцам, которые и составляли тяжеловооруженную конницу, являвшуюся основой скифского войска, ее главной ударной силой. Менее состоятельные скифы, лишенные тяжелых доспехов, вооруженные луками, дротиками и акинаками, составляли отряды легкой конницы. Наконец, курганы рядовых скифских воинов, как правило, не содержат остатков копий. Вероятно, именно из их среды обедневших общинников набиралась пехота.

Как мы видим, разделение на «роды войск» у скифов совпадало с имущественным положением воинов, иными словами, это деление носило социальный характер. Такая картина наблюдается не только у степных скифов-кочевников, но и в лесостепной полосе у оседлого земледельческого населения, независимо от его этнической принадлежности. Войско скифов было всенародным в том смысле, что каждый взрослый свободный мужчина был воином. По-видимому, войско составлялось из отрядов, приводимых по приказу царя представителями племенной знати, владельцами крупных стад. Весьма вероятно, что участие в том или ином военном походе было для таких предводителей отрядов не строго обязательно и стимулировалось долей в добыче.

Скифам были знакомы различные тактические приемы ведения войны, но чаще всего они налетали внезапно. Скифские легковооруженные всадники появлялись перед врагом, осыпали его градом стрел и снова исчезали — именно так они в конечном итоге заставили отступить Дария. Такая тактика была типична для всех кочевников древности и Средневековья — позднее ее применяли монголы. Напоминают тактику скифов и рейды кавалерийских корпусов в войнах XVIII-XIX веков.

Изучая действия конных скифов, нельзя отбрасывать сведения о методах ведения войны родственных им сарматов и племен сако-масагетского мира, культура, быт и уклад которых весьма близки скифскому. Эти данные отчасти помогают нам разрешить вопрос о появлении у скифов тяжелой кавалерии, позднее перенятой у них другими народами и под названием катафрактариев[276] действовавшей на полях битв между Востоком и Западом. Существует мнение, что впервые она возникла у саков. Археология знает изображения сакских воинов в тяжелом вооружении. Изображения катафрактария-копейщика в пластинчатом доспехе известны у массагетов.

Пехота скифов в ранние периоды их истории не имела большого значения. Свою роль она стала играть позднее, с укреплением рабовладельческих отношений и обнищанием части населения, принужденной бросить кочевую жизнь и перейти к оседлости. Беднякам, за отсутствием коней, приходилось сражаться пешими. Геродот при описании построения войск скифов во время войны с Дарием отмечает как конных, так и пеших скифов^[277].

По-видимому, роль пехоты выросла у скифов приблизительно в IV веке^[278], когда стали обостряться отношения с греческими городами и возникла необходимость как-то противостоять греческой фаланге. Ведь хорошо натренированная фаланга была почти неуязвима для конницы, которая могла осыпать противника стрелами, но была бессильна против выставленных вперед копий.

Позднее пехота приобретала все большее значение, обусловленное внутренними социальными отношениями и необходимостью иметь войско, отвечающее требованиям времени. Существование укрепленных городов вызвало необходимость иметь пехоту и для их защиты, и для их штурма. Из истории Боспорского царства известна междоусобная борьба сыновей царя Перисада — Эвмела, Сатира и Притана. На стороне Сатира сражались греческие и скифские союзники. Войско последних состояло из 22 тысяч пехоты и 20 тысяч всадников.

Судить о боевом построении скифского войска из-за отсутствия источников довольно трудно. Вероятно, вождь помешался в центре, он возглавлял ядро армии, которое и начинало битву. Такой порядок был у всех варваров Евразии. Не сохранила нам история никаких данных и об осадной технике скифов.

Будучи кочевниками, они вряд ли были склонны вести правильную осаду, и, по-видимому, внезапная атака оставалась основным, хотя и не единственным, приемом при штурме городов. Что касается построений пехоты, то можно думать, что греческая фаланга IV—III веков до н. э., с которой скифам часто приходилось сталкиваться, оказала на них определенное влияние.

Итак, каждый свободный скиф был воином. С убитых противников скифы снимали скальпы, которые привязывали к узде коня. Число скальпов свидетельствовало о заслугах воина. Убийство первого врага отмечалось особо — воин пил его кровь. Головы убитых врагов скифы относили царю — как сообщает Геродот, «ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе — нет»^[279]. Удачливые воины, кроме добычи и почетных скальпов на узде, поощрялись и иным способом. «Раз в год каждый правитель в своем округе приготовляет сосуд для смешения вина. Из этого сосуда пьют только те, кто убил врага. Те же, кому не довелось еще убить врага, не могут пить вина из этого сосуда, а должны сидеть в стороне, как опозоренные. Для скифов это постыднее всего. Напротив, всем тем, кто умертвил много врагов, подносят по два кубка, и те выпивают их разом»^[280].

Отметим, кстати, что существование ежегодных пиров лишний раз подтверждает, что война, набеги были у скифов обычным явлением. Во всяком случае, до V века до н. э., когда писал Геродот.

Жертвы мечу



Жизнь древнего народа, и не только скифов, немыслима без религии. В религии находит отражение миропонимание древних, их отношение к окружающему миру, религия является идеологией общества. И само общество находит отражение в религии, ибо религию творят люди, и творят по своему подобию.

Процесс объединения скифских племен и их соседей в единое целое, хотя бы и в такое политическое объединение, как союз племен, уже в раннее время привел к созданию и единого пантеона скифских божеств. В него вошли как боги, получившие всеобщее признание, так и боги отдельных племен, особо почитавшиеся этими племенами.

Геродот характеризует скифский пантеон весьма кратко, видя в нем повторение собрания греческих богов. «Скифы почитают только следующих богов. Прежде всего — Гестию, затем Зевса и Гею (Гея у них считается супругой Зевса); после них — Аполлона и Афродиту Небесную, Геракла и Ареса. Этих богов признают все скифы, а так называемые царские скифы приносят жертвы еще и Посейдону. На скифском языке Гестия называется Табити, Зевс (и, по-моему, совершенно правильно) — Папей, Гея — Апи, Аполлон — Гойтосир, Афродита Небесная — Аргимпаса, Посейдон — Фагимасад. У скифов не в обычае воздвигать кумиры, алтари и храмы богам, кроме Ареса. Ему они строят такие сооружения»^[281]. Геродот рассказывает и о жертвоприношениях богам: «...жертвенное животное ставят со связанными передними ногами. Приносящий жертву, стоя сзади, тянет за конец веревки и затем повергает жертву на землю. Во время падения животного жрец взывает к богу, которому приносит жертву. Затем он набрасывает петлю на шею животного и поворотом палки, всунутой в петлю, душит его. При этом огня не возжигают и не начинают посвящения или возлияния. После того как жертва задушена, обдирают шкуру и приступают к варке мяса... В жертву приносят также и других домашних животных, в особенности же коней»^[282].

От описанного порядка жертвоприношений отличался культ бога войны Ареса. Вот как он описывается. «В каждой скифской области по округам воздвигнуты такие святилища Аресу: горы хвороста нагромождены одна на другую на пространстве длиной и шириной почти в три стадия^[283] , в высоту же меньше. Наверху устроена четырехугольная площадка; три стороны ее отвесны, а с четвертой есть доступ. От непогоды сооружение постоянно оседает, и потому приходится ежегодно наваливать сюда по полтораста возов хвороста. На каждом таком холме водружен древний железный меч. Это и есть кумир Ареса. Этому-то мечу ежегодно приносят в жертву коней и рогатый скот, и даже еще больше, чем прочим богам. Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом. Затем несут кровь на верх кучи хвороста и окропляют ею меч. Кровь они несут наверх, а внизу у святилища совершается такой обряд: у заколотых жертв отрубают правые плечи с руками и бросают их в воздух; затем, после заклания других животных, оканчивают обряд и удаляются. Рука же остается лежать там, где она упала, а труп жертвы лежит отдельно»^[284]. Трудно придумать более символичное, более выразительное и обнаженное в своем значении изображение бога войны, чем меч, обагренный кровью пленных, — бог войны получает от плодов своих.

Отражены в религии и другие стороны деятельности скифов, уже чисто хозяйственные. Несомненно, что культ Геи-Апи (Земли) и Аполлона-Гайтосира особенно был развит у земледельцев. Письменные источники говорят об этом мало, но кое-что о культах плодородия мы знаем по археологическим материалам.

При исследовании городища Караван (Северский Донец, VII-II века до н. э.) открылась интересная картина^[285]. В северо-западной части этого городища было исследовано пространство, окруженное валом серповидной формы; вал сделан из обожженной глины. Высота вала достигала 0,55 метра; по существу, это — условное препятствие. Внутри вала находился зольник, в котором в древности были вырыты три ямы, рядом жертвенник из глины овальной формы, к которому вела дорожка, вымощенная камнем. От сильного огня поверхность жертвенника прокалилась и растрескалась. Размеры жертвенника в диаметре 1,5 метра. Зольник, окружавший жертвенник, состоял из золы, включавшей различные культовые и бытовые предметы. При совершении обряда использовались как ритуальные вещи, так и бытовые. Из первых были найдены миниатюрные сосудики, небольшие лепешки, к глине которых примешивались зерна и стебли растений, и антропоморфные фигурки. В числе культовых предметов, связанных с земледелием, обнаружены глиняные модели зерен. Все они сделаны из просеянной глины с примесью выгоревших органических остатков. Среди моделей хорошо выделяются бобовые культуры, пшеница, рожь, ячмень, просо. Все модели несколько больше натуральных, но пропорции соблюдены достаточно точно. Большой интерес представляют остатки ржи и бобовых; к последним относятся нут, вика и чуфа[286]. Виды бобовых, найденных на святилище, были известны древним грекам^[287]. Весьма вероятно, что к скифам они попали от греков.

В лаборатории Государственного Эрмитажа было проведено изучение найденных моделей зерен. Оказалось, что они отличаются друг от друга не только формой, но и внутренним строением. Так, модели зерен ржи, пшеницы отличаются мелкопористой структурой, в то время как бобовые имеют плотную массу, что соответствует различиям в структуре зерен.

Жертвенники, связанные с зольниками, были широко распространены в области скифских, да и не только скифских племен; они известны почти на всех городищах. Так, на Пастерском городище обнаружен жертвенник с находящимся рядом зольником, разбросанными вокруг желудями, орехами и зернами злаков. Подобные археологические находки известны и за пределами скифского мира. В иных случаях это — небольшие жертвенники родового характера, в других — огромные святилища, по-видимому, племенного значения. В Ульяновской области известно святилище под названием «Шолом». Там в центре, на постаменте, был поставлен идол, а вокруг располагались жертвенники, принадлежавшие, по-видимому, отдельным семьям или родам. Культ огня, широко распространенный в древности, заставлял людей бережно относиться к золе. Поэтому золу ссыпали в определенное место. Так образовались зольники. Этот очаг-жертвенник, видимо, являлся родовым, а не семейным и был связан с сельским хозяйством.

В жертву покровителям земледелия и скотоводства приносили продукты сельского хозяйства. И поскольку практиковался обычай заменять подлинные вещи моделями, вместо подлинных злаков приносили их изображения, вместо настоящих животных — статуэтки. Такие статуэтки часто встречаются на скифских поселениях.

Существовал у скифов и культ предков. Как составная часть входил в него культ божественных предков царей, имевший большое политическое значение. В самом начале этой книги были приведены два варианта легенды о божественном происхождении правящей династии. Судя по произведениям искусства, особой популярностью у скифов пользовался второй вариант, в котором скифы ведут происхождение от Геракла и полудевы-полузмеи. Мы располагаем значительным числом бляшек и пластин, добытых из раскопок; на них изображен Геракл, борющийся со львом. Иногда вместо льва изображалось другое животное. Этот сюжет широко использовался в скифской среде^[288]. Много таких бляшек находят в курганах знати, в частности царей. Датируются они в основном IV—III веками до н. э., но можно не сомневаться, что будут обнаружены и более ранние. Существует мнение, что греческий Геракл тождествен скифскому Таргитаю («первому человеку» из первой легенды), и на последнего перенесены все предания, связанные с Гераклом. Культ Геракла — Таргитая возник, вероятно, уже в VI веке до н. э. и продолжал существовать на протяжении всей последующей истории скифов.

Не менее популярен был и культ змееногой богини. Этот образ также нашел отражение в искусстве скифов и греческих городов Причерноморья, где проживали скифы, меоты и тавры. Так, на золотом налобнике из Цимбаловой могилы изображена фигура женщины с ногами в виде волют, заканчивающихся головами змей. В этой греческой переработке нетрудно увидеть полудеву-полузмею, временную супругу Геракла, от которой произошли, согласно второй легенде, скифы. Несколько пластин с аналогичными изображениями обнаружены при раскопках Херсонеса^[289].

Любопытно, что в Крыму произошло, по-видимому, слияние культа скифской змееногой богини с божеством, почитавшимся у тавров. Находки в Херсонесе дают основания для такого утверждения. Напомним, что тавры в последний период существования скифского государства были ближайшими соседями скифов и многое заимствовали от них.

Все эти культы дополнялись в повседневной жизни гаданиями. Этим делом занимались «специалисты». Геродот особо отмечает гадание на прутьях. «Приносят огромные связки прутьев и кладут на землю. Затем развязывают пучки и каждый прут один за другим раскладывают в ряд и затем изрекают предсказания. При этом гадатели вновь собирают прутья по одному и опять складывают. Этот способ гадания у них унаследован от предков. Энареи — женоподобные мужчины — говорят, что искусство гадания даровано им Афродитой. Гадают они при помощи липовой мочалы. Мочалу эту разрезают на три части и полоски наматывают вокруг пальцев, а затем вновь распускают и при этом произносят предсказания»^[290]. То обстоятельство, что гаданием занимались энареи, заставляет предполагать, что раньше этим делом у скифов занимались женщины.

К предсказаниям, полученным путем гадания, скифы относились с полным доверием и серьезностью. За «неверное» определение виновника болезни царя гадатели расплачивались жизнью.

В заключение следует сказать то же, что говорилось уже не раз: дошедшие до нас сведения о религии скифов оказались преломленными через призму сознания греков, что явствует уже хотя бы из сопоставления Геродотом скифских божеств с греческими. Поэтому к изложенным сведениям следует относиться осторожно, но все же трактовка Геродотом скифской религии не оставляет сомнения в том, что перед нами религия классового общества.

Звериный стиль



В области искусства от скифов остались бытовые изделия, выполненные в так называемом зверином стиле, и примитивная скульптура. Истоки и популярность звериного стиля в скифском обществе лежат в области религиозных и магических представлений, что характерно для большинства народов древности и Средневековья. Скифы любили украшать одежду различными узорами, у них, видимо, была распространена и татуировка. Узоры содержали символику, связанную с родовыми и племенными представлениями и имеющую религиозный характер. Люди стремились путем нанесения определенных знаков оградить себя от влияния злых сил.

В искусстве скифов, как отмечено выше, существовали и параллельно развивались два направления: одно — реалистическое, посвященное изображению животных и сцен из жизни людей, второе — орнаментальное. В искусстве VII—VI веков до н. э. ощущается влияние Востока, а приблизительно с V—IV веков чувствуется сильное воздействие Античности. Особенностью звериного стиля является передача зверей чаще всего в движении с подчеркиванием силы зверя и нанесением мышц в виде орнамента на поверхности тела. Иногда художник всю фигуру зверя превращал в орнаментальный сюжет, и тогда только по контуру можно узнать зверя или его часть. Характерны для этого направления сцены борьбы животных, изображаемых иногда в неестественных позах. В развитии скифского звериного стиля на различных территориях наблюдается определенное своеобразие, вызванное, по-видимому, конкретными условиями исторического развития.

Вопрос о происхождении звериного стиля волнует науку весьма давно. Высказывались различные точки зрения, причем большое значение придавалось Востоку. Но в восточном искусстве нет многих сюжетов, распространенных у скифов. Ясно, что следует учесть и произведения прикладного искусства Евразии времени, предшествующего появлению скифов в Причерноморье. Раскопки последних десятилетий в Сибири и на Урале открыли интересную страницу искусства эпохи поздней бронзы. Особого внимания заслуживает Горбуновский торфяник, памятник конца II тысячелетия до н. э., где были найдены деревянные резные вещи. Эти изделия передают в реалистической форме фигуры различных животных, но при этом чувствуется и некоторая схематизация, отвлеченность, желание подчеркнуть только определенные характерные черты сюжета. Аналогичные изделия были широко распространены на севере Европы. Они известны, в частности, в сейменской культуре, где изображения зверей при достаточной обобщенности образов и некоторой схематичности передают их характерные черты. Эта особенность получает свое развитие в скифо-сарматских изделиях^[291].

Почему же оказался так популярен новый стиль, зародившийся на основах того искусства, которое когда-то, в глубочайшей древности, имело отношение к тотему, затем было связано с магией и, наконец, стало играть какую-то другую роль? Если мы обратимся к истории I тысячелетия до н. э., то увидим, что на большей части Евразии формирующаяся рабовладельческая знать стремится выделить себя из числа прочих родичей. Могилы знати устраиваются не только богаче, но с подчеркиванием особого положения в обществе ее представителей.

Вещи знати, в частности оружие, богато декорировались сюжетами звериного стиля. Он проникал всюду, в том числе и в погребальные сооружения, и на весь инвентарь, так или иначе связанный с умершим. Изображения звериного стиля играли роль оберегов, которые должны были не только ограждать людей от беды, но и давать им качества, свойственные изображаемым зверям: силу, ловкость и быстроту.

Звериный стиль получил свое распространение прежде всего там, где складывались классовые отношения или уже сложилось рабовладельческое государство. Так было у племен Алтая или в Южной Сибири, племена которой переживали процесс классообразования, у будинов и савроматов и в Средней Азии, где государство сложилось уже в доахеменидскую эпоху. Этот стиль характерен для Ирана, Кавказа и, наконец, Скифии. За пределами этого мира лежала область родовых общин, и там, как правило, звериный стиль не получил широкого распространения. Это касается центральных областей Восточной Европы и всего севера Европы, где процессы общественного развития шли в несколько замедленном темпе.

Своеобразие звериного стиля во всех областях, где он встречается, бесспорно; оно определяется своеобразием исторического процесса и очень часто влияниями, шедшими извне. В настоящее время можно наметить несколько областей, где звериный стиль имел специфические черты.

Совершенно особый стиль наблюдается в Юго-Восточной Азии, где типичны изображения животных и человека, переплетенных с растительными узорами. Это направление проходит яркой чертой через все Средневековье вплоть до Нового времени, пронизывает быт и архитектуру. Излюбленный мотив этого стиля включает изображения дракона.

Для искусства Переднего Востока характерны сцены геральдического характера. Они широко известны на Востоке в древности и Средневековье; оттуда они попали в Европу, Сибирь и на Алтай. С Востока произошли и некоторые сцены борьбы хищников с парнокопытными, широко распространенные в искусстве кочевников. Некоторые из них, по всей вероятности, имеют своим прообразом произведения Переднего Востока.

Особую область представляет Северный и Центральный Кавказ, где распространены изображения главным образом домашних животных. Они использовались, по-видимому, в магических обрядах, связанных с восстановлением поголовья стада. Все эти изображения имеют резкое отличие от того направления, которое известно в Сибири, и хорошо сопоставляются с искусством Переднего Востока, а некоторые черты могут найти объяснение в Средиземноморье. Изображения животных на Кавказе не позволяют сопоставить их с классическим скифским звериным стилем. Здесь почти отсутствуют сцены борьбы зверей; кроме того, отсутствует условность скифского искусства, которая проявляется в соединении реалистического образа с орнаментальными элементами.

Особенные черты имеет искусство скифов Северного Причерноморья и савроматов, причем савроматское искусство, видимо, занимает промежуточное место между южносибирским и скифским. В орнаментации уздечного набора савроматов встречаются грифоны, горные козлы, распластанные барсы, волки и другие хищники. Также, как в искусстве скифов, здесь соединяются реалистическое и орнаментальное направления. Хорошо прослеживаются влияния сибирских племен и европейских скифов, а также стран Переднего Востока.

За границами собственно скифского мира лежит полоса финно-угорских племен, где широкое распространение получила реалистическая передача звериных образов. Те немногочисленные вещи, которые дошли до нас из области распространения дьяковской культуры, свидетельствуют об этом достаточно ясно.

Искусство европейских скифов представлено декоративными элементами вооружения, конского убранства, одежды, бытовых предметов. Излюбленными мотивами были сказочные грифоны, драконы и животные, с которыми скифы могли сталкиваться в жизни, — пантеры, кабаны, олени, иногда медведи и львы, хищные птицы — орлы, ястребы и соколы.

Самобытное в своей основе скифское искусство испытало влияние искусства передовых цивилизаций своего времени. В ранний период очень заметно влияние Переднего Востока. В курганах Келермесском, Костромском, Ульском (Прикубанская группа) и Литом (Приднепровье) встречаются вещи, в которых искусство Переднего Востока выступает почти в чистом виде. Однако довольно скоро заимствованные элементы в переработанном виде органически вошли в прикладное искусство скифов и стали его отличительной чертой. Очень показательны вещи из Литого кургана, вошедшие в науку под названием Мельгуновского клада; они отражают тесную связь с Ассирией и, может быть, с Урарту. Орнаментальные узоры мельгуновского меча типичны для декора ассирийских вещей. Прежде всего это изображения шагающих чудовищ, стреляющих из лука, на ножнах. Некоторые из них с головами баранов, с изогнутым рогом и характерной ассирийской «прической», другие имеют головы льва, человека и орла. В передаче этих фигур, с одной стороны, видно желание мастера быть ближе к реальной природе, что сказалось в трактовке лап и мышц, с другой — к декоративности. Заканчиваются ножны пластиной с изображением двух чудовищ, по-видимому львов, изображенных в геральдической позе. Сцена на перекрестье с фигурами двух лежащих оленей и древом жизни также навеяна искусством Переднего Востока и представляет собой скифскую переработку сюжета. Но имеются в этом изделии и чисто скифские элементы — например, изображение оленя на боковом выступе ножен в характерной позе, которая типична для скифо-сибирского стиля, с вытянутыми вдоль спины рогами, переданными в орнаментальной манере.

Особенно популярен у скифов образ грифона, причем археологи различают несколько вариантов. Один порожден переднеазиатским искусством, другой — проникает с VI века до н. э. из Малоазийской Греции. Греческий грифон, присевший на задние лапы для прыжка, отличается особой трактовкой ушей и крыльев, приподнятыми вверх перьями и раскрытой пастью. Такой тип широко распространен на Кубани. В литературе иногда грифоном называют изображение головы хищной птицы, составляющей обязательный компонент в декоре упряжи и оружия^[292].

Значительное влияние оказало на скифов искусство ионийских греков Малой Азии и колоний Северного Причерноморья. Греки, заинтересованные в торговле со скифами, учитывали их потребности и создавали для них замечательные произведения. К их числу относится знаменитая чертомлыцкая ваза. Античные вещи в разных видах попадали в степную и лесостепную зоны. Скифские мастера многое почерпнули от ионийцев и создали свои произведения, лучше отвечавшие вкусам своих соплеменников.

Но скифы оставили нам не только памятники прикладного искусства. Накоплен немалый материал, позволяющий охарактеризовать скульптуру скифов. В разных местах Северного Причерноморья находят грубые изваяния, высеченные чаще всего из известняка. Причем ранние изваяния отличаются от более поздних, претерпевших воздействие античного искусства, упрощенностью и обобщенностью образа.

Скифские изваяния иногда называют каменными бабами, хотя, строго говоря, каменными бабами принято называть тюркские надкурганные фигуры и мужчин, и женщин. Разделяют скифские изваяния по изображению оружия, чаще всего акинака, доспехов и ритона. Один из самых ранних памятников такого рода — плита, найденная в кургане у станицы Елисаветинской в устье Дона. Она имеет почти четырехугольную форму, грубо отесана голова и высечены черты лица, два горизонтальных углубления обозначают глаза, переходящие в прямой выступ носа; на лицевой стороне плиты прочерчены руки: левая рука держит едва просматриваемый на неровности камня грубо обитый ритон, правая — полусогнута. Ниже на поясе изображен кинжал, типичный скифский акинак, с хорошо различимой боковой пластиной на ножнах, рукоять заканчивается брусковидным навершием. С левой стороны высечен горит с выступающим луком. Весьма вероятно, что линия, идущая вдоль шеи, передает гривну, которую носили как украшение не только женщины, но и мужчины. Сама стела высечена крайне грубо. Нижняя часть, около трети изваяния, почти не обработана^[293].

Другое изваяние хранится в Краснодарском музее. Оно отличается от первого более совершенной обработкой поверхности, и, несмотря на отсутствие головы и левой руки, можно говорить о значительной эволюции мастерства по сравнению с первой статуей. На изваянии отмечены пластины панциря, идущие от оплечья до пояса. Особенно рельефно они переданы на груди, а ниже намечены грубо перекрещивающимися линиями. Оплечье имеет украшения в виде головы грифона, а в центре плохо различимый орнаментальный узор. Пояс передан насечками, которые, по-видимому, имитируют бронзовые пластины скифского пояса^[294]. Спереди, ниже пояса, несколько наклонно висит акинак с выступающей сверху характерной пластиной. Рукоять заканчивается брусковидным навершием. С левой стороны изображен подвешенный горит с выступающей верхней частью лука^[295]. В правой согнутой руке изваяния — ритон, изогнутый почти под прямым углом.

В настоящее время подобных фигур известно несколько. Все они похожи одна на другую. На одном рельефе, в группе, вероятно, изображающей царей или вождей племен, елевой стороны мастер изобразил плетку^[296]. В стелах, как правило, представлен только обобщенный образ с аксессуарами, необходимыми для выявления социального положения изображаемого. В более позднюю эпоху, по-видимому, возникла некоторая индивидуализация образа. Это особенно хорошо чувствуется в рельефе, изображающем скифских царей Скилура и Палакка. В это время можно уже проследить значительное влияние античного искусства. Оно сказывается и на форме рельефа, и на композиции, и, наконец, на ряде деталей. Мастер изобразил двух всадников, старого и молодого, едущих рядом. Композиция такова, что зритель воспринимает главным старшего. Это достигается различием в пропорциях и более высоком рельефе деталей изображения старшего царя^[297]. Весьма индивидуально переданы черты лица. Лицо старого человека — гордое, удлиненное, с орлиным носом, насупленными бровями, с несколько мрачным взглядом. Лицо юноши — округлое, с тяжелым подбородком, прямым и широким носом, с небольшими глазами, с выступающими скулами. Перед нами, несомненно, портретные черты^[298]. Обе фигуры на головах имеют мягкие остроконечные шапки скифского типа. На плечах у них греческие плащи, скрепленные круглой застежкой-фибулой. Рельефы были рассчитаны на установку на площади, как это делалось в греческих государствах по отношению к людям, которых хотели отметить за какие-то заслуги. Рельеф напоминает работы античных мастеров, но отделка, весьма несовершенная, заставляет видеть в нем произведение местного скульптора. Неаполь Скифский развивался в значительной мере как город, сильно эллинизированный, и, естественно, здесь можно было встретить рельеф, выполненный в античном стиле.

Бытовые подробности



В предыдущих главах мы рассмотрели основные стороны жизни скифов, познакомились с хозяйством, ремеслами и торговлей, охарактеризовали, насколько позволяют источники, государственное устройство и военное дело, религию и искусство. Мимоходом затрагивали и некоторые бытовые черты, обычаи, связанные с войной. Но всего этого недостаточно, чтобы реально представить себе скифов и реконструировать их повседневную жизнь. Описание бытовых черт, даваемое ниже, является попыткой хотя бы отчасти облечь в плоть эти общие представления. А таких бытовых деталей известно довольно много благодаря памятникам искусства и наблюдательности древних авторов. В основном они касаются кочевых скифов, образ жизни которых резко отличался от греческого и поэтому удивлял греков и привлекал их внимание.

Значительную часть времени скиф, по крайней мере зажиточный, проводил на лошади. Женщины и дети передвигались со становища на становище в четырехколесных или шестиколесных кибитках-фургонах, влекомых волами. Внутри такая кибитка имела несколько отделений.

Одежда мужчин состояла из куртки, спускающейся ниже пояса, и длинных штанов, или носившихся навыпуск, как это представлено на чертомлыцкой вазе, или вправленных в невысокие мягкие полусапоги, стянутые на подъеме ремнем. Куртка без ворота запахивалась, оставляя открытой шею, и имела узор по краям и орнаментальную полосу на спине или была обшита мехом. Штаны также украшались узорами. На голове носили башлык с выступом надо лбом. Кожаный пояс служил для подвешивания колчана с левой стороны и кинжала с правой. Он нередко покрывался металлическими бляшками. О женской одежде мы знаем очень мало. Если судить по золотой пластине от женского головного убора из кургана Карагодеуашх (IV век до н. э.), расположенного у станицы Крымской Краснодарского края, то можно думать, что на голове у женщин был убор, напоминающий башлык, с поднимающейся вверх передней частью. Они носили длинное платье, на которое надевали длинную же накидку. У некоторых женщин и голова покрывалась накидкой. Такой женский костюм известен по ряду изображений. Одежда делалась из шерсти, из растительных волокон (конопли) и из кожи.

Скифы носили длинные волосы и бороду, для них были характерны всевозможные украшения, часть которых имела значение оберегов. К ним следует отнести разнообразные медальоны с изображением богинь. Здесь можно вспомнить великолепный медальон с нагрудным изображением Артемиды, найденный в Неаполе Скифском^[299]. Среди излюбленных сюжетов можно назвать пластины с изображением змееногой богини^[300]. Носили много стеклянных и каменных бус, браслеты, серьги, сделанные местными мастерами или привозные. Обычны для рядовых скифов были серьги в виде двух конусов, соединенных основаниями, на небольшой изогнутой проволоке или в виде полого конуса с проволокой, закрепленной внутри. Интересны поясные крючки с изображением зверей в зверином стиле. В скифских погребениях встречаются перстни.

Украшения, принадлежавшие рабовладельческой знати, как правило, выходили из мастерских греческих городов Причерноморья. Замечательны найденные диадемы тонкой филигранной работы, серьги, нагрудные и височные подвески — все это вещи высокого ювелирного искусства. Принадлежностью каждой женщины было бронзовое зеркало. Разнообразие их типов отвечало различным вкусам и соответствовало социальным отношениям. Найдены простые зеркала и зеркала позолоченные, украшенные орнаментом. Известны зеркала ольвийской работы, выполненные специально для скифов, с ручками, украшенными в зверином стиле.

В быте знати заметно большое влияние античной культуры. В богатых погребениях скифов много хорошей греческой чернолаковой расписной посуды. Среди прочего сосуды для питья — килики, всевозможные сосуды для воды и вина. На скифских городищах, особенно на Каменском городище на Днепре, очень много обломков винных амфор. Это свидетельствует о том, что виноградное вино, широко употребляемое в Греции, находило потребителей и в Скифии. Была одна существенная разница в употреблении вина. Греки пили его разведенным водой. Скифы же употребляли вино, не разбавляя, что вызывало осуждение в греческом обществе и считалось варварством. В Скифии находят также сосуды из-под греческой косметики.

При этом скифы весьма неохотно допускали в свою среду проникновение греческой культуры и образа жизни. Геродот в своей «Истории» приводит трагические истории Анахарсиса и Скила. Он сообщает, что скиф Анахарсис во время своего путешествия в Грецию видел в Кизике, как совершаются жертвоприношения Кибеле. Там он дал обет в случае благополучного возвращения домой принести жертву этой богине. Вернувшись в Скифию, он отправился в рощу и совершил там жертвоприношение с тимпаном в руке, увешанный изображениями богини. Кто-то из скифов увидел это и донес царю Савлию; последний, убедившись в справедливости доноса, собственноручно убил Анахарсиса. И это при том, что Савлий и Анахарсис были родными братьями. Много лет спустя аналогичная судьба постигла и царя Скила, получившего в молодости греческое воспитание и поэтому не любившего скифский образ жизни. Он часто приходил в Ольвию, где у него был дворец, и там жил, совершенно по-гречески. Скил носил греческое платье и совершал религиозные обряды по греческому обычаю, и это стоило ему престола. Свергнутый Скил бежал во Фракию, но был выдан скифам и обезглавлен.

Геродот отмечает: «Скифы, как и другие народы, также упорно избегают чужеземных обычаев... особенно эллинских»^[301]. В случае Анархасиса и Скила нарушение племенных обычаев было особенно неприемлемо, так как относилось к религии. Но, несмотря на то что скифы осуждали попытки нарушения племенных обычаев, иноземный быт входил в культуру знати. Скифские рабовладельцы имели дворцы в Ольвии и широко пользовались греческими вещами.

Скифы многое переняли от греков, в том числе и в том, что касалось гигиены, однако заимствованное накладывалось на их собственные обычаи. Описание Геродотом скифской бани настолько любопытно, что имеет смысл привести его полностью. «После похорон скифы очищают себя следующим образом: сперва умащают и затем промывают голову, а тело очищают паровой баней, поступая так: устанавливают три жерди, верхними концами наклоненные друг к другу, и обтягивают их затем шерстяным войлоком; потом стягивают войлок как можно плотнее и бросают в чан, поставленный посреди юрты, раскаленные докрасна камни. В Скифской земле произрастает конопля — растение, очень похожее на лен, но гораздо толще и крупнее... Взяв это конопляное семя, скифы подлезают под войлочную юрту и затем бросают его на раскаленные камни. От этого поднимается такой сильный дым и пар, что никакая эллинская паровая баня не сравнится с такой баней. Наслаждаясь ею, скифы громко вопят от удовольствия. Это парение служит им вместо бани, так как водой они вовсе не моются»^[302].

Коль скоро речь зашла о гигиене, приведем один косметический рецепт, не ручаясь за его действенность и не рекомендуя к употреблению. «Скифские женщины растирают на шероховатом камне куски кипариса, кедра и ладана, подливая воды. Затем полученным от растирания тестом обмазывают все свое тело и лицо. От этого тело приобретает приятный запах, а когда на следующий день смывают намазанный слой, оно становится даже чистым и блестит»^[303].

Для приготовления пищи скифы употребляли медные котлы на подставке и с ручками. Это довольно крупные сосуды, высотой 70—80 сантиметров и диаметром 60—70 сантиметров. Такие котлы существовали у многих других народов: у савроматов и саков, в Сибири и на Алтае. Имелись у скифов также деревянные и глиняные сосуды, но глиняная посуда не занимала в быту кочевников большого места. У скифов существовал оригинальный способ варки мяса. «Ободрав шкуру жертвенного животного, они очищают кости от мяса и затем бросают в котлы... Заложив мясо в котлы, поджигают кости жертв и на них производят варку. Если же у них нет такого котла, тогда все мясо кладут в желудки животных, подливают воды и снизу поджигают кости. Кости отлично горят, а в желудках свободно вмешается очищенное от костей мясо. Таким образом, бык сам себя варит...»^[304] Замечанием, что описанный Геродотом скифский способ варки никем, по нашим сведениям, экспериментально не проверялся, мы и закончим наш беглый экскурс в область быта.

Наследство и наследники



В литературе отмечалось, что реминисценции звериного стиля живут еще и ныне в разных местах России в художественных поделках народа и в убранстве его домов^[305]. А на севере Восточной Европы обычный сюжет — фигуры козлов с повернутыми назад головами; ими украшаются кресла. Несмотря на большой хронологический разрыв, позднее искусство при всей грубости передачи сохранило скифские традиции в позе животного и в деталях тела, в частности в трактовке мышц.

По-видимому, русское народное искусство получило от скифов или населения лесостепной полосы образы, оказавшиеся одной из основ народного искусства. Так, довольно распространенным сюжетом в русской народной вышивке на полотенцах или росписи на прялках является женская фигура со стоящими по бокам всадниками. Иногда фигура женщины заменяется деревом, встречаются и другие варианты^[306]. Такие сюжеты особенно широко распространены на Русском Севере. В качестве примера можно напомнить женское божество на пластине из кургана Карагодеуашх, с предстоящими всадниками и стоящими людьми, и сцену на ритоне из Куйбышевской области, где изображена женщина на троне, с предстоящими всадниками, с ритоном в поднятой руке. В кургане Карагодеуашх найдена и пластина с двумя всадниками, один из которых трактуется как бог, передающий скипетр царю скифов. Этот сюжет изучен достаточно хорошо и освещен в нашей литературе^[307]. Изучение монументальной росписи склепов Неаполя Скифского протянуло нити, связывающие их элементы с русским и украинским декоративным искусством^[308]. Реминисценции скифского искусства сохраняются во многих изделиях. Можно указать на тематику пряничных досок^[309]. Можно напомнить изображение змееногой богини, столь популярной у скифов, аналогичной «берегине» русского фольклора^[310]. Наконец, излюбленным сюжетом в народном архитектурном декоре является лежащий лев, напоминающий фигурки ползущих львов скифской торевтики^[311].

Север сохранил нам немало произведений русской культуры. Там долго бытовали русские былины, сохранялись произведения изобразительного искусства, передававшиеся из поколения в поколение. Несомненно, те праславянские племена, которые жили близко к населению лесостепной полосы скифского времени, были связаны и культурно, и, как показывает археологический материал, этнически со скифами; поэтому передача скифского искусства потомкам более, чем возможна.

Конечно, трудно судить о преемственности в области культуры по отдельным звеньям, разделенным отрезками во много сотен лет, но поразительное сходство образов и их трактовки позволяют прийти к такому выводу.

С некоторыми оговорками можно отметить и сходные со скифскими элементы в трактовке некоторых образов декора русской архитектуры домонгольской Руси. Здесь прежде всего на память приходят соборы XII века во Владимире и Юрьеве-Польском, где фигуры лежащих львов украшают капители колонн, храм Покрова на Нерли. Ползущие на брюхе львы изображены все в той же характерной для скифского искусства позе. Этот же сюжет можно видеть в настенном декоре центрального прясла церкви Покрова на Нерли и на капителях Дмитриевского собора^[312]. Нельзя не отметить и излюбленный сюжет скифского звериного стиля с изображением грифона, терзающего лань или оленя. В той же церкви Покрова на Нерли имеется в декоре на стене орлиноголовый грифон, раздирающий лань^[313]. Интересно, что в ряде случаев декоративность, присущая скифскому искусству, сохраняется и в реминисценциях русского искусства, когда мастер покрывал тело изображенного животного различными насечками, иногда подчеркивая мускулатуру, как у прыгающего барса из Покрова на Нерли, а иногда — сплошь орнаментальными линиями, как в настенной резьбе Георгиевского собора в Юрьеве-Польском.

Этот перечень можно было бы продолжить, но совершенно ясно, что звериный стиль, сложившийся у скифов, не умер вместе с политической смертью скифского государства, а развивался у других народов, приобретая новые детали и новый смысл, который никогда не вкладывали в него мастера прошлого. Человек рабовладельческого общества мыслил иначе, чем русский мастер эпохи феодальных отношений или России Нового времени.

Не остался без влияния скифского искусства и Кавказ, хотя воздействие скифов здесь было значительно меньше. Не останавливаясь на изображении змееногой богини, которая нашла свое повторение в рельефе средневековой Армении, как, например, на стеле из Талина^[314], можно вспомнить барельеф из Ованабанка с фигурой птицеголового грифона, терзающего птицу. Вся поверхность изображенных здесь птиц покрыта орнаментальными узорами, передающими оперение. Барельеф отдаленно по сюжету напоминает скифское искусство^[315]. Можно отметить такие же реминисценции и в прикладном искусстве народов Алтая. Следует заметить, что сцена грифона, терзающего животное, распространена довольно широко и в эпоху раннего Средневековья бытовала на всем Европейском Севере.

Скифы не оставили прямых потомков, но искусство их оказало влияние на многих. Одними из наследников являемся и мы. При оценке роли скифов не следует забывать, что именно они впервые вовлекли многочисленные древние народы нашей страны в русло единого развития и приобщили их к передовым культурам своего времени.

Приложение Из книги Иосифа Брашинского «В поисках скифских сокровищ»

Гайманова могила

В степи на равнине открытой Курган одинокий стоит; Под ним богатырь знаменитый В минувшие веки зарыт. А. К. Толстой
В 60-е годы, в связи с проектированием и началом сооружения гигантских мелиоративных систем на степных просторах юга Украины, перед археологами встали задачи срочного исследования памятников в зонах будущего обводнения. Среди них были и сотни скифских курганов, из коих некоторые, судя по размерам, могли быть «царскими». Для археологических спасательных работ в зонах новостроек Институт археологии Академии наук УССР создал экспедиции, объединившие специалистов разного профиля. Одной из таких экспедиций была Северо-Рогачикская, которую возглавил А. И.Тереножкин. Экспедиции было поручено исследование курганов в Запорожской области. Здесь, у села Балки, было зафиксировано около 20 курганных групп. Особое внимание привлекла одна, состоявшая из 46 небольших насыпей, среди которых одиноко возвышался восьмиметровый исполин с загадочным названием Гайманова могила. В 1967 г. А. И.Тереножкин приступил к раскопкам малых курганов. В следующем году руководство экспедицией было поручено В. И. Бидзиле, киевскому археологу, научные интересы которого до этого были весьма далеки от скифской тематики.

Василия Бидзилю еще с университетской скамьи интересовали древние славяне. Однако свою кандидатскую диссертацию он посвятил галлам, следы обитания которых обнаружил у себя на родине, в Закарпатье, проводя там раскопки совсем еще молодым археологом. Скифами он никогда не занимался. Но когда бурно развивающиеся стройки требуют безотлагательного и срочного проведения огромного объема археологических исследований, чтобы спасти, возможно, уникальные памятники, которым грозит уничтожение, нередко многих археологов бросают «на прорыв», и им приходится по «археологической мобилизации» иногда на время, а порою и надолго переквалифицироваться. В. И. Бидзила был уже опытным археологом, которому можно было спокойно доверить исследование памятников любых эпох. И он со свойственной ему добросовестностью, но без особого энтузиазма принялся за выполнение возложенного на него поручения.

Летом 1969 г. он принялся сначала за исследование малых курганов и, приближаясь к Гаймановой могиле, раскопал 22 небольших кургана. Все они оказались ограбленными. Это не вселяло больших надежд и по отношению к Гаймановой могиле. Горький опыт показывал, что особой приманкой для грабителей всегда и везде были именно большие курганы, где сама логика подсказывала им надежду на богатую добычу. Здесь же, где и малые курганы привлекли к себе их внимание, едва ли можно было надеяться, что стоявший рядом исполин был обойден. Гайманова могила и манила к себе археологов, и отпугивала: раскопки кургана требовали огромной затраты сил, а успех был весьма сомнителен. Правда, опыт подсказывал, и это прекрасно подтвердили последние раскопки Мелитопольского и Пятибратнего курганов, что до тех пор, пока курган не снесен и не раскопан полностью, любые заключения о нем будут преждевременными и опрометчивыми.

И вот В. И. Бидзиля приступил к исследованию Гаймановой могилы. Курган представлял собой огромное конусовидное сооружение высотой более 8 метров; диаметр же его превышал 70 метров. Слой за слоем снимали бульдозеры землю с огромной шапки кургана, археологи же тщательно фиксировали все, что попадалось на пути.

На глубине 4 м от вершины кургана показалась каменная крепида — огромная кольцевая стенка, сооруженная для предотвращения оползания насыпи из огромных, вертикально вкопанных в землю белых известняковых плит. Еще ниже стали открываться следы заупокойной тризны: огромное количество лошадиных и овечьих костей, раздавленные амфоры, остатки уздечных наборов, наконечники стрел.

Обнаружили и грабительский лаз. Как выяснилось несколько позднее, он вел прямо в погребальную камеру. Археологи же все дальше углублялись в землю и наконец, на глубине 8 метров от уровня древнего горизонта, через две входные ямы вошли в эту камеру. Во входных ямах лежали остатки деревянной погребальной повозки. В наиболее опасных местах на помощь археологам приходили опытные шахтеры: они надежно крепили кровлю от опасности обвала. На долю шахтеров пришлась и первая важная находка: в стенке камеры они обнаружили пустоты и открыли хозяйственную нишу, заполненную разнообразной утварью. Сюда были положены большой медный котел для варки мяса, крюк, бронзовое блюдо, большой поднос, на котором лежали кувшин для вина (ойнохоя), килик, ситечко для процеживания вина, небольшая ажурная жаровня и железные щипцы. Рядом с подносом — бронзовое ведерко (ситула), железный черпак для вина. В передней части ниши стояли греческие глиняные амфоры, а под ними — железная жаровня. В нише лежал также скелет удушенного повара или виночерпия. Можно себе представить, какие сокровища должны были находиться в погребальной камере, если достаточно ценные предметы в нише не привлекли внимания грабителей.