Вот опять. В который раз подстрелен на лету. Его страстное желание — абсолютная необходимость оказаться внутри нее — разгорается, как пожар.

— Ты красавчик, — весело говорит она ему, словно этого достаточно, чтобы охладить его пыл.

Может быть, для Лидии это на пользу, в конце концов решает он — столько внимания, столько желания, столько удовлетворения.

Шумные ночные битвы между ней и Эваном длятся недели три, когда Майк приходит к выводу, что ему это вовсе не кажется: она в самом деле худеет. Потеряны не только те несколько лишних фунтов, которые она набрала после ухода отца. Поначалу так и было, будто Лидия пролистала в обратном порядке страницы нескольких календарей, восстановив в себе ту женщину, которая, как он помнил, впервые приняла его в свой дом. Но Лидия на этом не остановилась, он никогда не видел ее такой худой: теперь она отбрасывает тень, которая с каждым днем становится все уже; в результате Лидия превращается в такую же худышку, как любая из подруг Чарис, за весь день проглотившая не больше двух кусочков. Разница в том, что у Лидии по-прежнему висит второй подбородок.

— Ты здорова? — спрашивает он ее в один прекрасный день. Обязан спросить. Так поступают сыновья, хотя он больше никому не приходится сыном. Ну и что, неужели он должен не обращать внимания, если с ней не все ладно?

— На все сто! — весело отвечает она.

Она пытается успокоить его той же самой уверенной улыбкой, к которой, должно быть, прибегает всякий раз, когда покупатели говорят: «Мы берем, что подписать?» Только дело в том, что, оказывается, он никак не может ей поверить. Наконец между ними встала тайна. Тайна и ложь. Так поступают все матери, даже те, что не рожали: лгут, чтобы их малыши не беспокоились. Но с чего вдруг они решили, будто эта ложь срабатывает?

До этой минуты он и Лидия всегда были открыты друг для друга, потому что, не имея ни одной общей хромосомы, они могли себе это позволить. Что в конце концов могло случиться такого ужасного, о чем она отказывается ему рассказать? Наверняка здесь замешан Эван. Он принес в дом какую-нибудь жуткую болезнь, что нередко среди музыкантов. Или другой вариант: как-то вечером она отправилась в клуб послушать его игру и увидела, что на нем виснет какая-то баба — этакая палка с сосками, — после чего Лидия решила вступить с ней в соревнование.

Несправедливо, думает Майк. Лидия превращает его в детектива в собственном доме, выбрав для этого самое дрянное время. Как можно так грузить его теперь, когда близится к концу учебный год и пора бы начать беспокоиться об экзаменах?

Взвалив на себя роль детектива, он тем не менее не имеет права заставить кого-то отвечать на вопросы; в таких условиях он вынужден полагаться только на собственную наблюдательность, из-за которой возникает еще больше вопросов. Лучше бы ему не обращать внимания, что Лидия в последнее время, даже в самую жару, носит длинные рукава. Уже много недель он не видел ее локтей.

Как и колен. Она пристрастилась носить брюки. Не то чтобы она была большой любительницей шорт — ей не хотелось открывать венозные сеточки выше колен, — но все-таки когда-то она ведь носила шорты. В иные дни соображения удобства брали перевес над гордостью. Однако теперь, он уверен, она не станет носить не только шорты, но даже юбки и платья. Позже ему удастся поспать. Субботнее утро — время вывоза мусора, вспоминает он, услышав лязг грузовика и грохот опустошаемых баков, доносящийся с конца квартала.

Мусор за всю неделю выставляется позади дома на обочину дороги и ждет, что его увезут и обезличат. Если Майк хочет добраться до сути всех этих тайн, лучшего времени ему не найти.

Майк хватает джинсы, с трудом напяливает их и застегивает уже на ходу, минуя запертую надежную дверь, за которой Лидия и Эван беззвучно охраняют свои тайны. Он не тратит время на обувь и сам беззвучно покидает дом через черный ход. Пересекает мокрую от росы лужайку быстрым легким шагом.

Грузовик с командой из четырех мусорщиков остановился за четыре дома от них, так что времени у него не так много, если он хочет основательно покопаться и найти хоть что-то. Утренний воздух прохладен и влажен, к голым ступням сразу налипла корка грязи и мелкой гальки, когда он останавливается у двух объемистых зеленых пластиковых баков и начинает отмахиваться от мух, привлеченных мусором. Над одним из баков их особенно много.

Поначалу Майку кажется, что они слетелись на кухонные отходы, но почти сразу он отбрасывает эту версию. У них в доме принято питаться полуфабрикатами. Какие уж тут отходы, если почти никто не готовит?

Он хватается за ручку и рывком открывает крышку бака.

Мух стало еще больше — они взметнулись вверх густым облаком и загудели так громко, что почти не слышно, как работает гидравлический пресс приближающегося грузовика. Майк отмахивается от мух крышкой, словно это щит, и чувствует, как о пластмассу градом стучат твердые маленькие тельца насекомых. Его начинает мутить от мысли, что здесь собралось так много этих безмозглых жадных существ.

Кое-как развеяв тучу насекомых, Майк запускает свободную руку в мусорный бак, хотя не представляет, что хочет найти. Если это использованные иглы, то, наверное, он поступает глупо, так как рискует проткнуть ладонь одной из них.

Зловоние ударяет ему в нос только после того, как он вспоминает, что следует дышать. Что ж, знавал он запахи и погаже — тухлятины, например, или мусорных урн возле дешевых забегаловок жарким днем. Здесь же был какой-то непонятный запах чего-то, что пока не достигло полного разложения, но уже отдает распадом. Мусорные баки обычно так не пахнут.

Он быстро отыскивает источник смрада — большой белый пластиковый мешок, засунутый на самое дно и небрежно присыпанный сверху другим мусором, — видно, действовал какой-то

Как-то вечером его бдительность приносит плоды благодаря минутной беспечности Лидии. На его глазах она тянется за почтой, вернее, за тем, что от нее осталось после того, как Эван поработал с макулатурой, и Майк подмечает расстегнутый рукав, который задирается и открывает несколько дюймов бинта, обернутого вокруг руки, а также краешек желтоватого пятна на нем. Майк смотрит на это секунды две, не больше, не успевая даже удостовериться, что ему ничего не померещилось, как она тут же прижимает руку к исхудалому телу. Он притворяется, что ничего не заметил, а Лидия тем временем торопливо застегивает рукав и притворяется, что не смотрит на него исподтишка, желая знать, увидел ли он что-нибудь.

Майк решает, что эти двое стали задрипанными наркоманами: Эван нашел поставщика наркотиков и теперь пытается самым дебильным способом вернуть великую и опасную эпоху джаза, которая, по нелепому недоразумению, закончилась еще до его рождения. Только дело в том, что они оба пока не научились все делать правильно, зато успели сотворить черте что со своими конечностями, перепортив одну вену за другой.

Так, может быть, в этом и причина тех звуков, что издает Лидия по ночам. Она ненавидит иглы, зато любит то, что они ей дарят.

Несправедливо, думает Майк. Лидия превращает его в извращенца в собственном доме, потому что теперь он нарочно прислушивается, стараясь уловить все ее стоны, крики, вздохи. Он занимается именно тем, над чем когда-то подтрунивали его друзья, начавшие вдруг замечать, что Лидия хорошенькая — чего, конечно, они никогда бы себе не позволили, будь она его родной матерью. Все эти парни любили высказать ему в лицо, как бы им хотелось оказаться на его месте; по их логике выходило, что раз она воспитывает его только последние несколько лет, то, скорее всего, ей и быть той первой, кто его трахнет.

Вот и получается, что Майк прислушивается к звукам из ее спальни и сам себя оправдывает тем, что представляет, будто это звуковое сопровождение его собственной жизни. Те же звуки, только другой источник, а он сам является их вдохновителем. Редкая форма чревовещания, при которой все эти мучительные и восхищенные крики летят через весь город, чтобы вырваться из горла Чарис.

Правда, тут есть одно «но»…

Если он прав насчет того, что они колются, почему тогда Эван тоже не начал худеть? Майк, проведя ночь без сна, несколько раз прокручивает эту мысль, а сам наблюдает, как ползущий рассвет осветляет его окно. Хорошо, что сегодня суббота — возможно, плоти ее, то не пользуется в полной мере биллем о правах. Ему остается лишь стоять в коридоре и глазеть на дверь, словно собачонке, выставленной из комнаты.

— Дело в том, — говорит он, — по голосу непохоже, чтобы у нее была депрессия.

— В таком случае она, скорее всего, делает вид, что с ней ничего не происходит. Если с моей мамой сейчас заговорить о том времени, то она недоуменно посмотрит на тебя: «О чем это ты?» — Чарис широко разводит руками, делая вид, что кого-то представляет. — Дамы и господа… наши образцы для подражания! — Она смеется, и Майку впервые не хочется присоединиться к ее смеху. Наверное, оттого, что на этот раз она и сама сомневается, сумеет ли не поддаться всем плохим примерам, которые ей подают. — А что говорит Эван?

— Эван ничего не говорит. — Майк устремляет неподвижный взгляд на стакан в своей руке. Взбитый коктейль начал расслаиваться. Он поглощал их всю жизнь, сколько себя помнил, но почему-то именно сейчас напиток вдруг показался ему искусственным и тошнотворным. Теперь эти смеси даже не называются молочным коктейлем, потому что молока в них нет и в помине. Майк слышал, будто их готовят из газированной химической пены. — Если он не у нее в комнате, то просто улыбается и играет на своем новом пианино.

Похоже, Эван заполучил все, что хотел, думает Майк, но не произносит вслух: ему не хочется снова признаться в поражении, так как, чтобы получить от жизни все, Эван, по крайней мере, должен был знать, что именно хочет.



Наступает третий день, и Майк решает, что с него хватит. Пора добиться каких-то ответов. А то ему никак не отделаться от досадного ощущения, что за прошедшую неделю испытаний он дал множество неправильных ответов.

Кроме того, сегодня самый подходящий день и потому, что наступил тот редкий случай, когда машины Эвана нет в гараже. Наверное, он уехал в свой джаз-клуб, чтобы забрать чек, пока банки не закрылись.

Странно, до чего же длинным оказывается коридор, когда не очень стремишься пройти его до конца. Знай Чарис о том, что он собирается сейчас сделать, она бы пожелала ему удачи, заверила бы его, что он справится, сказала бы, что он красавчик.

Майк стучится в закрытые двери спальни. Стучится легонько — вдруг она спит.

— Лидия, — зовет он. — Можно мне войти на минуту, чтобы поговорить с тобой?

Придурок. Мешок туго набит, словно колбаса, грязными бинтами, очень похожими на тот, который он подглядел на руке у Лидии, и все они скатаны в бессчетное количество валиков — можно подумать, мусорный бак стоял позади больницы.

Майк снова набрасывает сверху обычный мусор, как будто самое важное теперь — сохранить домашние тайны, и с грохотом закрывает крышку.

Не стоило и возиться. Грузовик уже успел подъехать, чтобы все увезти с собой. Земля под ногами подрагивает, а Майк до этой секунды никогда не думал, что будет так радоваться запаху дизельного выхлопа.

— Можно забирать? — спрашивает один из мусорщиков. Еще нет и шести, но у него уже такой вид, словно он весь сделан из грязи. Мусорщик показывает на бак, над которым кружат мухи. — Или ищешь чего?

Майк не знает даже приблизительно, как ответить.



Оглядываясь на прошлое, понимаешь, что Лидия неизбежно должна была перестать ходить на работу. Становится ясно, что однажды утром он проснется, а ее дверь в конце коридора по-прежнему будет закрыта. Что из кухни не донесется запах кофе, а Лидия не будет носиться по дому с ежедневником в руке, пытаясь припомнить, куда она задевала свой мобильник. Что Чарис подвезет его после школы, но машина Лидии так и будет стоять на месте, не сдвинувшись ни на дюйм.

Наверное, она взяла больничный, только и всего. Если кто и имеет на него право, то это Лидия, судя по тому, что он нашел в мусоре. А потом что же, второй день на больничном? Ладно, пускай так, но он не может отделаться от мысли, не следует ли ей в самом деле полежать в больнице, вместо того чтобы копировать больничный мусор.

И разве ему не следует повидать ее?

— Вероятно, у нее депрессия, — высказывает предположение Чарис. — Однажды с моей мамой было такое, несколько лет назад. Она заперлась в своей комнате, задернула занавески и не выходила оттуда целых три недели.

У них большая перемена, но оказывается, меньше всего его сейчас интересует жирная котлета, зажатая в руке. Учиться осталось всего два дня, однако сидеть дома ему тоже не хочется.

— Но вам ведь все равно удалось видеть ее? — спрашивает он.

— Конечно. Мы взломали дверь в ее комнату.

В этом-то и разница между ними. Он никогда бы не решился на такое. Еще один побочный эффект отсутствия родственных связей с женщиной. Раз он не кость от кости ее и не плоть от плоти.

— Майк? — откликается она. Кто же еще? — Нет… нет, мне бы не хотелось. Не сейчас.

Он внимательно прислушивается, стараясь уловить шелест простыней или какое-то другое движение вялого, разбитого депрессией тела, но ничего не слышит. Просто голос звучит как-то необычно, словно издалека, из-за двух или даже трех дверей.

— Ладно… а когда?

— Не знаю, Майк. Наверное, когда я почувствую себя лучше. Голос у нее начинает звучать раздраженно и колюче, затем смягчается, когда Майк говорит, что ему нужно только поболтать, как бывало раньше, когда они жили вдвоем и нуждались друг в друге, чтобы перенести те первые дни. Это ее действительно трогает — теперь он говорит на родном языке Лидии; Она прекрасно понимает, какие дни он имеет в виду: оба они ненавидят одного и того же мужчину, но уже давно не решаются открыто в этом признаться.

— Мы можем поговорить и через дверь, — отвечает она. — Я слушаю.

— Но так я ведь тебя даже не вижу.

Она издает звук, немного похожий на ее самый беззаботный смех.

— Неужели ты успел забыть, как я выгляжу?

Стараясь действовать бесшумно, Майк крепко обхватывает дверную ручку и медленно поворачивает. Заперто. Майк прислоняется к косяку, стараясь придумать, как теперь быть. Говорит, что сегодня последний день школьных занятий — она знала об том?

— Ты шутишь. — Похоже, она искренне удивлена. — А я думала, будто неделю или две тому назад начались весенние каникулы.

Ага, думает он, ощущение времени всякий раз ускользает от женщины, когда она начинает растворяться не в том парне. Приходится сомневаться, найдется ли вообще для Лидии подходящий парень.

— Значит, теперь у тебя летние каникулы? — спрашивает она. — И чем ты собираешься заняться?

— Скорее всего, найду где-нибудь паршивую работенку.

— Нет… нет, это плохая мысль. Не лучше ли тебе сняться с места и попутешествовать… когда-нибудь думал об этом? — доносится откуда-то издалека, словно из пещеры. — В твоей жизни не хватает приключений…

От того, что она почти дословно повторяет, как эхо, слова Эвана, Майка чуть не стошнило. А она тем временем рассуждает, как чудесно для него было бы совершить путешествие, насколько бы это расширило его горизонты. Однако он слышит то, что она па самом деле говорит: что он здесь чужой и, наверное, всегда был чужим.

Заявить такое и при этом даже не взглянуть ему в глаза?

Он смотрит на дверную ручку. Насколько прочна эта защелка? Замки на внутренних дверях предназначены только для тех, кто живет с тобой бок о бок, чтобы ты не мог случайно войти в комнату в тот момент, когда кто-то решает, что пора тебя возненавидеть. Такие замки не предназначены для защиты от воров. Если уж воры оказались внутри дома — а некоторые даже попадают туда по приглашению, — тогда поздно от них закрываться.

Он достает из кармана бумажник, откуда вытягивает удостоверение школьника. Оно плотное, вроде кредитки, за последний год ни разу ему не пригодилось. Разве что в качестве инструмента для взламывания замков. Он вставляет удостоверение между дверью и косяком, подводит к язычку замка, и тот вскоре поддается с тихим щелчком — вот тебе и надежная домашняя охрана. За весь учебный год Майк не узнал ничего другого, что хотя бы наполовину оказалось таким полезным.

В спальне его встречает тот же самый, хотя и не такой сильный, запах, который он прекрасно помнит с того утра, когда заглянул в мусорный бак. Только теперь этот запах кажется ему более чистым и связанным не столько с болезнью, сколько просто с биологией.

Чего он никак не ожидал, так это что Лидии в комнате не окажется. Ее нет на кровати, более того, похоже, здесь вообще никто не спал, даже не присаживался на перину. Кровать стоит гладко заправленная, словно койка в казарме.

Шторы и жалюзи наполовину приспущены, отчего в комнате приятный полумрак, но света вполне достаточно, чтобы Майк обошел спальню и убедился, насколько никчемны все версии, которые они с Чарис придумали. Никаких атрибутов наркомании. Никакого барахла, которое по идее должно накапливаться в берлоге у больного депрессией: объедки, журналы, таблетки снотворного, бутылки спиртного или что там еще. И уж конечно, чего тут нет, так это какой-нибудь вакуумной воронки, в которой она могла исчезнуть.

Майк проверяет под кроватью — только чемоданы и коробки со старьем.

Осталось проверить шкаф, хотя сама идея довольно странная, учитывая его небольшие размеры и глубину. Шкаф-купе, какие часто встречаются в мотелях, правда, вид у него не такой дешевый. Майк толкает одну дверцу на роликах, откатывает справа налево, и в шкаф проникает свет, на пол, но прежде слышит до странности звучный голос Лидии, которая кричит: «Не бей его, не бей!» — только Майк не понимает, к кому обращен этот крик.

Он лежит на полу лицом вниз, чувствует, как Эван переступает через него, после чего слышит, что шаги удаляются в спальню. Оттуда доносится неразборчивое бормотание; кажется, кто-то плачет, а потом вроде кто-то раздевается.

Несколько секунд Майк борется сам с собой, но это не умственная борьба, скорее, борьба инстинктов. Наконец одна сторона одерживает верх, и он ползет, извиваясь, по полу до дверей спальни и протискивается по плечи. Как раз настолько, чтобы видеть, что происходит у шкафа, где Эван исчезает полностью в ячейке, которую они соорудили из Лидии.

Неужели еще несколько минут назад Майк, вспоминая о многочисленных неудачах Лидии со всеми ее парнями, сомневался, есть ли вообще на свете подходящий для нее парень?

Слушая, какие звуки эти двое издают, он понимает, что не следовало делать такой поспешный вывод.

Сейчас, по крайней мере в эту самую секунду, они идеально подходят друг другу.

Когда Майк бросает взгляд вниз, то с испугом пятится и, вероятно, громко кричит, после чего он еще смотрит туда несколько мгновений, просто для того, чтобы переварить увиденное. Что там говорят насчет глаз… иногда они могут тебя подвести, разве нет? Поначалу ему не верится, что все это хотя бы отдаленно связано с Лидией. Это какой-то научный проект. Или несчастный случай на производстве. Парочка могла принести нечто из анатомической лаборатории и пристроить в углу шкафа.

Майк припоминает из школьного курса, что кожа — самый большой человеческий орган, и действительно, наверное, только из нее и можно было сотворить то, что он сейчас видит — мясистую полость диаметром чуть ли не с бочонок. Внутренние стенки удивительно толстые и розовые, как мускулы. Края сооружения приклеены к полу и стенкам шкафа с виду каким-то природным липким материалом.

А самое худшее? То, что из затененной глубины на него смотрят два огромных знакомых глаза… чего или кого? В них словно отражается только одной ей присущее выражение стыда и вины, совсем как тогда, несколько лет назад, когда она одолжила денег своему парню, а тот сразу слинял из города на новой машине, не оставив адреса.

У Майка не укладывается в голове, как такое возможно и каким образом она еще жива. То, во что ее превратили, кажется таким мучительным и уязвимым, как вскрытая рана; а если судить по ее крикам в ночное время, то так оно и есть. Но Лидия, должно быть, сама этого хотела, потому что сотворить такое нельзя за один раз. Майк представляет, что Эван наверняка потрудился зубами. А еще ему понадобилось много терпения и строительных идей, подсмотренных… где? При изучении странных серых сооружений, прилепленных к наружным стенам домов?

Внутренний голос велит ему бежать. То, что Майк видит, слишком большой для него груз, и если промедлить здесь чуть дольше, то случится нечто ужасное. Ему вдруг начинает казаться, будто его самого сжевали и переработали, как тело Лидии.

Разве то, что он видит, не единственное доказательство бескорыстной самоотдачи тому, кого любишь, чтобы он не перестал тебя любить?

И когда Майк все-таки бежит, далеко удрать ему не удается: в коридоре он прямехонько наталкивается на Эвана. Тот сразу смекает, что к чему, — мимо Эвана ничто не проскользнет, — и для парня, который в остальное время производит впечатление амебы, он разъяряется не на шутку. Не успел Майк прийти в себя после столкновения, как Эван хватает его за плечи своими огромными ручищами и швыряет об стену. Майк соскальзывает […]

Конрад Уильямс

Машина

Пер. А. Белозерова


Конрад Уильямс (род. 1969) — автор романов «Тяжелые травмы» и «Почти люди», а также более чем восьмидесяти рассказов.
Рассказ «Машина» был написан при следующих обстоятельствах. Однажды Конрад Уильяме с женой, писательницей Рондой Кэриер, посетил Дангенесс, где находится, наверное, один из самых таинственных пляжей на свете. Гуляя среди рыбьих голов и ржавых обломков, они договорились, что каждый напишет рассказ, действие которого будет разворачиваться на этом побережье. Ронда в рекордные сроки написала рассказ «Двойник», а Конрад застрял на третьей странице. «Я снова взялся за рассказ только через полгода, — признается писатель, — но не особенно расстраиваюсь из-за такой задержки. Знаете, иногда нужно время, чтобы привести мысли в порядок. Даже когда не думаешь непосредственно над рассказом, ты все равно пишешь его на подсознательном уровне».


Это была машина? Или автобус?

Уголок ее рта был запачкан майонезом, а волосы сзади (она не в силах была расчесать их) торчали, словно лапки дохлого паука. Грэм припарковал машину около паба «Британия», из окон которого открывался унылый вид на плоский, грязный берег. Он заказал два горьких пива. Девушка за стойкой была настолько поглощена своими мыслями, что даже не подняла головы, принимая заказ. В баре было безлюдно, только за одним из столиков какая-то парочка внимательно изучала свой фотоаппарат.

— Помнишь, мы ехали в машине? Я держал руку на передаче, а ты положила свою руку на мою…

Джулия посмотрела на него так, словно он попросил ее сделать что-то непристойное. Может быть, и попросил вспомнить. Грэм смотрел, как она двигает стакан, покрывая влажными кружками рассохшийся полированный стол. Он ощущал запах жареного мяса, луковых чипсов, запах дыма маленького поезда, что курсирует между Хиссом и Дангенессом, и примешивающийся ко всему слабый запах моря.

— Ты… — начал было он, но замолчал. Уже не важно, что она скажет в ответ. Он не знал, сколько им еще сидеть за этим столиком, не знал, сколько времени займет ожидание.

Три месяца назад еще не приходилось растирать для нее пищу в пюре и помогать ей спускаться и подниматься по лестнице. И она не стала бы подзывать его слабым голосом или разглядывать туманным взором.

— А где мы? — спросила она однажды воскресным утром, когда он входил в спальню с тостами и чаем на подносе.

— Я не знаю, — ответил он.

Грэм хлебнул пива. Оно было кислым — видимо, стакан плохо вымыли. Симптомы рака мозга, или blastoma multiforme (как ему с неуместным пафосом поведал врач, будто бы рекомендуя необычное блюдо в меню), — это частые мигрени, слабость, апатия, нарушение координации движений и речи, изменения в поведении и мышлении. Эта форма рака, сказал специалист, особенно агрессивна. Если сравнивать разные виды рака с породами собак, рак мозга был бы тоса ину.[9]

— Я больше не хочу, — пробормотала Джулия, отодвигая стакан.

Он взял ее за тонкие белые руки и попытался улыбнуться.

— Все в порядке, — сказал он. — Пошли.

Выйдя из бара, они направились к берегу — обоим этого хотелось. Она не знала, что он уже бывал здесь много лет назад. Она просто хотела увидеть море — пока могла еще что-то видеть. Она опиралась на него. Грэм и Джулия шли по крупной гальке, очень медленно, но это было не важно. Время вообще потеряло значение. Время стало всего лишь промежутком между этой и следующей секундой. Такие слова, как «на следующей неделе» стали непонятны, словно сказанные на незнакомом языке.

Был отлив; море казалось тонкой бледно-серой полоской между свинцовым небом и серо-коричневым пляжем. Рыбацкие лодки стояли на песке, обращенные носами к воде. Казалось, им не терпится вернуться в родную стихию. Вспышки статического электричества над местной радиостанцией, Джулия пошла на их свет. Воздух был очень пыльным; он как будто накрывал пляж осязаемым толстым слоем. Треск осыпающейся гальки под ее ног? ми отдавался у него в мозгу, и, глядя на ее неверные шаги, он понимал, что конец близок.

Полоса неба над самым морем была окрашена в охристый цвет. Останавливаясь, чтобы передохнуть, Джулия смотрела на нее так, словно там были написаны слова, которые непременно следует прочесть и понять. А тем временем пляж медленно хоронил свои секреты. Огромные, спутанные куски стального троса.

— Где он?

Он улыбнулся.

— Ты, как всегда, нетерпелива. Я же сказал, что до темноты он не появится. У нас еще целый час. Как минимум.

— Хочу идти дальше, — произнесла она, озираясь.

— Ты уверена, что не слишком устала? — спросил он. — Ладно, тогда пошли.

Они с трудом потащились по берегу. Странная чахлая растительность, похожая на высохшие губки или испачканную промокательную бумагу, пробивалась между камнями: морская капуста или что-то вроде того. Поворачивая в сторону коттеджей у Дангенесс-роуд, он обернулся, чтобы посмотреть на громадные реакторы электростанции. Наверное, это из-за них в воздухе здесь как будто что-то потрескивает. А может, это просто рыбаки то и дело забрасывают удочки: угрей ловят совсем недалеко от берега.

Он рассказал Джулии, что на водозаборниках установлены специальные решетки, чтобы в трубы не заплывали тюлени. Она кивнула и покачала головой. Один глаз плотно закрыт, длинные тонкие волосы обрамляют осунувшееся лицо. Жилки на ее висках напоминали плесень на дорогом французском сыре. Цвет гниения. Организм, пожирающий сам себя. Тоса ину. Он протянул руку, но Джулия резко отдернула свою, будто обожглась.

Они прошли мимо садика на Коттедж-авеню, где он однажды сфотографировал ее на фоне каменной кладки, украшенной кусочками разноцветного стекла и идеально белой клешней краба.

Хотя день был на исходе, воздух был сух и обжигающе горяч, оставляя во рту неприятный металлический привкус.

В прошлый и единственный раз он был здесь со своим классом на двухдневной экскурсии. У мистера Уилсона, их учителя географии, был своеобразный выговор, который Фаджи, лучший друг Грэма, называл «иксобразной шепелявостью». Шипящие географа были чересчур мягкими и невнятными, и казалось, что он все время слегка навеселе. Хотя ученики и подозревали, что так оно и есть, никто ни разу не подловил педагога на «выхлопе»: присутствовал лишь затхлый запах его прокуренного твидового костюма.

— Это потому, что у него нет двух верхних зубов, — объяснил один бравировавший своей либеральностью учитель, когда случайно застал Фаджи за передразниванием уилсоновской дикции. — Видели бы вы его, когда он пытался съесть банан. Мне пришлось выскочить из учительской!

Мистеру Уилсону явно больше нравилось наблюдать за птицами, а не изучать рельеф и структуру почв. Однажды после ланча он запихнул в свой бежевый «ровер» несколько любознательных мальчишек и отвез их в Дангенесский заповедник, где проржавевший, потерявший форму якорь, обломки металла — все это медленно погружалось в бездонный песок.

«Нас тоже затянет, — подумал он, — если остановимся».

— Его здеесь нет, — протянула она со страхом.

— Придет, — твердо сказал он. — Обязательно придет. Он всегда приходит.

— Ты скаазал, он будет здесь.

Она не собиралась успокаиваться. Обессиленный, Грэм сел, привалившись спиной к куче гальки. Он смотрел, как призрак в черных одеждах, которые ему, призраку, теперь велики, с причитаниями удаляется. На мгновение он потерял Джулию из виду на фоне черных флагов на лодках, но вскоре увидел, что она 1 изнеможении упала на камни. Он понадеялся, что она хотя бы ненадолго заснет. >

Поднимался ветер, покрывая море белыми барашками. Маленькие рыбацкие лодки качались на волнах — крошечные яркие точки на фоне огромных масс темно-фиолетовой воды. За спиной настойчиво шумели репродукторы: голоса, которые некому слушать. А несколько брошенных на берегу лодок были так изъедены солью и ветром, что уже никогда бы не смогли поднять паруса и выйти в море.

По пляжу прогуливалась пожилая пара — наверное, искала морские губки или какие-нибудь другие дары моря. Сам он находил здесь только гнилые рыбьи головы, рваные хирургические перчатки и еще плоские, бесформенные создания, выброшенные приливом на берег и колыхающиеся в камнях. Эти двое, поравнявшись с Джулией, обошли ее стороной.

Он поднялся на ноги. Тонкий слой песка и мелких камешков уже покрыл носы его ботинок. Пляж вечно был занят засасыванием, поглощением. Грэм подумал, зачем люди здесь что-то строят. Вдобавок все эти бараки и бунгало на берегу были непривлекательными, бесцветными и мрачными.

Он подошел к Джулии. Ее тело стало почти прозрачным. Серая кожа обтягивала кости и светилась в тех местах, где те выступали. Соль обвела рот белым кругом, галька облепила ноги. Он осторожно поднял ее и откинул с лица прядь. Кожа черепа просвечивала сквозь редкие волосы, которые когда-то были густыми, черными и шелковистыми. Но когда она открыла глаза, все остальное показалось ему не важным. Грэм чувствовал, что этот взгляд сжигает его дотла, как и двадцать лет назад. Хотя ее тело и разрушается с каждым днем, она все равно будет оставаться прекрасной, если у нее хватит сил открыть глаза.

— Хочешь есть? Джулия покачала головой. Дал им бинокль (пахнувший так же, как и его владелец) и показал стрижей и зимородков. Потом он разрешил ученикам погулять по берегу, а сам отправился отправлять какие-то письма и куда-то звонить.

— Можете снять галстуки, но останьтесь в пиджаках. Сейчас не каникулы, и вы представляете свою школу.

— Предссссставляете сссссвою шшшшшколу, — нараспев произнес Фаджи. — Зззззасссссунь сссссвою шшшшшколу сссссебе…

Они шатались по пляжу и кидались камнями в какие-то полузасыпанные песком ржавые механизмы. Решили, что так будет выглядеть Земля, когда США и СССР обменяются водородными бомбами. Мерс нашел рыбью голову, насадил ее на палку и стал дразнить Беббо: «Целуй ее! Целуй ее, Беббо! Целуй рыбу, ты, рыбоголовый засранец!», пока не довел того до слез. Фаджи и Грэм отделились от остальных и направились к воде. Узкая каменистая коса вела к крутому галечному склону, с края которого было видно все побережье.

Женщина стояла на коленях, ее куртка и блуза валялись рядом. Даже бюстгальтер некоторое время был не виден — так ослепительно сияло тело. Она рыдала, пыталась разрезать руку камнем. Справа, спиной к ней, в шезлонге, закинув ногу на ногу, сидел мужчина в панаме, курил и смотрел на горизонт. Мальчики видели только его жирный, гладко выбритый загривок, нависавший на воротник.

— Восхитительный вид, — поморщился Фаджи. — Вернемся-ка к машине.

— Погоди, — сказал Грэм, но не смог объяснить, чего именно им следует ждать. Фаджи настойчиво тянул его за локоть, и через некоторое время Грэм поддался на уговоры.

На следующий день (последний в Дангенессе) мистер Уилсон снова отпустил их. Фаджи хотел играть в футбол, но Грэм отказался, сославшись на головную боль, и ушел гулять один. Он вернулся на пляж, на то место, где они накануне видели женщину. Шезлонг был все еще там. На том месте, где стояла женщина, Грэхэм обнаружил гладкий блестящий стальной предмет. Он начал отгребать камни, пока не откопал диск размером с колесо поезда. Нечто, похожее на только что смазанную гусеницу трактора, змеилось рядом с диском, уходя под землю. Сколько Грэхэм ни тянул, он не смог даже сдвинуть ее с места. Утомившись и тяжело дыша, он уселся на камни и только тогда заметил, что они покрыты темными пятнами крови.

На обратном пути он остановился у фургончика купить колы и чипсов. Уже расплачиваясь с продавщицей, он узнал ее.

— Здравствуйте, — его голос сломался на последнем слоге, как запись на испорченной пленке. — Я видел вас вчера на пляже. Вы…

— Не надо мне рассказывать, я сама знаю, что я… — прошипела она, торопливо озираясь.

Сделав пару шагов к краю своего фургона, она схватила Грэма за воротник. Пока она втаскивала его внутрь, рукав сполз на запястье и Грэхэм увидел порозовевшую от крови повязку на плече. Женщина захлопнула дверь и заперла на засов окошко для покупателей. Внутри было очень жарко и душно от запаха прогорклого масла и сырого лука. Грэм методично поедал чипсы, стараясь не выдать испуга.

— Хотите колы? — предложил он женщине закрытую банку Она выбила колу у него из рук. Грэм перестал есть и аккуратно загнул верх пачки.

— Прости меня, — голос вырывался из ее рта, как жар яз печи.

Она взъерошила ему волосы и опустилась на табуретку, сжал пальцами переносицу.

— Он сказал, что я должна дать ответ до темноты. Сказал, что колеса уже смазаны. Еще сказал, что технология, хотя и старая, но совершеннее любой другой. Древняя технология. Непонятно даже, люди ее придумали или нет.

Она фыркнула. Этот внезапный, резкий звук был лишен к тени той усмешки, которую, она, по-видимому, хотела в него вложить.

— Мне все равно. Только бы она вернула мне его, — она сосредоточенно уставилась на Грэма. — Моего мужа, — произнесла она, как будто это было очевидно. — Милый, милый, он бы любому помог. Наивный, прекрасный человек.

Левой рукой она поправила повязку на плече. Грэм поднял свою колу и открыл ее. Коричневая пена с шипением потекла по руке. Женщина не обращала на него никакого внимания, словно воспоминания о том, что случилось с мужем, сделали ее нечувствительной к внешним воздействиям.

— На шоссе стояла машина. Шоссе «А-двенадцать» на север, на Ипсвич. Ветер. Дождь. Машина потеряла управление. Остановилась на середине дороги. Мы с Эдди были ярдов за сто. Он накинул что-то, включил аварийные огни и побежал помогать. Я осталась — не хотела, чтобы волосы промокли. Мы ехали на вечеринку.

— Его сбил «форд мондео» на скорости девяносто миль в час. Знаешь… силой удара его выбило из ботинок. На шнуровке. Они ему немного жали, эти ботинки, он все говорил, что надо бы купить новые.

Грэм вытер рот тыльной стороной ладони. От соленых чипсов щипало губы.

— А что случилось на пляже? — спросил он.

Женщина закрыла глаза и зажмурила их еще крепче, будто бы наступившая темнота была недостаточно темной.

— Тебе не нужно этого знать. Мне очень жаль, что ты видел. Я не хочу тебя расстраивать.

— Кто этот человек?

Постепенно она успокоилась. Открыла глаза и открыла дверь.

— Можешь идти, — теперь ее голос звучал мягко и приятно.

— Он ваш любовник?

Улыбка на лице. Она покачала головой и ухмыльнулась.

— Да, пожалуй. В некотором роде.

Они сидели на скамейке и смотрели на солнце, заходящее за старую электростанцию. Джулия вся покрылась мурашками от холода, но отказалась от куртки Грэма.

— Я вспомнил, — сказал он. — Как в первый раз был здесь. С классом.

— А где была я?

— Я тебя тогда еще не знал. Мы познакомились через пятнадцать лет.

— Ты встречался с другой?

Грэм смотрел, как солнце окончательно скрывается за реакторами. Местами небо стало зеленым. Закаты здесь всегда особенные.

— Нет, Джули. Мне было всего четырнадцать. Она хихикнула.

— Тебе никогда не было четырнадцаать.

Последние посетители паба в Дангенессе, приехавшие посмотреть на сюрреалистический пейзаж, выехали на своем «форде» с автостоянки. Проезжая мимо скамейки, они высунулись из окон. Их лица были наполовину скрыты маслянистыми отблесками тусклых фонарей на машинном стекле.

— Как ты себя чувствуешь?

— Могло быть хуже, слава Богу, у меня не опухоль мозга. Он помог Джулии встать и поцеловал ее в затылок. Прежде, когда она спала, он зарывался лицом в ее волосы, наслаждаясь чистым, теплым запахом. Его вдруг охватил страх, когда он осознал, что этот запах ушел в небытие с той, прежней Джулией. Он не сможет воскресить в памяти этот аромат так же, как не сможет воскресить ее жесты, ее голос.

— Нам пора, — сказал Грэм. — Он, наверное, уже здесь. Странный гул продолжался. Теперь он чувствовал его не столько ушами, сколько внутренностями так на рок-концерте грудью ощущаешь звук ударных. Сами камни будто бы вибрировали, и когда Грэм напрягал зрение, глядя на дрожащее море, казалось, что они корчились от боли в далеко отступившей полосе прибоя.

Он делает вещи совершенными, сказала она тогда, много лет назад. Грэм повстречал ее еще раз, в утро отъезда. Она сидела на автобусной остановке, и запах джина окутывал ее едким облаком. Так глубоководная рыба прячется от внимания хищников.

Дело не в нем, а в пляже, в том, что находится под песком. Даже до него, даже до графства Кент, до этих камней и этого моря, было что-то, что двигалось, поворачивалось, отсчитывало секунды. И все это время оно ржавело, погружалось в песок, старело. Старело.

Когда она снова взглянула на него, ее глаза были огромными, застланными слезами.

Но оно не умрет. Мой муж вернулся прошлой ночью. Раны на его теле исчезли, как будто он взял и застегнул их. Он… он совершенен. Я боюсь этого совершенства.

Грэм вернулся к автобусу, в мозгу горели ее слова. Она рассказала, что видела однажды, еще ребенком. Две девочки резвились в прибое, и вдруг одну из них смыло большой волной. А другая закричала, но умудрилась ухватить ее за руку и вытащить из воды. Они долго лежали на камнях. Одна плакала, а другая была недвижна, как старая рыбацкая лодка с треснувшим носом.

Она смотрела и смотрела не мигая, пока все вокруг девочек не стало расплываться. А потом они вдруг встали и пошли с пляжа, смеясь, смеясь и держась за руки, с мокрыми волосами и белыми следами от камней на руках и ногах. Там, где они лежали, она нашла торчащий из песка гладко отполированный рычаг. Когда она попыталась пошевелить его, то услышала треск под ногами и рычаг ушел под землю.

На пляже уже стоял шезлонг. Белые полосы на его раздувавшейся материи были похожи на ребра, торчащие из-под земли. Грэм почувствовал сигаретный дым, и ему показалось, что он даже видит тлеющий окурок неподалеку от шезлонга.

— Я устала, Грэм, — сказала Джулия.

Он уложил ее на гальку, подложив ей под голову свою куртку. Оранжевые окна паба слабо освещали пляж. Над камнями возвышался огромный ржавый стальной рычаг. Соль и время уже давно точили его. Может, это был кран или экскаватор (с игрушечным экскаватором Грэм часто играл в детстве). Он увидел поодаль на берегу еще один громадный агрегат, угодивший в каменную ловушку, словно мамонт в асфальтовую яму. Все было неподвижно, но в то же время постоянно менялось. Грэм подошел к темной фигуре.

— Вы смотритель пляжа?

Человек совсем не изменился, несмотря на прошедшие годы. Когда он повернулся, Грэм не сумел взглянуть ему в глаза. Человек расплылся в улыбке и кивком указал на шезлонг. Грэм собрался было сесть, но сообразил, что человек хочет другого. Он взял лежащий в шезлонге камень и отошел. За спиной он услышал скрип и звук чиркнувшей спички.

— Здесь? Здесь, правильно?

Нет ответа. Море слабо шумело в отдалении. Грэм как будто слышал тихий шепот, но это было только его собственное торопливое дыхание. Он закатал рукав, и пляж как будто бы побелел, словно темные от влаги камни мгновенно высохли.

Камень, зажатый в руке, казался теплым и знакомым. С одной стороны он был заточен, и Грэхэм провел им по коже. Земля у него под ногами задрожала. Камни зашевелились, словно живые. Когда выступила кровь, Грэхэм уставился в ночное небо и стал ждать. Несмотря на легкий ветерок, овевавший плечи, он задыхался. Кровь тонкими струйками стекала по руке и капала с пальцев на камни под ногами. Откуда-то появилось нечто похожее на зажигательные свечи и на зубья какой-то гигантской шестерни. Они слабо мерцали в неярком свете, смазанные, готовые к работе. Он услышал, как заворочалась Джулия, но мог различить лишь темное пятно на камнях.

Он вспомнил о той женщине. В отличие от девочки на пляже, ее муж был уже далеко от мира живых. Его раны закрылись, тело достигло того максимума, который можно выжать из несовершенной человеческой плоти — но и все.

Совершенство, как Грэм теперь понял, это не всегда хорошо.

Человек в шезлонге пропал. Галька снова зашевелилась, ноги утопали в ней. Он почувствовал, будто что-то держит его за ботинки. Во рту опять появился металлический привкус. Выросшая из-под земли цепь обвилась вокруг руки. По ее звеньям текла кровь, черная в неверном свете. В чем разница между железом и плотью? Железо твердое, рука мягкая, но в конце концов и то и другое лишь механизмы. Машинам нужны люди, чтобы правильно функционировать. Тело сковали усталость и внимание машины.

Прошел час, два, и Грэм, мало-помалу, испытал чувство освобождения. А он-то думал, что этот механизм будет постепенно погребен в камнях. Звуки, издаваемые машиной, он приписывал чему-то другому.

В своей жизни он часто ошибался, и ошибиться здесь тоже было нетрудно. Грэм добрел до жены и прижал ее к себе, чувствуя кости сквозь ткань куртки. Когда он услышал, что она перестает дышать, это его не удивило. Он смотрел, как небо на востоке медленно наполняется огнем. Солнце скоро встанет, но сейчас, чтобы видеть пульсирующий механизм, опутавший весь пляж, свет не нужен. Несколько мгновений берег казался обновленным, камни снова зашевелились, и от новой машины остались только фрагменты каких-то деталей. Пляж стал выглядеть как в первый раз, много лет назад.

Как и Джулия, пляж стремился к совершенству. Но в отличие от нее, ему еще предстояло достичь этого. Она же была более чем реальна для Грэма, и даже красива в лучах восходящего солнца. Ее аромат был глубоко в нем, был частью его самого. И по крайней мере часть ее теперь совершенна.

Том Диш

Гензель

Поучительный мемуар, или Кое-что касательно угрозы детского ожирения

Пер. В.Полищук


Том Диш больше известен как автор таких научно-фантастических романов, как «Концентрационный лагерь, 334» и «На крыльях песни». Тем не менее из-под пера Т. Диша вышло также немалое количество книжек для детей, критических эссе и стихов. В числе его последних публикаций — сборник «Детский сад грамматики», «После прочтения сжечь и другие критические эссе». Нижеследующее стихотворение, в котором остроумно обыгрывается хорошо известная сказка про Гензеля, Гретель и старуху-ведьму[10] впервые увидело свет в альманахе «The Antioch Review», изданном в Огайо осенью 2002 года.




Когда беззаботен и строен я был…
Я что-то хотел рассказать, но забыл.
Когда я был юным и стройным… Пардон.
Гудит в голове склеротический звон,
И сосредоточиться мне не дает
Огромный и толстый живот.
Так вот.
О, вспомнил! Я мальчиком был,
Но волею рока диету забыл:
Мы с Гензель, сестричкой, гуляли в лесу,
Не чуя беды на носу.
Увы! В лапы ведьме попалися мы,
А это, поверьте, похуже тюрьмы.
Старуха та в пряничном доме жила —
А там леденцы в окнах вместо стекла,
Зефирная мебель, на кровле — бисквит.
Старушку от сладкого, ясно, тошнит —
Живя в той дремучей чащобе одна,
Мясца возжелала она
И нас изловила.


Критический взгляд:
«А что-то ты, миленький мой, худоват.
Сестренка что спичка, как щепка ты сам.
Нет, кости себе я на стол не подам!
Я постное кушать совсем не люблю.
Ну что ж, не беда. Потерплю».
И бабушка рьяно за дело взялась —
Откармливать нас на убой принялась.
Посадила нас в клетки
И молвила: «Детки!
Ваша новая жизнь началась!»
Решила, видать, не жалея затрат,
Впихнуть в нас и пряничный домик, и сад
Несет нам зефир, шоколад, мармелад,
Пирожные и лимонад,
Печенье, варенье, к нему леденцы,
И все повторяет: «Ням-ням, молодцы,
Ах, какой аппетит!»
И в рот нам глядит,
Будто мы ей родные птенцы.
Уж сладкое комом мне в горле встает,
Живот на глазах все растет да растет,
А бабушка рядом лежит в гамаке
С поваренной книгой в руке.
Какое терпенье! Какое смиренье!
Внушает оно уваженье.
Старуха порой покидает насест
И мне сообщает: «А Гретель не ест!
Ну что за дела!
Я ей пышку дала!
Я б сожрала в единый присест!
А эта нахалка всего-то за день
Конфетку склюет — ну совсем дребедень,
Вот и сала в ней мало,
Ах, ждать я устала!
Неужели покушать ей лень?!»
Сестрица во тьме
Придвигалась ко мне —
Положение дел обсудить.
Говорю: «Нет проблем,
Я лучше поем,
Растолстею, но буду жить!
Ты послушай, сестра…»
На язык остра:
«Жирный боров!» — вскричала она.
«Погоди! — говорю. —
Нетерпеньем горю!
Ты напрасно худа и бледна.
Если мы растолстеем,
То спастись сумеем,
Потому что не влезем в печь.
Так что лопай, сестренка,
И чавкай звонко,
Чтобы старухе нас не испечь.
У меня есть идея —
Поправляйся скорее.
Мы обманем ведьму вдвоем:
Попросим беспечно
Показать, как в печку
Залезать, на примере ее».
О женщины! «Ложь!»
(Их разве поймешь?)
«А фигура?» — рыдала она.
«Не глупи, сестрица,
Не то томиться
Ты в духовке будешь одна!»
И старуха кормила-поила нас
И твердила, что прирастанье мяс
Утешенье для старческих глаз.
Прерывала кормежкой нам сладкие сны
По ночам, при свете звезд и луны
Говорила: «Дружочек,
Вот этот кусочек
Вы с Гретель скушать должны».
Я лелеял свой план,
Жевал марципан,
Был готов пойти на обман —
И пришлось сестрице
Со мной согласиться,
Чтоб покинуть сей ресторан.
Читатель, ты знаешь, что было потом:
Мы, ведьму изжарив, покинули дом,
Точней, что осталось,
Ибо самую малость
Мы не съели в порыве своем.
Но, прежде чем, гордо пыхтя, удалиться,
Подвал обыскать предложила сестрица.
И о чудо! О чудо!
Сокровищ три пуда
Мы нашли, рискнув там порыться.
Читатель, мораль мемуара проста:
Я бодр и, поди, доживу лет до ста,
И сестрица при мне,
Довольна вполне,
Как и я, здорова, толста.



Мелисса Харди

Акеро

Пер. Н. Вашкевич


Мелисса Харди является на сегодняшний день одним из лучших мастеров рассказа. Она одинаково свободно работает в жанрах современного реализма, магического реализма и чистого фэнтези. Рассказы Харди публиковались во многих журналах, у нее есть несколько авторских сборников («A Cry of Bees», «Constant Fire», «The Uncharted Heart»). Писательница живет в Лондоне, штат Онтарио.
«Акеро» — это прекрасно написанный увлекательный рассказ, который представляет собой нечто среднее между историческим фэнтези и магическим реализмом. Впервые опубликован в декабрьском выпуске «The Atlantic Monthly».


Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

Мать Мария-Тереза Возу, некогда начальница послушниц в монастыре Сен-Жильдар, а ныне настоятельница ордена, осторожно опустилась в то самое кресло, в котором много лет назад скончалась ее прежняя подопечная Бернадетта Субиру. Монах-бенедиктинец, приехавший записать свидетельство матери Марии, наблюдал за тем, как монашки устраивали в кресле тучное тело старой абатиссы, защищенное, словно носорог броней, многочисленными одеждами. Наконец, приняв удобное положение и сложив на коленях покрытые темными пятнами руки, настоятельница приготовилась слушать посетителя. Лицо пожилой женщины было неподвижно. Правая щека ее изредка подергивалась.

— Стало быть, папа собирается канонизировать эту девчонку Субиру? — в вопросе матери-настоятельницы звучала явная неприязнь.

— Совершенно верно, — подтвердил бенедиктинец. Настоятельница повернула голову и взглянула на монаха. Ее большое лицо в накрахмаленных складках апостольника парило над черной рясой, словно полная луна. Длинный острый нос нависал надо ртом, подобно клюву хищной птицы, круглые, выцветшие глаза казались стеклянными.

— Не вижу к тому никаких оснований, — процедила она сквозь зубы.

Первая идентификация тела