— От кавалера ордена Красной Звезды слышу, — не удержался Кирилл.

Кавалер самодовольно заржал:

— Че, все ордена настоящие… — хмыкнул. — Потерянные, краденые — чьи владельцы уже померли…

Они уже гнали по относительно свободной сейчас Ленинградке. О цели Кирилл по-прежнему не имел ни малейшего представления.

— Говорят, их и настоящим военным, спецназовцам, тоже вешали… — посмотрел на его затылок Кирилл.

— Ну так а я какой? — то ли возмутился, то ли обиделся вдруг Вардан. — Надувной?

— Что-то вроде…

— Ты знаешь, чмо, какие люди меня у себя принимали? — тоном, которым он говорил по айфону, осведомился Амаров (то есть, наверное, в данный момент Моталин).

— Слыхал.

У Сокола ушли левее, на Волоколамское.

— Так вот, со мной они ручкались и коньячком по штуке баксов бутылка чокались… А тебя… — Вардан вдруг запнулся, головой качнул. — Мне как-то даже слабо вообразить ситуацию, при которой вы пересекаетесь в пространстве… Ну разве что машина сопровождения из кортежа такого спецсубъекта сшибает тебя на «зебре»… И это ты мне будешь говорить, что я ненастоящий?..

— Постой, — тряхнул головой Кирилл, снова чувствуя странное совпадение его слов с собственными мыслями и ощущениями. — Ты, значит, степень своей или моей реальности выводишь из отношения к кому-то третьему?

— Не к кому-то, а к тому, чья реальность… в обоих смыслах… несомненна для максимального количества народу. Причем она — его, третьего, реальность — определяется (для этого народа) по тому же самому принципу… А ты как думал? Как иначе? Только так.

Справа сзади осталась РЖДшная больница № 1. Стало темно и гулко: они ушли под канал им. Москвы. Вардан поднял очки на лоб.

— Вопрос «Кто ты?», — продолжал он, — подразумевает: «ПОД КЕМ ты?», «ПРИ КОМ ты?» А иначе он смысла не имеет… Или: «Из какого денежного потока ты сосешь?» «Или хотя бы подсасываешь?» «К какой трубе пристроился?» Паразитарная система, что ты хочешь… — он расходился все больше. В его интонации и даже жестикуляции появилось что-то одновременно от лектора в аудитории и артиста на сцене: руки то и дело отрывались от сверкающего руля, плавно и энергично двигаясь в воздухе в такт речи. — Надо тебе рассказывать, что все у нас действует по паразитическому принципу? Что правило, согласно которому власть, сила и счастье всегда у меньшинства, паразитирующего на большинстве, — оно ко всему абсолютно относится? Чиновники и избиратели, Москва и страна, посредники и производители… Так вот, внутри меньшинства оно тоже работает! — Вардан торжествующе обернулся. — Понял теперь, кто я?

Туннельные фонари вперемежку с тенями бежали по его лицу — и Кириллу вдруг почудилось, что оно непрерывно изменяется; так в кино показывают работу какой-нибудь электронной системы опознания, когда в рамке протокольного снимка за секунду сменяются несколько физиономий, прежде чем под мигание надписи «Идентифицирован» не застынет нужное, — но не успело это произойти, как айсор отвернулся, и тут же вырвавшуюся из туннеля машину захлестнуло солнце.

— Кто? — спросил Кирилл туповато-подозрительно.

— Я — вершина пищевой цепочки! Паразит, паразитирующий на главных паразитах!.. Он мне тут рассуждать еще будет, кто настоящий, кто нет! — гремел Вардан стадионно-митинговым голосом. — Да я — воплощение самого принципа, по которому все здесь живет! Гений места и времени! Я — сам дух понтов! Понял?!

— Как не понять… — пробормотал несколько ошарашенный Кирилл.

— А-а, что ты можешь понять! — махнул Вардан рукой. — «Настоящий — не настоящий…» — передразнил раздраженно. — Познакомить тебя с женой? Будешь потом рассказывать, что самой Ире Моталиной представлен, тебе никто верить не будет… Давай, спроси ее: генерал ее муж или нет? И можешь ей сколько угодно доказывать, что нет, «делом» своим самодельным трясти — хрен она поверит. Потому я, — гулкий удар в грудь, — краеугольный камень в ее схеме мира. Ее мужик, который всем рулит и всех строит! А каким еще может быть ЕЕ мужик?.. Не я ее задурил, понимаешь, — она сама меня придумала! И все эти офонаревшие от самомнения гуимплены, которые торопятся ко мне со своим лавандосом… Не я у них деньги вытягиваю! Они сами мне их несут! Не они мне нужны — я им! Кого бы я обманул со своею азиатской рожей, если б они сами себя не заморочили? В них — да во всех в этой стране: от гастеров, походя избиваемых ППСниками, до «олигархов», парящихся у меня в приемной, — уже сидит убеждение, что сила, брат, в силе. А главная, то есть самая беспардонная, сила здесь от века — государство. А кто у нас нынче олицетворяет силу государства? «Силовики»! Одно слово чего стоит!.. Всем нужны «силовики» — чтоб с ними дружить, лизать их, кормить баблом… А те и сами совершенно же искренне уверены, что они соль земли и цвет нации, что заслужили бабла, лизания, орденов… И вот тут, в точке пересечения взаимных ожиданий, и возникаю я! А он мне еще угрожает обвинением в мошенничестве! Мошенничество — обман ожиданий, а я — воплощаю ожидания!..

У Кирилла возникло четкое ощущение, что Вардан что-то цитирует близко к тексту, что-то неплохо знакомое — но демонические раскаты его вокала, мрачный пафос и театральный напор мешали опознать первоисточник.

Где-то за Тушинской, не дожидаясь мостика через Сходню, Хавшабыч повернул направо. «Сходненский тупик» — значилось на доме. «Рижская, что ли, ветка?» — мельком подумал Кирилл, когда они проехали под железнодорожным мостом в гулком громе ковыляющего по нему состава.

Тут у айсора запиликало, он хватанул телефон из кармана, глянул на определитель и молча приложил трубку к уху. «Хаммер» не без некоторого усилия втиснулся в проезд между расцвеченными граффити бетонными заборами. Вардан довольно долго слушал телефонного собеседника, а потом вдруг рявкнул:

— Бабки где?.. Где бабло, Михряня?!

Кирилл убедился, что пока не привык к смене его интонаций.

— …Эту хохлому ты, депутат мохнорылый, будешь на растяжке следаку гнать! Ты меня не понял, хуемырло думское?! Это я не знаю, сколько ты, прогнидь, лавья наблындил? Я че, не видел, как те еблет на шоколаде разбарабанило? Че ты мне теперь на небо тайгой едешь?.. — словно аккомпанируя собственным матюгам, он замолотил по сигналу. Эхо заметалось между обшарпанными стенами и заборами, проросшими частыми, вертикальными, загнутыми внутрь прутьями с гирляндами колючей проволоки. — В курсах, как в пресс-хате на бригаду кидают? Вот отсеменят тя там, булки те распушат — посмотрим, че ты запоешь про государственные интересы!..

Короткий шлагбаум, перед которым они торчали, скакнул вверх. Между аккуратной стопкой покрышек и вразнобой поставленными и уроненными металлическими бочками, расплескивая радужные от бензина лужи, «хаммер» втянулся на территорию какого-то автосервиса.

«Не, ты видишь?! — услышал Кирилл. — Как отверткой! Чисто отверткой кто-то херачил как будто!.. Вот твари, а?..» Он оглянулся. Возле алой «феррари» суетился ражий детина с физиономией и тембром зоновского «танкиста», но в клоунском рэперском прикиде и с разноцветными салонными татухами — показывал меланхоличному работяге в комбезе на алое крыло рядом с колесом: «Собаки, не, ты представляешь?! Вот такие вот твари здоровые, бродячие, грязные, их там штук десять было. Среди бела дня, в московском дворе! Прямо бросаются на машину!..»

«Калинки-малинки! — верещал откуда-то истошный попе. — Брюнетки-блондинки!..»

«…Не, ну представляешь?! Ну что это за страна, а?..»



Конечно, в тайниках «барбоса» собирались везти никакую не наркоту — что Дрямов и объяснил снисходительно Шалагину. К тому моменту «Росеврокредитъ» уже вовсю потрошили ДЭБовцы, и информация о семи с половиной миллионах, обналиченных как раз к 19 сентября, успела пройти.

— Представляешь вообще, как выглядят семь лямов кэшем? — ухмылялся Дрямов. — Это несколько здоровенных мешков. Их же чисто технически сложно транспортировать… И, мягко говоря, небезопасно…

— Только зачем было возить их в краденой машине?

— Ну какая она краденая? Она краденая стала, когда этот, как его, Арзуманян заяву подогнал. Какого числа это было? 20-го. А 19-го все бабки были уже обналены. К тому моменту, когда «барбос» попал бы в базу по угонам, он давно бы уже тихо стоял в отстойнике.

— И что дальше?

— Они же готовили его к переправке за бугор. Вот и переправили бы.

— И там бы его встретил Амаров?

— Естественно. Причем даже если бы машину накрыли здесь, с Амаровым ее, вроде как, все равно связать нельзя. Что Амаров с этим Арзуманяном старые кореша, даже я, считай, случайно понял…

Потом, в Москве, когда Дрямов у тех же ментов из «семерки» стал выяснять, где могли быстро оборудовать внедорожник тайниками, ему рассказали про один хитрый сервис в Сходненском тупике.

Глава 10

— Да ты че, не понимаешь, что Америка скоро накроется? Да все, уже накрывается! Спеклись пиндосы, дебилы! — разорялся недурно прикинутый детина студенческого возраста; за их столиком сидела целая такая же компания: молодая, прикинутая, говорливая, посещающая, стало быть, «Крокус-сити».

Кирилла сюда занесло случайно — завезло на розовом, со стразами, «чемодане». К тому моменту, как Амаров уехал из сервиса и влип в пробку на пересечении Волоколамского и МКАДа (солнце уже снизилось, било в глаза, то прихлопываемое, то упускаемое огромными придорожными биллбордами), Кирилл наконец ощутил послепохмельный голод и осведомился о Вардановых планах. Тот направлялся в Красногорск — где Кириллу, естественно, ловить было нечего. На въезде под путепровод Хавшабыч заметил указатель на этот самый «Крокус» и предложил Кириллу ждать его там. Кирилл предупредил, что у него не работает телефон. Вардан выругался, глянул на часы. Договорились через три часа с поправкой на пробки. Кирилл перешел по мосту позолоченную реку, раздувающуюся каким-то затончиком, зеленеющую островками, и свернул вправо, к гигантским торговым сараям.

В здешнем Экспоцентре имело место нечто под названием Millionaire Fair («крупнейшая выставка товаров и услуг класса luxury», входной билет от 1000 р.). Кирилл подумал, что логичней уж было бы начинать цены с лимона; но и тысячу пожалел. Зато в кабаке напоролся на Леню Гурвича. Тот, разумеется, был с Юлей. Вторая Гурина жена (габаритами и физиономией больше всего напоминающая водяного опоссума), результат какой-то экзотической смеси кровей (не то польской с татарской, не то литовской с азербайджанской), происходила из провинции и в Москве, подобно прочим «завоевательницам», беспрерывно самоутверждалась — в том числе (в большой степени) за счет Гурвича. Ленчика, бесхарактерную мелкокалиберную столичную звезду, она в свое время обрабатывала года полтора с агрессивным въедливым упорством штробореза — и таки уволокла из прежнего, отягощенного двумя детьми семейства.

На этот раз она помалкивала, дожидаясь, когда мужнин приятель уберется из-за их столика, копя в себе неведомое раздражение — хотя Кирилл знал, что в принципе Юля вполне способна коммуницировать с людьми помимо Лени, даже шутить, делиться довольно смешными и меткими наблюдениями. Правда, наблюдаемые — все без исключения — представали в ее рассказах в абсолютно дурацком свете: либо откровенными мудаками, либо (если даже какой-нибудь знакомый описывался снисходительным тоном) в глупой ситуации или со стыдной стороны.

— Мерзкая девка, — первым делом заявил в свое время Юрка после знакомства с четой Гурвичей. — Она вообще кто?

— Редактор в большой сериальной конторе, — пояснил Кирилл. — Рулит сценаристами. Раньше сама писала, а теперь рулит. С позиций корифея кинодраматургии.

— Еще одна творческая личность, — фыркнул Юрис. — А откуда эти понты роковой женщины? При такой-то харе?

— От Гури, естественно… То есть самомнение, полагаю, от природы и воспитания, а Леня ее в этом самомнении изо всех сил поддерживает…

Сейчас, бесцельно слоняясь по неохватным пространствам потребления, Кирилл неожиданно для себя думал, что вдвоем — а поодиночке их еще поди встреть — Гурвичи и на него самого, пожалуй, всегда производили впечатление скорее неприятное. Типичная сплоченная нацменская семейка, себе на уме, спецы по совместному выдаиванию бабок из пространства… Кирилл понимал, что предвзят и предвзятости своей удивлялся. И вдруг понял: ему несимпатичен и чужд сам типаж, почти в эталонном виде явленный этими двоими. Оба — единственные дети в интеллигентских семействах с претензиями, забивших им в подкорку убежденность в собственной исключительности. Оба круглые отличники, школьные медалисты, получатели повышенных стипендий в престижных столичных вузах. Гуманитарии с апломбом творцов. Ребята самоуверенные, самодовольные и самодостаточные (Гуря в силу обаяния и вкуса никогда не совал это в лицо окружающим, но при хоть сколь-нибудь долгом общении нетрудно было заметить, что данного добра в нем не меньше, чем в откровенно наглой жене).

Да, но откуда во мне это рефлекторное отторжение? Я сам что — не оттуда же, строго говоря? Мои родители что, не те же совинтеллигенты: пусть не вузовские преподы из Москвы, как у Гури, а инженеры из областного центра, но тоже зацикленные, помнится, на хороших отметках?..

— Сказать, за что ты их не любишь? — сказал вдруг Вардан, когда Кирилл, снова забравшись к нему в «хаммер» (прошло не три часа, конечно, а все четыре с половиной) и обмолвившись, что встретил старого приятеля, пояснил, по Амаровской просьбе, кто таков Леня. Видимо, тон его при этом был не вполне нейтрален, но Кирилл все равно посмотрел в зеркало заднего вида с изумлением:

— Ты что, мысли читаешь?

Амаров осклабился:

— Твои мысли у тебя на морде написаны. Как у собаки.

«Не то что у того же Лени… — подумал Кирилл. — Он будет тебе улыбаться мило и ехидно, а что думает при этом, ты еще хрен догадаешься!..»

— И что же у меня на морде?

— Ущербность деклассанта, вот что. Тебе не дает покоя, что этот Гурвич — почти совсем свой. Вам вроде и есть, о чем поговорить, вы вроде думаете об одном и том же, не любите одного и того же… Но в какой-то момент ты все равно натыкаешься на стеночку, видишь вещь в себе. Обнаруживаешь, что мужичок — непонятен и недоступен, что вообще-то, по большому-то счету, почти на все ему положить… Правда?

Кирилл снова подумал о телепатии. Или все настолько очевидно?..

— Вот интересно… — пробормотал, насупясь. — Он же сам все прекрасно понимает, Леня же вполне трезвый тип на самом деле… Понимает, и признается, и Урюпина своего кроет — и при этом спокойно продолжает на него работать…

— А ты ему где работать предлагаешь? Болгаркой махать? Как бы то ни было, он в нише, он классово адекватен, столичный журналист, вопросов нет… А ты? Вот ты кто такой?

— Хороший вопрос… Чтоб я сам знал.

— Во! — нравоучительно качнул бровями Хавшабыч и замолчал, словно предоставляя Кириллу делать выводы. «Хаммер» разгонялся по ярко освещенному, несколько расчистившемуся к ночи МКАДу.

Кирилл поглядывал на айсора, на носатый самоуверенный профиль с выдвинутым подбородком и думал неожиданную и странную мысль — о чем-то общем, что, возможно, есть у него с «генералом».

Кто я?.. Никто. Вот кто Леня — ясно. И окружающим, и, главное, ему самому. Какая-нибудь Ряба — банковская яппи, поди усомнись. Куда ни глянь — со всеми все ясно, ясней некуда: кто тут клубная молодежь, кто слуга государев, и чем более пуста сущность, тем несомненней образ. Уж это-то правило товарищу генерал-лейтенанту, кавалеру Красной Звезды, обладателю наградной «беретты» знакомо как никому. Только хрена ли он передо мной так охотно колется, столько языком чешет? Передо мной-то почему?

Кто я?.. А он — кто? Ну да, генерал Моталин, очень приятно. Зачем же тогда весь день показывать мне, что сам-то он отлично помнит: никакой он на фиг не генерал? Тогда как главное правило мимикрии — убедить в демонстрируемом статусе прежде всего самого себя. Ведь никто не уверен в Рябином мажорстве — органичном, урожденном, чуть ли не наследственном: в том, что всяческий The Most и прочая Opera ей на роду написаны — больше самой Рябы. Собственно, это и есть способ существования пустых. И наоборот, если с их точки зрения ты никто, если даже сам ты не способен идентифицировать себя в их опознавательной системе — значит, есть шанс, что в тебе имеется что-то свое?.. Ну да, звучит лестно, такая отмаза для внутреннего лузерского употребления. Но если я вдруг прав, если именно на это Хавшабыч мне намекает — то зачем? Подтверждения ищет? Значит, ему тоже знакомы все эти ощущения?..

Тут же, конечно, Кирилл себя одернул: ну-ну, повелся, Балда, повелся. Это ж бес! Он же запросто принимает любой образ. Когда олигархов своих пальцем деланых разводит — он весь из себя ГРУшник: спецсубъект со спецпропусками-спецномерами-спецсигналами, морда — хоть орехи коли. А когда тебя покупает — просто-таки второй ты: деклассированный интель, «лишний человек». «Они сами меня придумывают, — вспомнил он услышанное несколько часов назад. — Я — это то, что им хочется видеть на моем месте…» Ты слышишь то, что хочешь слышать. И начинаешь верить уже всему, что он скажет. А скажет он (вот сейчас, похоже, скажет, наконец: зря, что ли, целый день до кондиции клиента доводил; пора) что-то интересное про Чифа. То-то он столько намекал… И ты, по его расчетам, будешь готов поверить, что Пенязь гад, который пойемать тебя, веника, решил — а этот ашурбанипал, значит, явился бескорыстным спасителем…

Он еще раз заглянул в зеркало. И снова ему показалость, что в подвижном свете наружных огней Варданово лицо безостановочно меняется.

— Так что ты там про Пенязя?.. — решил поторопить его Кирилл.

— Я? — разозлился Амаров — и вроде бы уже не шутейно. — А что — я? Сам думай! Проблемы — у тебя. Ну так напряги, наконец, мозги!

— Да задолбал ты намеками. Хочешь что-то сказать — говори.

— Говорю. Ты — лох, потому что даешь себя разводить. Но ты — худший разряд лоха, потому что в лоховстве своем упорствуешь. Это уже лоховство, плохо совместимое с жизнью. Тебе мало того, что всю жизнь ты сосешь. Ты успокоишься, пока не нарвешься по полной. Ну вот ты и нарвался.

— Я Пенязю сказал, что больше не буду тобой заниматься…

— Да ты и так уже все сделал, — заверил, морщась, Вардан, — что от тебя требовалось.

— Привлек к себе внимание?

Вардан промолчал.

— Ну и в чем смысл? — спросил Кирилл.

— А в чем был смысл брать на такую работу человека без малейшего опыта и склонности к ней? В чем был смысл поручать ему разработку объекта, варящегося в делах, за которые и не такого покемона, как ты, уморщат на раз? В чем был смысл настаивать, чтобы ты действовал самостоятельно — имея тучу возможностей узнать желаемое в сто раз проще, быстрее и тише?

— В том, чтобы свалить все на мою самодеятельность… — пробормотал Кирилл. — Да че за ерунда — кто в эту самодеятельность поверит?..

— А это и не требуется. Главное, формально и Пенязь, и ваши соседи по этажу чисты. По их каналам никто ничего на мой счет пробить не пытался — это легко устанавливается. Зато о твоем интересе давным-давно знает куча народу. Включая меня.

— Ну ты ж все равно сразу догадаешься — что, Пенязь этого не понимал?

— Конечно, понимал. На это и рассчитывал.

— Так зачем тогда?..

— Ну попробуй представить мои действия: вот, я вижу шантаж, подставу и лоха. Что я думаю?

— Что шантаж хотят повесить на лоха. А бабки, видимо, забрать себе.

— А с лохом что сделать?

— По-тихому кинуть в Химкинское водохранилище со шлакоблоком на шее, — хмыкнул Кирилл. — Чтоб все думали, что это он с баблом подорвал… — Он покачал головой и поднял глаза на зеркало. — Ну так ты же никаких денег никому не понесешь, если догадаешься?..

— Конечно, не понесу. Я их себе заберу.

— Не понял… Как заберешь, если они и так твои?

— Мои? — он криво ухмыльнулся. — Ты что думаешь: килограммы лавья, которые мне все эти дойные миллионеры тащат, я на даче в подпол складываю?

— Понятия не имею.

— Ну ты же знаешь, что я-то действую не сам по себе. Да кто б мне дал действовать самому по себе? Кто б мне дал бабки у себя оставлять?! Я что — я посредник. Свою комиссию беру главным образом натурой, — он хлопнул по рулю. — А главные лямы, естественно, уходят на правильные счета в правильных банках.

— А если тебя шантажируют?

— Вот именно! Вот тут-то я пойду к реальным владельцам денег. При должностях и лампасах. Потому что уголовное дело, заводимое чужими ментами, закрытие меня в СИЗО и моя откровенность на допросах им тоже ни к чему.

— Э-э… Но ты же понимаешь, что бабки хотят спереть?

— Только я об этом не скажу. Этим, в лампасах, к которым я приду, разбираться, кто такой Кирилл Балдаев, недосуг, а имена больших друзей Пенязя им отлично известны…

— И тогда ты возьмешь бабки, сделаешь вид, что передал их мне… Короче, тогда уже ты сам утопишь меня в Химкинском… То есть ты должен это планировать, по мнению Пенязя… Только с чего бы ему рассчитывать, что ты вдруг станешь рисковать, воруя бабки у своих лампасников? Что, три лимона — сумма, оправдывающая и такой риск?

— А с того, что он в курсе — от больших своих друзей, — что моим большим друзьям я начинаю надоедать. Не буду вдаваться в детали, но что сейчас за времена, сам знаешь. Сам небось слыхал, какие сливы санкционируются и каких людей закрывают: хоть замминистра, хоть замглавы ФСКН… Такие ребята сейчас яйца друг другу откусывают!.. — он зловеще и, кажется, злорадно оскалился. — Я в этой ситуации становлюсь многим неудобен — потому как знаю много и прижать меня при желании несложно. И, естественно, сам я не могу об этом не догадываться — о том, что неудобен. Так что с моей стороны было бы глупо не попытаться воспользоваться таким поводом. Логично? Тем более что у меня имеются близкие знакомства в одном хитром банке, в котором с деньгами творятся забавные вещи…

— Ты не о «Финстрое»?

— О нем, о нем. Поверь, что при желании и при удобном случае я могу без особой помпы обналить там и поболе трех лимонов…

— А! То есть ты, по мнению Пенязя, воспользуешься случаем, чтобы вообще раствориться с мешком бабла?

— И все будут так думать…

— А на самом деле — на дно Химкинского отправишься ты? Пенязь тебя туда отправит? — Кирилл не мог сдержать ухмылки. — Только как ему знать, где и когда тебя ловить с мешком?

Вардан помедлил.

— Пару дней назад мне донесли, — медленно сказал он, не оглядываясь на Кирилла, — что Пенязя видели вместе с членом правления «Финстроя». Моим давним приятелем. Согласись, связать это со странным интересом ко мне какого-то Балдаева было несложно. Ну а теперь все окончательно понятно…

— Ннну-ну… — только и оставалось промычать Кириллу. Все сказанное казалось ему не лишенным забавности, и он, кажется, подсознательно ждал, что Вардан сам сейчас поржет над своей шуткой. Но ржать тот и не думал.

— Так ты что, хочешь сказать, что Пенязь за полгода все это спланировал? И специально для этого меня к себе взял?

— Не специально для этого, конечно, — но именно для таких целей. Лох всегда пригодится тому, кто с серьезными варками связан. А ты, старый — ты вообще ценный кадр. Потому что Пенязю полностью доверяешь. Хотя с какого бодуна — для меня загадка…

— Хорошо… — промямлил Кирилл, в очередной раз охватываемый полнейшей неуверенностью ни в чем. — Предположим… Только на фига ты мне все это рассказываешь?

Они встретились глазами в зеркале. Во Вардановых по-прежнему не было ни тени юмора.

— Потому что на это твой Пенис точно не рассчитывает, — сказал он.

Повисло молчание. Кирилл в ожидании продолжения пялился в зеркало, надеясь снова увидеть Амаровский взгляд — но когда Вардан снова поднял голову, то глядел не на него, а назад на дорогу. Там замигал свет, послышалась сирена. Кирилл обернулся. Их нагоняли, как-то неправдоподобно быстро: пожарные? вип-кортеж?.. — оглушительно сигналя, плюясь в зеркала маячками и дальним светом. Вардан выругался и принял вправо — Кирилл видел, что то же спешат сделать прочие немногочисленные по ночному времени водители. Эти, с мигалками, были уже совсем рядом — шли хорошо за двести, причем как-то странно и опасно: гуляя по всем полосам, грозя если не влепиться друг в друга или в кого-нибудь, то перевернуться в любую секунду. Вардан матернулся еще короче и злей, сбрасывая скорость, прижимаясь к отбойнику — и тут же «кортеж» просвистал мимо, оказавшись не кортежем, а всего двумя приземистыми, спортивными и вроде неимоверно понтовыми тачками со спецсигналами на макушках.

В последний момент Кирилл подавился вдохом — одна из понтовых, поравнявшись с ними, вильнула вправо, прошла в каком-то метре от Амаровского «хаммера», заюзила с диким воплем шин и тормозов… Он окостенел, уже видя многократное кувыркание через крышу, расплескивающиеся стекла, брызжущие обломки — но лакированный агрегат вопреки законам физики удержался на колесах, лихо раскрутился вокруг своей оси, смачно хряснулся кормой об отбойник и замер. Какие-то отлетевшие части с клацаньем и звоном покатились далеко. Второй «спецмашины» уже не было видно.

С момента появления их обеих в Амаровских зеркалах прошло секунд семь.

Еще несколько мгновений Кирилл с Варданом молчали, потом хором разразились беспорядочным матом. Айсор газанул, резко затормозил возле неподвижного агрегата, обмахивающегося синим и красным светом. Горбатого, оплывшего, черно-серебристого — «бугатти» какое-нибудь?.. Кирилл такой «в натуре» видел, наверное, впервые в жизни. Он распахнул дверцу, подбежал, морщась от рвущихся в спорткаре супербасов, гадая о судьбе и личности спиди-гонщика.

Стекла в «бугатти» были опущены. На водительском сиденье Кирилл обнаружил и неплохо в свете близкого фонаря разглядел ледащего, не факт, что совершеннолетнего пацанчика с прихотливо раскрашенными волосами. Танцевально-эпилептические звуки гвоздили перепонки. Кирилл растерянно посмотрел на выбравшегося из «хаммера» насупленного неторопливого Хавшабыча. На пацана. Последний не шевелился, мертво уставившись перед собой. Кирилл нагнулся к нему — и убедился, что травмы ни при чем: глазки у вьюноша были совершенно пластмассовые, зрачки зияли, как фотодиафрагма в сумерках, а по мышиному личику самостоятельно ездила бесформенно-текучая, словно амеба, улыбка. Он был явно и именно обдолбан — хотя из салона шибало густым алкогольным перегаром. На правом сиденье вяло шевелилась какая-то девка — то ли полу-, то ли совсем голая, — никак не могущая разобраться в собственных длинных конечностях и длинных светлых, отблескивающих стразами волосах.

Медленно-медленно мышонок повернул бледную мордочку к Кириллу. Они глядели друг на друга в упор, но Кирилл совершенно не был уверен, что шумахер его видит — до тех пор, пока тот не засучил вдруг беспорядочно и конвульсивно обеими лапками; смысл мессиджа тут же прояснило донесшееся сквозь супербасы девичье, на грани членораздельности: «Пошел на ху-у-у-у-й!..»

Кирилл едва успел отпрыгнуть. Спортивный движок рявкнул, шины заверещали — несусветная тачила рванула с места, заложила поперек всех пяти полос каскадерский вираж и, набирая со взлетным гулом прежние сумасшедшие обороты, полыхая «люстрами», в считанные секунды исчезла в перспективе Кольцевой.



Шалагин расспрашивал его, слушал, разглядывал в упор и искоса — и все не мог составить окончательного впечатления, что за фрукт этот Балдаев.

Балдаев… Балдаева очень искал как свидетеля в конце прошлого сентября москвач Дрямов из ГСУ. Выяснилось, что свидетель улетел в Лондон (Хитроу) в 15:00 двадцатого числа — в день обнаружения обгоревшего трупа в Третьем крайнем и меньше чем через двое суток после убийства на Старозаводской. Учитывая, сколько примерно ему требовалось времени, чтобы добраться из Рязани в Домодедово, учитывая, что о своем отъезде он даже мать проинформировал уже из Лондона, сложно было не сделать вывода о прямой связи между его срывом с места и этими трупами. По словам той же матери, на родину он не собирался — во всяком случае, в обозримом будущем…

Дрямов рассказал, что вместе с Амаровым пропал его шофер Калимуллин, затребовал образцы тканей обоих еще не закопанных под табличкой трупов и увез в лабораторию ДНК-анализа ЭКЦ. Результатов не было долго — сам же Дрямов потом проговорился, что у криминалистов несколько раз не сходилось: например, анализ образцов слюны с окурков Амаровских «житанок» показал, что курил именно «шашлык», обладатель платиновой пряжки из Третьего крайнего (тогда как всем было известно, что Радик-ЧОП вообще не курил аж со спортивной юности). Но — в конце концов установили, поднатужась, что обгоревший труп принадлежит все-таки Радику. С зарезанным на Старозаводской не установили ничего определенного — во всяком случае, по официальной московской информации. На вопрос, что тогда делать с идентификацией по базе отпечатков, поступил ответ, что базу проверяют на предмет следов компьютерного взлома.

Свое мнение по поводу этой версии Шалагин донес до Денисыча, но начальник только отчаянно сморщился: «Да какое тебе дело? Хотят, чтоб был Калимуллин — хер с ними…» Стал Калимуллин. Следственные действия, предпринятые для установления лица, совершившего преступление, результатов не дали. Если честно, то и действий-то никаких не было. А скоро подоспело и постановление о приостановлении производства в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого.

Хачик со Старозаводской в китайском «найке» остался «Варданом Амаровым». Дело, естественно, тоже зависло. Правда, совсем затихарить это убийство не вышло, какие-то правозащитники пронюхали, прошла пара материалов в прессе, Денисычу покапали на мозги. Так что возвратившегося вдруг в Портленд Балдаева родина приняла в объятья. Дабы не расширять круг посвященных, дело передали старшему следователю Шалагину…



— Тебя я на самом деле не знаю, — угрюмо сказал Кирилл, косясь в зеркало, по дну которого проскальзывал разноцветный неон. — Я тебя только сегодня утром впервые встретил… А его знаю. И довольно давно. И имел с ним дело. А сейчас мне предлагается на основании одних твоих слов перевести его в разряд врагов и уродов…

— Уродов? — Вардан поднял брови, не отрывая взгляда от пустого, не опознанного Кириллом проспекта. — Не знаю, — пожал плечами. — Я с Пенязем лично не знаком и ничего на его счет утверждать не могу. Может, он и не лицемерит, может, правда горой за своих… Только к тебе это не относится, — он поднял на зеркало глаза. — Вот чего ты не хочешь видеть. Ты ему — не свой… — он остановился на красный и обернулся к Кириллу. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Огонь светофора, соскочив на деление, сменил цвет.

— …А что, только ему? — отвернулся Амаров, шевеля рычаг, трогаясь с места. — Кому когда ты был своим, Балда? С тобой же никто никогда всерьез не хотел иметь дела — ни бабы, ни работодатели, никто. Или я неправ?.. Дело не в Пенязе, не в ком-то другом — дело в тебе. Странно, если ты этого и правда еще не понял… — он свернул в какой-то двор. — Чего тебя всегда отовсюду пинают: что ты, особенно тупой какой-нибудь или неумеха патологический? Да нет, в общем, наоборот даже — но это не имеет ни малейшего значения: можно быть и совсем тупым, и ни к чему не способным, но уметь себя найти. Ты ведь и не асоциал принципиальный вовсе… Но так получается… В смысле — не получается. У тебя. Ни хрена, — он пристал к бордюру и заглушил мотор. — Ну, не пилишься ты в реальность… Не совмещаешься с ней… — Вардан с силой потер небольшой ладонью крепкую, в двух черных дорожках коротеньких волос шею, покрутил головой. — Поэтому не будут тебя всерьез воспринимать. Не будут с тобой иметь дела, хоть ты тресни…

Двор был мертв, в нависающих сталинках светились немногие окна и лампочки над подъездами. Блики лежали на округлостях водосточных желобов и запаркованных тачек. Сверху чернели ветки тополя, справа на первом этаже двуэтажного дома горели вывески закрытого магазина и работающего допоздна кафеюшника.

— И чего мне остается? — тупо спросил Кирилл.

— А я откуда знаю? — он достал «Житан». — Это ведь не моя проблема. Сам решай…

Кирилл некоторое время наблюдал, как скручиваются и распадаются чуть подсвеченные снаружи дымные завитки. Порыв ветра шумно поворошил кроны, пара сухих листьев негромко стукнула о джип.

— По-моему, ты мне хочешь что-то предложить… — устало сказал Кирилл наконец.

Вардан помолчал, задумчиво сея пепел за полностью открытое окно:

— Ты понимаешь, Кира, что такие предложения не делаются просто так абы кому?..

— Слушай, — Кирилл все-таки ощутил раздражение, — если ты меня весь день с собой возил, значит, тебе есть, что сказать. Если есть — говори…

Амаров хмыкнул и выщелкнул окурок, кувыркнувшийся, брызгая мелкими искрами, по асфальту.

— Что, надоело все время сосать? — обернулся, скалясь.

— Не без того… — отвел взгляд Кирилл.

Вардан протянул назад пачку. Кирилл чисто рефлекторно выудил сигарету. Принял неожиданно тяжеленькую зажигалку — правда, что ли, золотая?.. Затянулся, удержался, чтобы не закашляться с отвычки. Закурил и Хавшабыч, разворачиваясь боком на сиденье — так, чтоб видеть Кирилла:

— Ты понял, что Пенис твой тебя развел и подставил?

Они смотрели друг на друга.

— Ну… — мыкнул Кирилл.

— Ты понял, что я гудырван твой спасаю?

— Что?

— Очко.

— Ну…

— Ну так если ты ему еще лоялен, то дальше разговора не будет.

Кирилл молчал, забыв о сигарете в пальцах. Ни одной мысли в голове не было.

— Ну? — теперь промычал Вардан. Взгляд его шарил по собеседнику быстро, напряженно, не отрываясь.

— Что?

— Будем разговаривать?

— Давай… — пожал плечами Кирилл.

— Короче… — он наконец отвел глаза от визави, скосил их на огонь сигареты, резко затягиваясь, слегка запрокинув голову. — Мне, как ты понял, надо вынуть бабки и тихо соскочить. Ты мне поможешь. Часть бабок — твои. Пенис, естественно, ни хера знать не должен. Он надеется это бабло взять — вот пусть и дальше надеется…

От Варданова тона — отрывистого, гавкающего какого-то, лишенного малейших признаков иронии и снова неожиданного для него — Кирилл ощутил наплыв тяжелой тошной мути. Вспомнил о сигарете, торопливо поднес ее ко рту, роняя тот пепел, что не упал еще сам, сделал последнюю затяжку, все-таки закашлялся, выкинул бычок в окно.

Вардан вдруг крутанулся на сиденье, распахнул дверцу, легко, по своему обыкновению, выпрыгнул наружу. Кирилл, помешкав, полез следом. Амаров вынул из кармана айфон, еще одну мобилу, третью, друг за дружкой побросал их на сиденье и захлопнул дверь. Кирилл следил за его действиями, по-прежнему не понимая их смысла и лишь тупо следуя за Варданом, если тот велел, — как сейчас к двери кабака.

Шалман оказался мал и пуст. У телевизора над стойкой, показывающего модные дефиле, звук был отрублен, но работало то ли радио, то ли проигрыватель.

— Водку будешь? — полуобернулся айсор к Кириллу. — Сто, — крикнул поднявшейся нехотя из-за стойки девке.

— Какой? — с отвращением осведомилась та.

— «Стандарта»… — наугад выбрал Кирилл и принялся втискиваться за столик напротив Вардана. Весь день отсутствовавшее у него чувство реальности, наконец, навалилось — как вонь, как холод, пробрало до нутра. Реальностью оказалось все то, что он сегодня наблюдал и слушал: оторопело и слегка завороженно, не в силах соотнести с собой… Теперь он не просто понял, а кожей и внутренностями ощутил, что все это непосредственно касается его. Касания были ледяные и липкие.

…А глубже, под отвращением, было еще и разочарование — тем, к чему свелся в итоге полусуточный сегодняшний спектакль…

— Спасибо… — Он взял стакан. Ощущение нелепости творящегося вокруг, нелепости собственного в этом участия, в последнее время почти не оставлявшее Кирилла, сейчас захлестнуло его с ни разу еще не испытанной силой: он почти захлебнулся в нем. Если недавние Вардановы слова о чуждости Кирилла объективной действительности, жизни как таковой были рассчитаны на протестную реакцию, на то, чтоб заставить его включиться в конкурентную борьбу, заняться доказательством собственной жизнеспособности, — то результата они достигли, кажется, прямо противоположного, лишь укрепив «клиента» в неприятии всего, что он видел, в чем участвовал помимо своей воли и должен был начать участвовать активно и осознанно. Это до такой степени не имело отношения к нему — цели, методы, стимулы, понятийные и ценностные системы, — что он едва сдержал ухмылку (слегка истерического толка).

Он поднял глаза на Вардана. Тот, ничего не заказавший, сидел, чуть растопырив локти, как всегда, собранный, как всегда, самоуверенный — и только глаза не были, как ожидал Кирилл, уперты в него, а странно бегали по сторонам. Пару секунд спустя Хавшабыч даже полуобернулся к стойке — будто слышал что-то тревожащее. Но барменша сидела тихо, и единственным звуком в помещении была сочащаяся из колонок музыка — хрестоматийная тема Нино Рота из «Крестного отца», под которую в фильме Аль Пачино бродил по сицилийским холмам.

Кирилл задержал дыхание, сделал большой глоток, протолкнул водку внутрь, стукнул стаканом о пластиковую столешницу. Встретился глазами с Варданом:

— Слушай, — решительно начал он, намеренный закрыть тему, пока не поздно, — давай сразу, чтоб ты не успел чего-нибудь наговорить… В общем, я не подписываюсь.

На лице айсора не отразилось ничего, но в глазах Кириллу почудилась усмешка.

Глава 11

Шалагин кликнул искалку, нашел сайт «АвтоГранда», посмотрел схему проезда к нему. Потом развернул интерактивную карту Москвы и некоторое время цокал мышкой, восстанавливая маршрут, проделанный, по словам Балдаева, им вместе с Амаровым.

«…Зачем в середине дня менять исправную машину? — думал он, щурясь в пощипывающий уставшие глаза монитор. — Да еще на клоунский „хаммер“ жены — когда в твоем распоряжении тачки три-четыре?..

Ну, например, затем, что „камаро“ и другие машины, на которых ездил Амаров, отслеживались по GPRS. Он знал, что его пасут и не хотел, чтобы „пасущий“ знал, куда он поедет… Кстати, поменял „колеса“ он в кабаке, где не был завсегдатаем, где его не знали… Логично…

…Но на фига тогда было возить по автосалонам и сервисам Балдаева, да еще с заездом в Красногорск? Зачем было показывать тому Радика? Предлагать разводку Пенязя? Засвечивать в итоге всю схему?..

Значит, это была не схема, а залепуха. Кому он пытался ее втусовать? Понятно, что не самому придурку Балдаеву — кто он такой?.. Значит, Амаров был уверен, что Балдаев стучит — и уж конечно не „приятелю-начальнику“ Пенязю. И вот этой-то самой инстанции, которой стучал Балдаев, он через него и засветил и „Брабус“, и Радика. Причем если он светил „Брабус“ — то на самом деле никаких бабок в том не было…

А Радика-то сдавать было зачем?..

И что это была за инстанция?..

А ты уверен вообще, что тебе это надо знать?..

На хрена?!

На хрена тебе эти московские варки? Понятно же, на каком уровне тут все решается. ГСУ сказало, что в гаражной яме был Калимуллин, так и написали. На хрена тебе знать, что на самом деле там сгорел Амаров? На хрена тебе знать, кто его там сжег? Тебя об этом спрашивают? Ни фига. С тебя требуют обвиняемого по трупу на Старозаводской. Сказано, что этот труп Амаров — пусть будет Амаров. Нужен Денисычу нормальный, единственный, без „националистической подоплеки“ обвиняемый? Нате вам обвиняемого!..»



Она не могла: пить минералку с газом и любой сок, кроме свежевыжатого, есть блюда, посыпанные любой солью, кроме морской, — а также хотя бы чуть пере- или недосоленные, приправленные майонезом и кетчупом, а еще летать на самолетах, ходить по мостам, сидеть спиной по ходу движения, спускаться в метро, вообще пользоваться общественным транспортом (даже думать об этом!), смотреть на насекомых, паукообразных, многоножек, земноводных, пресмыкающихся, иглокожих и кишечнополостных, червей гладких, ленточных и кольчатых, на мелких грызунов и крупных собак, переносить жару, холод и тяжести, ездить в лифтах, подниматься по лестницам более двух пролетов, находиться в одном помещении с практически любым домашним животным, вдыхать табачный дым, слышать громкие звуки, ориентироваться в городах… В общем, если бы Лене Гурвичу когда-нибудь пришло в голову (что, впрочем, было абсолютно исключено) каталогизировать все недуги и неврозы нынешней своей жены, наглядно ему продемонстрированные, то хронических болезней у Юли пришлось бы диагностировать штук пять, аллергий — с полдюжины, а фобий — не меньше десятка.

Интересно при этом, что о Юлиной уязвимости, слабости, женственной беспомощности и близко не догадывался никто, кроме ее мужа, некоторых любовников и совсем уж мусорных мужниных приятелей, которых она стеснялась не больше, чем владелица гуппи-самца, раздевающаяся в виду аквариума; прочие же знакомые, контрагенты, начальники и подчиненные имели дело с почти бесполым носителем бетонной самоуверенности, ледяного самообладания, стальной хватки и калькуляторной дотошности, неизменно высчитывающим свою прибыль до двенадцатого знака после запятой. Знакомая сюсюкающему Лёне трогательная женина пугливость, милая леность и бытовая непрактичность поразительным образом не препятствовали ее же стремительной инициативности, неумолимому напору и терпеливой въедливости во всем, что было связано с утверждением своего статуса и выгрызанием бабла. В таких делах она не мешкала и не ленилась — вот и на стрелку с Региной пошла готовно, хотя и не представляла пока, чем конкретно таковая может быть ей полезна.

Регина была знакомой не близкой, но такой, которой не пренебрегают. Дама под полтинник: длинная, сохлая, мосластая, далеко распространяющая приторный запах тропического древесного паразита, с гримом на лице, всегда внушавшим Юле безотчетное опасение, что при неосторожном мимическом Регинином движении увесистый шмат его рухнет, подняв пыль, обнажив дранку или кирпич. Гендиректорша лайфстайл-фирмы, берущей за обслуживание от двадцати пяти тысяч евро в год. Фирмочка, понятно, была из тех, о которых просто так ни в жисть не проведаешь (и уж тем паче нигде никогда не увидишь рекламы): знание о ней передовалось внутри закрытого клуба посвященных на правах одного из признаков посвящения.

Вот и для Регининого мироощущения центральным (в той или иной форме обязательно доносимый до любого собеседника) был тезис о том, что она не только обслуживает випов, а сама к ним принадлежит: «Я знаю, что им нужно, потому что — ты понимаешь — я же сама хожу во все эти рестораны, езжу на эти курорты, пользуюсь всеми теми же сервисами…» Юля не удивилась бы, узнав, что у самой Регины есть персональный лайфстайл-менеджер. Дабы никто не усомнился, что она «в материале» по самую крашеную макушку, Регина бесперечь рассказывала о радостях сладкой жизни — со смесью дотошности и небрежности, не забывая подчеркнуть скучную доступность общепризнанного шика: «Ну что?.. ну, пакет на „Оскар“: нормальный сьют в пяти звездах, по красной дорожке пройти, автерпати… — Она пренебрежительно дергала костлявым плечом, чуть кривя узкий глянцевый рот. — Полторы сотни долларов на двоих…» (Под «долларами», разумеется, имелись в виду тысячи долларов.)

С Юлей у нее обнаружилась общая любовь походя, впроброс, со снисходительной (покровительственной даже) улыбочкой заочно поиздеваться над очередным знакомым, остро наслаждаясь собственным умом и цинизмом («Я умная и сука», — хвалилась Регина). Точно так же в посторонних компаниях они размазывали по стенке друг друга.

Познакомились девушки на кинематографической почве, когда один из Регининых гранд-випов решил побаловать двенадцатилетнюю дочь актерской звездностью и Юля, в своей кинокомпании человек не последний, пробила той роль в статусном проекте, сноровисто разведя папашу-угольщика на миллионные спонсорские вливания, мигом распиленные почти без остатка. Дочка оказалась тупей и бездарней, чем кусок угля марки «тощий штыб», над проектом хихикали даже невзыскательные отечественные критики, но пиару было много, так что никто не ушел обиженным; а Юля с Региной с тех пор поддерживали контакт, изредка садясь в дорогой кофейне или в новом ресторане Деллоса брезгливо констатировать убожество здешней кухни и бестолковость официантов. Регина приносила неоценимую практическую пользу своими знакомствами и некоторое эстетическое удовольствие умением выговорить с невоспроизводимым прононосом «la Haute Horlogerie» или «le Bateau Gourmand».

Сейчас Юля по телефонным Регининым интонациям, несмотря на всю их небрежность, легко определила, что у той есть какая-то практическая нужда — хотя первый вопрос собеседницы (после того, как опустили всех, кого хотели, попиарили себя друг перед другом, обсудили и высмеяли слухи о надвигающемся кризисе) оказался для нее совершенно неожиданным:

— Юленька, — спросила Регина, поворачивая хрящеватую кисть с чашечкой так, чтобы свет люстры попал в брюлики от Cartier, — скажи, ты не знакома с таким Балдаевым?

Та посмотрела недоуменно. Не сразу сообразила:

— А, Кирюша этот… — поморщилась. — Ну, есть такой клоун, Леню откуда-то знает… Полное чучело… — гадливо фыркнула: — Достал нереально…

Регина подняла нарисованную бровь. Юля утомленно отмахнулась:

— Да его на мне переклинило. Набивается к нам с Леней, когда мы вдвоем — вроде с Ленькой поговорить, а сам на меня пялится, как на чемодан уе, идиот сексуально озабоченный…

Регина оттянула угол тонких губ (она помнила, что презрительные рассказы о бессчетных самцах, постоянно, настырно и неловко катящих к ней яйца, были любимым Юлиным жанром) и поинтересовалась со всем доступным легкомыслием:

— Зая, у тебя есть его телефончик?

— Нет, но я могу достать… — хмыкнула, дернула плечиком (при этом глянув быстро, но внимательно): — Зачем тебе этот лишенец?..

Та отмахнулась: дескать, оказался, представляешь, старым знакомым одного клиента, того вдруг пробило на сентиментальность, но он не хочет, чтобы приличные знакомые знали, так что очень просит не афишировать. Однако Юля, у которой на денежные дела чутье было иррациональное, но безошибочное, понимала, что Регина врет, что чуханистый Кирюша непонятным образом оказался втянут в серьезные варки серьезных людей, и заранее полна была решимости получить от своей невольной информированности любые возможные бонусы. Означенная решимость, видимо, слишком явно сквозанула то ли в интонации Юлиной, то ли в выражении лица — так что Регина снова подумала, что с этой хитрожопой крыской вряд ли стоило в данном случае связываться.

Дело было нешутейное и категорически не подлежащее огласке — Балдаевым интересовался ее знакомец из ФСБ, причем интерес у того был деловой, но неофициальный. Разумеется, он и без Регининой помощи мог добыть (и, видимо, добыл) Балдаевские координаты, но какая-то у него получилась заминка, найти самого интересанта он так и не сумел, а развивать сколь-нибудь заметную деятельность по профессиональной линии ему категорически не хотелось. Совершенно очевидно было, что дело тут в деньгах, что искомый Балдаев имеет какой-то выход на серьезные бабки, — но слишком любопытствовать не стоило…

Юля пообещала про лишенца осторожно поспрошать — и действительно в тот же день потребовала у Лени отчета, какой такой интерес может быть к Балде у больших людей. Так ей стало известно про генерала Моталина и его деликатный бизнес. Что же до Кирюши, то вскоре выяснилось, что недавно он бесследно пропал, телефон его не отвечает и знакомым местоположение его неизвестно. А еще через некоторое время стуканули, что Балда, оказывается, отвалил, никого не предупредив, в свою родную Рязань.



Когда-то Миша Кравец не мог привыкнуть спать при свете. При всей его тусклости и мути в нем, в этом свете забранных решетками лампочек и трубок, круглосуточном, неотвязном, общем на всех, было то уравнивающее и беспощадное безразличие, с которым работал затянувший Мишу ржавый барабан. Которое казалось самым страшным.

За пару лет до того в ресторанчике лондонского Сохо выносную табличку «Please wait to be seated»[16] его собутыльник (пили шестнадцатилетний Single Islay Malt) перевел: «Погодите, и вас посадят» — и предложил фразу в качестве девиза России на все времена. Тогда Миша лишь мрачновато посмеялся.

Хитрец и умник с двумя высшими образованиями и двумя иностранными языками, непоседа, побывавший в трех с половиной десятках стран, эпический бабник, гурман с отменным аппетитом, сам охотно и отлично готовящий, а главное, расторопный, азартный бизнесмен, он знавал разные времена и бывало делал действительно неплохие деньги — которые, правда, у него никогда не задерживались. Несмотря на свой авантюризм и особенности национального предпринимательства, с прямым и даже косвенным криминалом Миша соприкасался не так часто, а закрыт был после нескольких лет последовательного невезения, в равной степени по собственной беспечности и ошеломляюще-откровенному беспределу дружественных его недругам ментов.

Теперь в поговорочке «Кто не был, тот будет» никакой иронии Миша не слышал. Фольклорный совет ни от чего не зарекаться получил в «зазаборье» столько (и настолько) предметных подтверждений, что из абстрактного нравоучения превратился в совершенно непосредственное, нутряное, кишечное ощущение шаткости, утлости и вообще условности тех стенок и рамок, которые любой находящийся внутри них воспринимает незыблемыми границами организованного бытия. Как воспринимал их когда-то сам Миша. Но никаких границ, ограждений, как выяснилось, не было — бездонная, бесформенная, бессмысленная трясина пружинила под каждым шагом каждого в любую из сторон, и для того, чтобы спустя секунду расступиться и схарчить тебя без звука и следа, никакой специальной причины ей не требовалось. Тем более — формального повода.

Любого могли вломить или оговорить — родные, знакомые, соседи, партнеры, с кем ты чего-то не поделил. Кому-то мог приглянуться твой бизнес. Твоя квартира. Кому-то мог приглянуться ты — без доходов, работы, семьи и места жительства — в качестве козла отпущения. Ты мог попасть под горячую руку, под облаву, под раздачу. Кто угодно. Когда угодно.

Подкидывали при обыске наркоту и оружие, фабриковали улики, игнорировали факты, выжимали чистосердечное «слониками», «заплывами» и «попугайчиками», делали резиновыми дубинками «балерину», подключали к ручному магнето — подобных историй Миша (которого, впрочем, никто пальцем не тронул) действительно наслушался тут порядком, куда больше, чем по долгу «службы» рассказал этому пацану, Кириллу, иногда доверительно выдавая их героев за придуманных кузенов. В общем-то, вяло отрабатывая вяло обещанную скачуху, в данном случае он мог быть совершенно искренен — он и сам полагал «несознанку» бессмысленной, так что особенно распинаться перед Кириллом ему не давало скорее отвращение к себе, к тождеству собственного убеждения с тем, в чем ему предписывалось убеждать… В любом случае для парня — как и для любого — это ни черта не меняло.

У попавшего в ржавый барабан — пускай персонифицированный какими-то операми и следователями с человеческими именами и даже, наверное, семьями, приятелями, домашними животными — шансов объясниться, оправдаться или изгильнуться было не больше, чем у оказавшегося на пути лавины в семьдесят тысяч тонн, прущей на ста километрах в час. Собственно, и с юридическими условностями система считалась не более чем сила тяготения. В конце концов, одного коммерсанта, здешнего, рязанского, с которым Миша квартировал в ФГУ ИЗ-62/1, посадили именно и единственно на том основании, что никакого основания для этого следователь так и не смог найти. (Желая завести дело, но не имея ни состава преступления, ни заявлений на этого коммерса, Рому, он стал вызывать на «беседы» его приятелей-знакомых-деловых партнеров и требовать показаний против него. Каких-нибудь. Любых. Одним намекал, что их общий бизнес всегда был под колпаком у органов, что органам «все» известно и пусть партнер лучше спалит Рому, чем гавкнется сам. Другим объяснял, что, объявив себя пострадавшими от Роминых действий, они могут подать иск о возмещении материальных и моральных убытков и хорошо за Ромин счет подогреться. Третьим орал об ответственности за дачу ложных показаний. Правда, единственным, чего он добился, оказались полдесятка жалоб на него областному прокурору. Областной прокурор, однако же, перенаправил их тому самому следаку. И тогда следак немедленно заявил, что жалобы были написаны под давлением Роминых угроз, а понимающий суд тут же выдал ему санкцию на Ромин арест…)

Мишина делюга раскручивалась неторопливо, нудно, уверенно, заседания переносились в связи с загруженностью суда, назначались кассационные рассмотрения. Раскапывались забытые бранжи и партнеры из других городов (под впечатлением Мишиного вектора готовые налепить про уже сидящего ровно столько, сколько потребуется, чтоб не составить ему компанию), за приговором тянулись новые обвинения, следственные действия, этапы. В итоге за три года задержанный, обвиняемый, осужденный Кравец сменил уже полдюжины КПЗ и тюрем. Тем более что ехать на свежий воздух зоны с некоторых пор сделалось для него чревато.

Карантины, сборки, спецы, тройники, общаки, стаканы, карцера. Тяжкие гремучие «тормоза» с грубыми сварными швами, железные двухэтажные шконки, стены цвета грязи с налепленными на них журнальными девками, вмурованные в пол столы и табуретки, едко смердящее очко за ширмой. Бетон, металл, сырая банная духота летом и ледяные сквозняки зимой. Резкий лязг запоров и кормушек, на общаке — карканье выкрученных до отказа радио или телевизора сквозь гам десятков голосов, хриплые вопли. Ежедневные шмоны, шмоны регулярные, шмоны карательные — с масками, собаками, дубиналами и разгромом хаты. Жидкая несъедобная сечка, иногда с червяками, пластилиновая спецвыпечка. Стада, сонмища, лавины тараканов. Дикая скученность, дикая скука, неподвижность, безделье, апатия. Тесное (до невозможности встать, сесть, повернуться) и постоянное соседство множества пахучих, полуграмотных, а в основном и безмозглых, злобных, подавленных, нервных, изможденных самцов. Обязательный эгоизм (скажем, физическое заступничество за показательно унижаемого могло провоцироваться ментами, нуждающимися в поводе измолотить тебя ПРами и кинуть в трюм — так ломали одного боксера) и вынужденное подчинение чужим правилам, как разумным, так и бредовым, мелочному регламенту в любом действии, включая естественные отправления. Общая демонстративная приверженность «поняткам» на фоне общей же готовности заложить кого угодно. Голод, страх, неизвестность, абсолютное бесправие, блатные понты, ментовский кураж.

На четвертый месяц ареста с ним развелась и тут же пропала навсегда жена, двадцатитрехлетняя инфанта, даже после двух совместных лет вызывавшая в Мише какую-то блаженную растерянность; а встречам с детьми от первого брака их мать, давно распознавшая в бывшем муже корень мирового зла, препятствовала еще в его бытность на воле. На третий год умерла мать Миши. Но степень собственного одиночества он осознал, только когда стал придумывать, чтобы оправдать перед сокамерниками визиты к куму, свиданки с несуществующими родственниками.

Ради пользы дела и Мишиной безопасности его теперь селили исключительно с первоходами, как правило, только заехавшими на тюрьму, и Миша в бессчетном количестве вариаций наблюдал пройденные им стадии восприятия катастрофы. Большинство поначалу хорохорились, на что-то или кого-то рассчитывали, не в силах поверить, что они не просто сцапаны и надкусаны, а уже проглочены и переварены. Им еще предстояли самые жуткие Мишины открытия. В том числе самое из самых, сломавшее-таки его — открытие, что ничего запредельно жуткого, несовместимого с жизнью вовсе не произошло и не происходит.

Невыносимой для Миши в новом существовании оказалась его выносимость. В этом углекислом, парном, ледяном, бетонно-железном, глубоко античеловеческом измерении жизнь продолжалась — шатко и валко, худо и бедно, но почти во всем спектре рефлексов, стимулов, чувств, человеческих проявлений. С взаимопомощью, семейниками, гревом и общаком, самоорганизацией и дисциплиной, делением на «людское» и «гадское». С настоящей любовью — включая нервические метания, улыбчивую прострацию, планы на будущее, — реализующейся в полуминутных судорожных диалогах, рукопожатиях и поцелуях через кормушку раз в неделю, пока купленный пупкарь, ведущий тебя в баню мимо женских хат, неторопливо ковыряет замок локалки. С расчетливым, последовательным, дотошным и всеобщим унижением тех, кто выбирался — обязательно и специально — для этого. С наглым, лениво-беззастенчивым вымогательством (со стороны и зэков, и — особенно — ментов: за несколько часов с женой, за избавление от карцера, за только что отобранное при обыске; иные опера, небесплатно проносившие в камеру телефоны, сами же наводили на нее шмон, после чего продавали конфискат владельцам). С хлопотливой товарно-денежной движухой, дорогостоящими привилегиями, коммерческими хатами. С превращением в кровавое мясо, в бессловесное желе тех, на кого «давали фас».

Миша собственными глазами видел, какую смирную тусклоглазую куклу сделали из здоровенного, самоуверенного, агрессивного парня, бывшего спецназовца, чеченского ветерана. Видел достоинство и бескорыстие, проявленные человеком, два часа убивавшим руками, ногами, стулом, домкратом и ломом собственных отца и мачеху. Наблюдал попытку петуха, давно жившего под шконарем, при попадании в компанию неосведомленных новичков немедленно зачуханить слабейшего. Знавал попавшегося на пьяной драке, который вдруг ни с того ни с сего, без всяких сигарет в противогаз, сам колонулся на грабеж с убийством, много лет бывший глухим висяком. Или зэка, носившего в камере махровый халат, на прогулки ходившего в спортивном костюме за несколько сот долларов, а в суд ездившего в тройке от Тома Форда. Слышал, как заинтересованно обсуждал мелкие нюансы текущей политики кандидат на пожизненное. Как многословно, страшно обиженно, с искренней интонацией уязвленной праведности описывал мерзость характера покойной жены ее расчленитель.

Вроде бы все представления о нормальном и ненормальном здесь отменялись — при этом люди оставались людьми. Сотворив что-нибудь абсолютно зверское или (и) будучи низведены до животного состояния. Выдранные из мира, из жизни, раздетые догола, разинувшие для проверки рот, глубоко присевшие на предмет торпеды в трубе, подставившие голову под злобные дотошные пальцы. Облупленные до физической основы, лишенные наращенного и привнесенного, непрагматичного и надуманного, избыточного, единственно ценного. С ними можно было делать что угодно, как угодно измываться, засовывать в сколь угодно нечеловеческие условия — а они знай себе копошились, боялись, надеялись, философствовали, гоняли чифирок, блюли понятия, изобретали изощреннейшие способы общения между хатами, мигом растаскивали, каная под корешей, дачки растерянных первоходов, сочиняли анекдоты, влюблялись по «сексовкам» («…ты снемаеш с меня ливчик и ласкаиш мою грудь, я вся стану и растегиваю твои штаны…»), душевно взбадривались, получив с передачей разноцветную авторучку, стильный блокнотик, проигрывались в карты, испытывали победительное торжество и удостаивались всеобщего одобрения, протащив через шмоны спертую со следовательского стола канцелярскую мелочь.

Вот эта общая — и его собственная на поверку — адаптивность, поддержание равновесия в любой среде, способность приноровиться ко всему, включая совершенно неприемлемое, и была хуже всего. Ведь и Миша оставался собой, даже ведя совершенно бессмысленную и почти бездвижную жизнедеятельность. Даже когда мир сократился для него до душной провонявшей хаты, голого продола, прихлопнутого решеткой крошечного дворика, внутренности автозака и кабинета следователя. Когда круг общения замкнулся на угрюмых, тупых, изъязвленных сокамерниках, за большинством из которых трупы, увечья, растления, грабежи, а личная жизнь свелась к онанизму над отхожей дырой. Когда за пределами его одрябшего, залитого потом, полусожранного блохами тела не осталось ничего, через что он мог бы определить себя и оправдать, — и оказалось, что он и не нуждался ни в определении, ни в оправдании. Как блоха.

Почему он стал стучать, Миша никогда себе не объяснял. Понятно, что возымела действие нехитрая напористая ментовская тактика угроз и посулов — но работать на оперетту он согласился не столько от страха или в надежде, сколько наоборот: потому, что ему стало все равно. Равная биологичность, почвенная, перегнойная простота модуса вивенди как мусоров, так и зэков совершенно стерла для Миши разницу между первыми и вторыми, а собственная фактическая растворенность в вязко ворочающейся, голой, прелой, костлявой, серокожей массе исключила сознательную идентификацию с ней.

Не в том дело, что он перестал считать, что своих сдавать нельзя, — а в том, что он неспособен был счесть здесь хоть кого-то своим. Если он и готов был объединяться с кем-нибудь — то на основаниях посложней и поосмысленней, нежели попадание в случайную выборку всеядного ржавого барабана. А репрессивная категоричность «понятийного» кодекса обнулила для него этическую сторону запрета на стук — уравненного, допустим, с запретом на оральные услуги бабе. Слишком уж часто, охотно и громогласно использовался этот кодекс в качестве повода для надувания щек и загибания пальцев, слишком очевидна была готовность большинства «пуристов» разом похерить его в ситуации, где из него не извлечешь выгоды (как, впрочем, происходило всегда, везде, со всеми этическими кодексами)…

Миша ни к кому не пытался втереться в доверие, расположить, разговорить. Не только потому, что даже не нюхавшие параши могли в таком случае заподозрить подляну. Не только потому, что практически все, перепуганнные неизвестностью и изоляцией, сами очень скоро принимались разливаться перед первым попавшимся слушателем. Миша не стремился купить послабления себе чужими проблемами, ненавидел стукаческий суетливый энтузиазм — но и не верил в то, что действием своим или бездействием может хоть как-то скорректировать мерную лязгающую работу ржавого барабана.

Он никого не провоцировал на очевидно вредные откровения и многим давал практические советы. Тем более что именно полной дезориентацией новичков в происходящем вовсю пользовались менты. Как в случае с этим Кириллом, которого, даже судя по его скуповатому рассказу, разводили совершенно уж внаглую, не утруждаясь и малыми условностями вроде адвоката.

Кирилла ему велено было прикошмарить и убедить, что вариантов у того все равно нет, что дешевле колоться самому и сразу соглашаться на предложенное. Да разве сам Миша считал иначе?..

Глава 12

Как ехать, Хавшабыч представлял лишь приблизительно — уточнять принялся у Кирилла. Тот хмыкнул, ощутив привкус хрестоматийной московской ситуации: садишься в машину к хачику, а тот дороги не знает…

— А что, навигатора нету? — посмотрел он на мертвый экран компа. Тачка, разумеется, у хачика была опять новая — черт уже знает, какая по счету только на Кирилловой памяти: лоснисто-черный джип «Брабус», напоминающий гигантский башмак. Как ни странно, без «непроверяйки».

— Не работает, — безмятежно признался Вардан, тряся сигаретный пепел на соседей по полуденной пробке.

— Как она, эта трасса… — скривился Кирилл. — Эм-пять. В Люберцы, короче…

Он вспомнил, что, когда едешь на поезде, Люберцы соседствуют со станцией Панки. Вообще-то ударение в названии последней ставится, конечно, на второй слог, но эхо идеологического противостояния хошь не хошь слышится…

— Короче, на Новорязанское рули: это Волгоградский, что ли, проспект… У тебя анальгина какого-нибудь нет случайно?

— Опять, что ли, с бодуна?

— Да нет, флюс этот долбаный…

— Чего нет, того нет…

— Никогда ничего не болит? Молодец какой…

— Да, — задумчиво подтвердил Амаров, подразумевая что-то свое, — я — молодец… Заткнись, — велел он спустя полминуты, когда Кирилл в рассеянности замычал непонятно с чего (по странной ассоциации с Хавшабычем?..) пришедшую на память мелодию из «Крестного отца». Кирилл заткнулся.

Дав несколько дней назад Вардану отлуп, он, естественно, полагал, что больше айсора не увидит. Что теперь думать и делать, Кирилл представлял плохо — было понятно, что вольно или невольно он узнал достаточно такого, чего ему знать не полагается. Но проведя в Амаровской компании целый день, представить себе Хавшабыча, дающего кому-нибудь указание закопать его в Битцевском лесу, у Кирилла не выходило никак. Правда, он и Чифа в том амплуа, в каком он предстал в Вардановых рассказах, никогда не мог вообразить. Он и до сих пор-то на этот счет сомневался… Как бы то ни было, в конторе Кирилл больше не появлялся: послал с Юркиного телефона Коту эсэмэску, чтобы не ждали, и провел эти дни в мрачном потерянном безделье. Даже нажраться было не с кем: Юрис вскоре уехал в Ригу, а Игнат был по уши в работе.

Сегодня, проснувшись от настырных, категоричных трелей дверного звонка, Кирилл успел подумать, что, возможно, зря был столь беспечен… Подшлепав босиком к дверному глазку и испытав при виде брюшковатого чернявого мужичка смутное чувство узнавания, он в этом подозрении лишь укрепился. Мужичок, услышавший, видимо, несмотря на трезвон, его шаги, нетерпеливо объявил, что он от Моталина, — и Кирилл сообразил: это Радик, с которым Вардан общался на ресторанной стоянке. Поколебавшись еще пяток секунд, он отпер замок — Радик оглядел его бегло, закрыл за собой дверь и, ткнув пару кнопок на загодя приготовленном телефоне, сунул его Кириллу. Спокойно-деловитый голос Хавшабыча проинформировал, что каша заваривается серьезная и Кириллу, по его экспертному мнению, лучше из Москвы исчезнуть. Хотя бы в свою Рязань. Хотя бы на время. Но — прямо сейчас. И лучше всего — не поездом. Кстати, Хавшабыч сам как раз туда, на его родину, собрался — и если Кирилл будет, скажем, через полтора часа у Рижского вокзала, он сможет его подобрать…

Интересоваться, что в Рязани могло понадобиться Вардану, Кирилл не стал. Верить ли Хавшабычу насчет грозящей ему опасности, он не знал, но и проверять желания не чувствовал, а что делать в столице — все равно за эти дни не придумал…

По Волгоградскому еще худо-бедно продвигались, на выезде из города, естественно, встали. Вардан, хмурый, непохожий на себя (впрочем, тут не Кириллу было судить), молчал, радио — как и во всех предыдущих тачках — не включал. Кирилл периодически задремывал, успевал взбежать от монастыря наверх, выйти из лесу, пройти через луга с цветущими рододендронами, по камням, по пятнам плотного снега, до перевала, спуститься чуть вниз, потом, сплошными уже шаткими валунами — снова наверх, перепрыгнув ледяную шуструю речушку, к гребню, на котором торчит инопланетно выглядящая древняя метеорологическая фигнятина (кажется, для сбора осадков) и за которым в распадок спускается сероватый язык ледника, пустивший обильной слюной два водопада: прозрачный и мутно-коричневый, размывающий породу, — однако, сливаясь внизу, они образуют коричневую реку, подтверждая банальный парадокс по поводу одного килограмма повидла и одного килограмма… он судорожно распахивал глаза — и видел все то же вязкое автомобильное стадо. Вились бензиновые дымки, нависали задние стенки фур, легковые иномарки салютовали красными треугольниками тормозных огней.

Эта ездомотина продолжалась, пока не выползли из Люберец. Там шоссе сузилось с трех до двух рядов, но покрытие позволяло айсору держать, где посвободней, сто сорок-сто семьдесят, обгоняя всех. Разок Кирилл заметил салатовых гаишников с радаром — впрочем, на «Брабус» те все равно не покусились.

— Так, а теперь куда? — нахмурился Вардан на указатель.

Кирилл посмотрел туда же. Налево значились Бронницы, направо — Кашира.

— Ну вот, не фиг было навигатор ломать, — позлорадствовал Кирилл. — А в «айфоне» нет разве этой функции?

Хавшабыч покосился на него, но ничего не ответил.

— Ну? — осведомился он непонятно у кого спустя пару секунд. — Нале-напра?.. Напра-нале?..

— Нале-во… — без большой уверенности выбрал Кирилл — и, как оказалось, не ошибся.

День был холодный, по-настоящему осенний; солнце лишь ненадолго вытаивало время от времени из белесой пелены, из клочковатых туч — и тогда его бледноватое пятно, мельтеша в ветвях лесополос, летело назад, не в состоянии сдвинуться с места. Все это — все, что неслось мимо под тугой гулкий звук вспарываемого машиной ветра — было до странной горечи, до странной тревоги привычно: серая плоскость неба над серой плоскостью земли, поля, пустыри, лесополосы и перелески, сбрызнутые желтизной. Провода между столбами. Неглубокие спуски, плавные подъемы, встречные легковушки, обгоняемые трейлеры.

Кирилл с Варданом вяловато перебрасывались репликами. На вопрос, чем он собирается заниматься в Рязани, Кирилл ответить не смог.

— Тебя часто кидали, подставляли?.. — ни с того ни с сего спросил вдруг Амаров.

Кирилл насупился и долго молчал.

— Бывало… — пробормотал он наконец.



— Мы с ним познакомились на почве общей любви к кино. Тогда, верней, это было видео. Году в девяностом. Помнишь это время? Видеосалоны помнишь? В каждой подворотне? Гонконгские мусорные «кунгфуюшники», разрозренные части американских экшн-сериалов, софт-порно и киноклассика, все вперемешку, на телеэкране, качество чудовищное — а как смотрелось!.. У Влада с компанией как раз был салон, известный среди тех, кто в кино разбирался, — там у них можно было разные культовые фильмы посмотреть. Они (совершенно безумная, кстати, тусовка!) были, ко всему прочему, перевалочной станцией в тогдашнем видеопиратском транзите, размножали все, что к ним поступало; что поинтересней, себе оставляли и друзьям переписывали. У меня когда-то кассетами, спасибо Владу, весь шкаф забит был…

Кирилл замолчал с грустной ухмылкой. Странно было осознавать, что с тех пор прошло аккурат пол твоей жизни…

— …Вообще за киноэрудицию, какая есть (сколько б ее ни осталось), в большой степени ему спасибо. Он в этом плане уже тогда монстр был, не хуже профессионального киноведа. Давал мне читать «Искусство кино», помню, со статьями всяких Трофименковых, Добротворских…

Пламя тихонько сипело, затягивая синим призрачным студнем седеющие ломти угля; из их кучи, словно электрически подсвеченной снизу ярко-оранжевым, доносилось мелодичное легкое клацанье, напоминающее о бьющихся елочных игрушках, взвивалась колючая перхоть искр. Кирилл помочился туда маслянистой жидкостью из мягкой пластиковой бутылки — шарахнулись с рассерженным уханьем перекрученные языки.

— …Мы ж, когда познакомились, еще в школе учились, — продолжал он, чуть отстранившись. — В разных, правда: я в своей двадцатой, а он в какой-то новообразованной «гимназии»… или «лицее»?.. короче, в чем-то мелкоэлитарном: не столько для мажоров, сколько для отличников… — Он подцепил, не глядя, пивную бутылку за горлышко, глотнул. — Причем Влад — он даже особенным честолюбцем не был… То есть был, конечно, и честолюбивым, и самоуверенным, но при этом совершенно без понтов, не в ущерб общительности и обаянию. Было в нем крайне не частое сочетание интеллигентности с непосредственностью, начитанности с предприимчивостью. Времена-то стояли, если помнишь, жутенькие, нищие, я вообще без копейки ходил, а он уже тогда, лет в семнадцать-восемнадцать, деньги делать умел. Поил меня вечно. Причем я ему даже не завидовал — бывают же люди, которым завидовать невозможно. Я ему не завидовал — я им восхищался: мне казалось, у него по сравнению со мной совсем другой удельный вес, казалось, он как пенопласт, никогда не потонет. Подкупала его легкость в отношении к тем же бабкам: сегодня нет, завтра будут. И ведь действительно появлялись! Те, у кого с деньгами взаимная любовь, обычно, знаешь, прижимистые, спесивые, себе на уме, а Влад — ни фига… Не скрывал ни черта, смешным не боялся показаться, поплакаться мог и даже любил — с девицами у него вечно какие-то парки страшные были, я, помню, его за бутылкой утешал. Мне казалось, это он со мной одним так откровенен…

Когда пламя притихло, Кирилл накрыл хромированной решеткой полую полусферу на растопыренных марсианских ножках, сборный портативный ад. Хорошая все-таки штука — большая лоджия: и дачи не надо. У Оксаны дача есть, но там вечно родители… Он снова приложился к пиву:

— Лет так пять я его чуть не за лучшего друга держал. Я же тогда не то, что сейчас… Это теперь я мрачный недоверчивый мизантроп, а в те времена был существом наивным, идеалистическим, хоть и слушал «Гражданскую оборону». Впрочем, «Гражданскую оборону» слушали в основном как раз наивные идеалисты… Короче, когда Влад у меня в долг попросил, я дал не задумываясь. Даже учитывая, что это были все мои деньги. Даже не мои!.. Там понимаешь, как вышло: отец умер, мать после этого два раза в больницу с сердцем клали, а сестра только что родила. И денег не было абсолютно, ни у кого. И мы тогда решили дедову дачу продать. И я один всем занимался, больше некому было. А дом у деда в Гавердове большой был, усадьба целая, десять лет он его строил — и хотя в те времена (девяносто пятый, что ли, год) недвижимость у нас в области, если ты помнишь, не стоила ничего, удалось его на удивление удачно загнать: во всяком случае для нас это были бабки почти нереальные… И тут прибегает Влад: слушай, срочно надо, край. Какая-то там у него очередная купля-продажа, все на мази, но задерживают перевод, а надо расплачиваться, иначе хана. Иначе реальные проблемы — при другом бы раскладе, мол, никогда бы не стал просить. Но дело-то верное, засада только во времени, буквально в одном-двух днях… Страшно убедителен — как он умеет, — глаза честнейшие, божится, что через неделю, дней через десять максимум, причем с процентами… «Ты что, меня — меня! — не знаешь?.. Я же ж в курсе твоей ситуации — да неужели же ж у меня хватить свинства?! Даже если вдруг кинут меня (хотя не кинут, сто пудов, уверен — но даже если, вдруг!) — костьми лягу, себя, родных в рабство продам…» Расписку предлагает. Ну, какие расписки между лучшими-то друзьями… И понятно, что не ради процентов я ему эти бабки дал…

Кирилл провел ладонью над барбекюшницей, отдувающейся органическим жаром, горьким сивым дымком, что мигом растворялся в небе — то ли еще голубом, то ли уже сиреневом. Тут, на последнем, двенадцатом, этаже неба было вдоволь. Лиловатые облака багровели понизу, калясь на своей, уже не видимой жаровне. Пойма Павловки из обширного куска комковатого зеленого ворса превращалась в темный провал, за нею множились разноцветные вздрагивающие огни центра. Левее, где кремль, прожектора нарисовали крошечную колокольню. Далеко-далеко, на краю горизонта и пределе зрения, невольно заставляя дивиться размерам родного города, мигал газовый факел нефтеперерабатывающего завода.

— …И вот проходит неделя. И десять дней. И до Влада не дозвониться. А в его контору охрана не пропускает. А дома никто дверь не открывает. Причем я вижу: изнутри в замке ключ торчит и слышу, что телек или радио играет. Звоню — не открывают. Я полчаса беспрерывно бомбил, пока соседи пэпсов не вызвали… — Он сам себе покачал головой. — Бывшую его девицу вызвонил — отрезала, что ничего не знает и знать не хочет… В какой-то момент я совершенно серьезно подозревал, что он на дне Оки в бетонных тапочках — опять же, какие времена. Уж точно в это мне было легче поверить, чем в то, что он — он! — и в самом деле, вот так вот, абсолютно внаглую… Нет, ни фига, от общих знакомых узнаю, что жив, здоров, не бедствует, только по поводу очередной девки очень парится… С полгода, нет, больше я с ним хоть поговорить пытался — а он от меня бегал. В том числе буквально: курят с приятелями на стоянке, гогочут, он меня приближающегося видит — прыг в свою «ласточку» и по газам… Короче, тогда-то я все понял про оборотную сторону непосредственности, цену небрежности в отношении денег, а также причину непотопляемости… — Он хмыкнул, нашаривая донышком бутылки плиточный пол. — Понимаешь, что меня добило? Не то, что данный конкретный человек оказался сволочью (мало ли на свете сволочей), а несостоятельность собственных представлений о разнице между сволочью и приличным человеком. Ведь предыдущие пять лет он вовсе не притворялся — он был тем самым интеллигентным, остроумным, бескорыстным Владом! Просто некоторые вещи, которые я привык считать абсолютными, для него, как выяснилось, были очень даже относительными…

— И что ты делал? — спросила Оксана, хлебнув пива из его бутылки.

— А что я мог сделать? — пожал Кирилл плечами. — Бандитов нанять?..

Он до сих пор прекрасно помнил собственное изумление полным на поверку своим бессилием. Нет, возможно, конечно, будь он — не он… Но единственное, что мог сделать ОН, — это забыть, точнее, выкинуть эту историю из головы. И ведь до сих пор Кирилл и впрямь ее не вспоминал — тем более никому не рассказывал. А вот сегодня вдруг… Он снова проинспектировал ладонью температуру пекла.

— Самое время… — констатировал авторитетно, отодвинулся вместе со скрежетнувшим по полу стулом, пропуская Оксану с кастрюлей, и стал смотреть, как она, засучив рукава, ловко выкладывает на решетку мокрые, пахучие куски говядины, тылом запястья отводит с лица упавшую прядь. Она быстро глянула на него, и Кирилл успел заметить в ее глазах ало-оранжевые блики.

Я ей вообще многое рассказываю, думал он со странной щекоткой в средостении. Кирилл не мог припомнить, с кем еще он чувствовал себя так свободно, естественно и уверенно — гораздо естественней и уверенней, чем наедине с собой. Догадка, что с нею действительно все будет совсем иначе, не как раньше, что тут, наконец, нечто качественно иное, неслучайное, долговременное, вдруг превратилась в уверенность — и вдруг физически ощутимой (почти как когда-то, тогда, полжизни назад) сделалась бесконечность этого сине-сиреневого пространства с последними закатными отсветами и первыми электрическими огнями, с отдаленным городским гулом, с горечью дыма, с живым жаром, с ранне-осенней стынью.

Оксана отложила кастрюлю; с резким треском отодрав лоскут бумажного полотенца, вытерла руки, допила пиво. Придвинула свой стул к Кириллову, села, прижалась к его плечу, тоже глядя на гуляющие по углям волны румянца:

— Ксати, о деньгах… Скоро эти орлы тебе аванс за книжку заплатят?



— Вырожденец ты, — уверенно констатировал Амаров.

— В каком смысле? — повернул к нему голову Кирилл.

— Насчет генетического — не знаю, — ухмыльнулся Вардан, идя на обгон устрашающей фуры с ульяновскими, кажется, номерами. — Но в классовом, в психологическом — точно. Со своим совинтеллигентским генезисом, со Стругацкими в подкорке, со своей интуитивной грамотностью, про которую мне Евгения рассказала… — продолжая ухмыляться, он глянул на Кирилла. — Тебе б, Кира, все по правилам. Сильно подозреваю, что у тебя такой «неуд» по жизни именно потому, что в голове твоей сидит осознанное или неосознанное представление, что жизнь — она по каким-то правилам протекает. Или должна протекать. Что, не так?.. Я всегда был уверен, что излишняя последовательность — черта вырождающихся классов и семейств. За сословные предрассудки держится тот, у кого нет исторической перспективы. Последовательность — признак нежизнеспособности: хотя бы потому, что не совместима с адаптивностью. Хотя, подозреваю, тут зависимость обоюдная — это ведь еще и следствие утраты жизненного инстинкта. Правила, принципы, логика абсолютизируются тогда, когда не хватает здоровой интуиции, чуйки, витальности. Логика — это же категория, не имеющая отношения к жизни. Жизнь алогична, хаотична, непоследовательна. Когда это люди жили по правилам? Ерунда полная! Человек, как любая подвижная органическая материя, живет рефлексами, инстинктами, позывами, порывами, эмоциями, страстями. А правила ни черта тебе не помогут. Далеко ты на них уехал? Вот именно. Потому и держат тебя за дурачка, и разводят как лоха, что ты ждешь от живых людей поступков согласно правилам. И совершенно неважно, красивы твои правила, благородны ли… Правила тебе говорят, что, допустим, своему дру-угу, — он издевательски нажал, — или своей же-енщине нельзя отказать в деньгах, если те просят… — гнусно похехекал. — Да неужели тем же бабам нужна последовательность — пусть даже и в таком виде?.. О’кей, деньги она у тебя возьмет — да и свалит в самом скором времени… Ну что, я неправ — не так оно разве всегда у тебя происходило? Во-о-о!.. Не случайно же ты до сих пор такой «неуд», без семьи и детей… Выдохшийся род. Последний из могикан…

— Премия Дарвина… — пробормотал Кирилл, отворачиваясь к боковому окну. Он понимал, что Амаров прав. Но размышлять на эту тему подробно не было никакого желания.

— Слушай, — спросил вдруг Вардан, резко, по своему обыкновению, меняя тему, — водить умеешь?

— Н-ну, так, с грехом пополам…

— Глаза чего-то болят… — поморщился Хавшабыч. — Сядешь за руль?