У Сары не оставалось выбора. Колхаун закрыл перед ней дверь. В случае отказа он уедет и отдаст ее в руки местной полиции.
— Хорошо, — сдалась она, — я возвращаюсь в Лос-Анджелес.
Несмотря на это, ее освободили не сразу. Судья лез из кожи вон. В ней видели чуть ли не колдунью, которая навела порчу на бедняжку Мегги Хейлброн и заставила ту устроить побоище. Ее подозревали в манипуляциях разумом Мегги. Обвинение было серьезным: ее могли отправить за решетку на пять, а то и на десять лет. С подстрекательством к убийству не шутили, особенно если подстрекали психически больного человека, подверженного влиянию. Если Сару и освободили, то только благодаря Майку Колхауну и его заступничеству. Специальный агент, видимо, нашел средство избавиться от чувства вины, которое его преследовало с того времени, как он взялся за дело Тимми Девона. Сара не знала точно, но чувствовала — ей предоставили свободу не по доброй воле. Еще раз пресса была взбудоражена. Побоище в Хевен-Ридже стало темой номер один в местных газетах. Литературный агент Сары прибыл собственной персоной, чтобы сообщить, что телевидение желает купить права на ее приключения. Она должна была немедленно приступить к написанию сценария. Все надо делать быстро, потому что история жареная.
— Набросайте сценарий в общих чертах, — объяснял он, когда вез ее на собственном «БМВ» в местный аэропорт. — Сценаристы с телевидения все сделают, вы только будете контролировать. Кроме того, вас оформят техническим консультантом. А в конце вы получите кругленькую сумму.
Сара хотела бы отказаться. В романах героини прикрываются высокими принципами, которые позволяют им с презрением отвергать заманчивые предложения, но сегодня у нее ничего не осталось. Даже бунгало Джоба сгорело. Колхаун был прав: если бы она осталась в Хевен-Ридже, ее бы прикончили.
Сара подписала все, что от нее требовали. Ей были необходимы деньги, чтобы найти квартиру и продолжить лечение, если она не хотела, сняв гипс, остаться хромой.
Глава 39
Сара вернулась в Лос-Анджелес после четырех лет отсутствия. В глаза ей бросилось безобразие, грязь, бетонные завитушки города. Неужели она действительно здесь жила? Многолюдье раздражало. Она отвыкла от бесконечных толп в постоянном движении. Все куда-то бежали: и люди, и машины.
«Я стала медлительной», — заметила она, разглядывая себя в стекло витрины. Казалось, она еле ходит, а прохожие бросают на нее иронические взгляды.
Вскоре озноб перешел в жар, крупная дрожь — в какой-то крапивный зуд, и я в самом деле принялся замерзать насмерть, неторопливо прощаясь со своими стариками. В снегу было теплее, и я зарывался поглубже в угли…
Сара позвонила матери из телефона-автомата. Они не разговаривали друг с другом уже несколько лет, и переписка, постепенно замирая, в конце концов оборвалась.
Сесилия не предложила встретить дочь в аэропорту.
Вдруг что-то живое подышало мне в лицо, я мысленно отогнал коня в сторону. Вспомнилось, как Чагин отгонял всех живых подальше от своей смерти. Потом я сумел-таки приподнять веки и спокойно подумал, замерз ли достаточно, чтобы не почувствовать боли, когда начнут рвать на куски. Надо мной грузно висела волчья морда.
— Твой отец плохо себя чувствует, — сообщила она со вздохом.
— Подыхаешь, однако, — сказала морда, скалясь.
И меня потянуло, повлекло куда-то. Со снежным хрустом и с собачьим лаем куда-то меня повезла судьба.
Потом я парил в густом, удушливом облаке, нестерпимая ломота пронизывала мои члены, крепко пахло салом, водкой, что-то булькало, лилось как будто в меня…
— Подохнешь, однако, — предсказали мне на неизвестном наречии.
Веки мои разлиплись, я увидел бронзовый шар с веселыми щелками глаз.
— Тащить заарин надо. Большой заарин. Подохнешь, не довезу.
Я потянулся, потянулся с того света наружу. Все наличные деньги собрались в моем воображении, как в копилке, и я, натужившись, стал их делить: те, которые поглубже, — те полковника, те, что в портмоне — а портмоне в пиджаке, — те мои.
— Там… в пиджаке… возьми, — немо выговорил я. — Все бери.
Одежда на мне зашевелилась.
Меня долго заворачивали, свет пропал — значит, закутали и голову. «Вот и труп готов», — подумал я и ощутил движение своего тела, чего труп обыкновенно ощущать не должен.
С несильным рывком меня потянуло ногами вперед. То вверх — на гору, то вниз — с горы. Потом свет открылся, и снова в лицо мне ткнулся собачий нос, тепленько пошарил по щеке.
Донесся разговор на приятно непонятном, совсем чужом языке, приятно бередило слух одно слово: «Эрлик… Эрлик…»
В другие времена, уже совсем живой, я узнал, что заарин — это шаман у бурятов, а Эрликом величают бурятского божка смерти.
Опять дохнуло теплом, тихонечко зазвенело, будто посыпались куда-то все мои денежки, но звон все тек и тек ручейком, у меня не могло быть так много денег…
Бум, бум! — забухал бубен, и шаман тягуче завел свою древнюю песнь-поток. Бум, бум!
Я начинал проваливаться. Нет, так за свои деньги я не договаривался ни оживать, ни умирать! Тени закувыркались передо мной, понеслись мимо детской каруселью блестящие погремушки, бубны, колотушки, кони-всадники, все мохнатые, гунны, гунны… Шаман проносился кругом-мимо, дробился, множился, имя ему было орда…
«Господи Иисусе Христе…» — пытался выговорить я, губы ломало…
…и ясно накатило воспоминание-видение: как прогрессивным выпускником-восьмиклассником торжественно отрекался от веры «во все», важно и нарочито снимал нательный крестик за компанию с дружками-соцьялистами, как дохнуло в те минуты на меня отовсюду холодком бескрайнего и пустого простора… снегами, я теперь полагаю… и я подумал тогда, дурак дураком — вот она! свобода! Потом уж, только от страха перед экзаменами, надевал крестик вновь, потом уж и окстился вроде… да вот вылезло воспоминание вместо всякого простора и не давало прохода ни туда, ни оттуда.
«…Помилуй мя…»
«…Грешного», — застревало совсем, точно прищемленное дверью.
Не успевал я, не управлялся с этими все множившимися гуннами в тысячах, тьмах и тьмах меховых хищных шапок.
«Стой!» — молча крикнул я. И башка шамана замерла напротив.
Шаманские глазки-воронки приблизились, накрыли меня беззвездным куполом чужого, черного неба.
Слыхал я, будто побывавшие на том свете и отпущенные на время в живые свояси, рассказывают о долгом черном коридоре, горном железнодорожном тоннеле, в который душу начинает тащить без паровоза, пара и дыма… и будто вдали просвет, высверленный в пустоте — той пустоте, что уплотняется кругом в каменный уголь небытия.
Нет, по-иному было со мной. Все было наоборот. Не было тоннеля, не было движения вперед, давило назад и вниз спиной.
Чудилось-чуялось мне, будто я уже не согреваюсь вовсе, а уже совсем заледенел, до полного бесчувствия, и утопленным мертвым грузом погружаюсь все глубже в промерзающее прямо перед моими глазами круглое озеро, над коим нет сверху и небес, — до самой ледяной глади.
Ледовая масса давила на меня сверху прозрачно-черным, слепым кристаллом, граненой крышкой ледяного гроба…
Я знал, что все еще чем-то жив, потому что весь хотел кричать.
И я увидел в зените звезду — яркую и колкую.
Ее свет ударил острием только в один мой — левый глаз.
Боль была мгновенной и адской — и эта боль была вся моя жизнь.
И я увидел себя со стороны. Так бывает, говорят, сразу по смерти.
Мое тело лежало на бескрайней и гладкой белой поверхности, и над ним стоял великан, словно отлитый из стали и отшлифованный до блеска. Луч света, пронзивший мне острием глаз, был ослепительно-ярким, раскаленным мечом в руках великана.
«Валхалла! — вдруг подумалось мне. — Пустая Валхалла…»
И крышка ледяного озера-гроба раскололась и разлетелась во все стороны бескрайнего пустого мироздания.
И казалось теперь по-новому — будто я не лежу навзничь на дне, а, напротив, падаю-лечу ничком, лицом вперед. С огромной высоты пустого мироздания на далекую холодную звезду, уже не угрожающую мне выколоть глаза остриями лучей.
И я падал-летел к той звезде.
Сквозь Валхаллу. Вне времен и нигде
Сара взяла такси. Ничего не изменилось, однако она чувствовала себя не в своей тарелке. Это было странное, необъяснимое впечатление. Деревянный дом обветшал, краска облупилась. Грязные стекла в окнах почти не пропускали свет. Сад, конечно, тоже был запущен. Лужайка имела вид поляны, поросшей сорняками. Крылья машины, стоящей на дорожке, были грубо подкрашены. Это был «форд-пинто», купленный по случаю. Женщины сдержанно обнялись, как при первом знакомстве, когда не спешат демонстрировать дружеские чувства.
И видел я только одну звезду в пустоте.
— Папа болен? — спросила Сара, садясь в машину рядом с матерью. — Его нет дома?
И когда приблизился к ней, то развернулась звезда передо мной огромной кристальной линзой.
— Его отвезли в больницу в неврологическое отделение три месяца тому назад. Он больше не разговаривает, отказывается смотреть людям в глаза. Вначале считали, что это депрессия, но сегодня стало ясно, что все гораздо серьезнее.
И увидел я сквозь линзу круглую планету, на которой не было ни океанов, ни материков. А была она вся покрыта кристаллами прекрасного холодного города.
Сесилия и сама избегала встречаться взглядом с дочерью. Она смотрела только вперед, на улицу, и даже не пыталась поддержать разговор.
И не было у той планеты никакого светила, а светилась она сама, изнутри холодным хрустальным светом прозрачных зданий.
— Значит, — бросила она через некоторое время, — ты опять заставила говорить о себе? Телевидение посвятило целую передачу бойне в Хевен-Ридже. Нельзя сказать, что журналисты отвели тебе завидную роль. У тебя просто талант вызывать к себе ненависть, это что-то врожденное! Что же произошло на самом деле?
И видел я только одно темное место на планете. Оно было прямо передо мною и подо мной, на моем пути. Оно было проталиной-водоворотом, из которого поднималась навстречу темная магма и разливалась вокруг.
Сара изложила свою версию событий. Она говорила только для того, чтобы заполнить тишину, которой боялась.
И я проник сквозь огромную линзу, как проникает поток солнечного света сквозь увеличительное стекло, собираясь в единый луч, в единый фокус. Все мое тело, все мое существо сфокусировалось в луч-поток ясного, пронзительного взора на ледяную планету, с которой случилась беда.
— Значит, ты туда больше не вернешься? — заключила Сесилия.
Я видел эту беду воочию. Город, покрывавший ледяными узорами планету, стремительно испарялся от напора темной магмы, вырвавшейся на поверхность планеты и разливавшейся во все стороны.
— Нет. Сниму что-нибудь здесь и буду работать над этой историей для телевидения. Это даст мне средства на жизнь в течение года-двух. Мне много не надо.
И я летел лучом своего взора прямо в воронку, прямо в кратер…
Именно в госпитале, при неоновом освещении, Сара заметила, как постарела мать. Не стало средств, и некогда холеная женщина перестала следить за собой, как раньше. Лифтинги, коллагеновые инъекции — все осталось в прошлом. Казалось, время предоставило Сесилии отсрочку, а потом вдруг в одночасье вернуло ей настоящий возраст. Она несла эту ношу без попыток приукраситься, с покорностью судьбе, но с болью.
И увидел я увеличительным взором, что темная магма, разливающаяся из недр планеты и поглощающая ледяные кристаллы огромного города, стынет и распадается на отдельные молекулы и атомы, на коней и меховые шапки. И магма эта была не что иное, как безудержная орда гуннов, гуннов, гуннов, гонимых из недр наверх неведомой подъемной силой…
Джон Латимер Девон лежал в общей палате, отгороженный от соседей ширмой, и смотрел в потолок. Когда жена и дочь попытались привлечь его внимание, он отвернул голову, как животное, испугавшееся ветеринара. После двух таких попыток отец спрятался под простыней.
И вдруг услышал я голос за мной и на миг весь сфокусировался, превратился в знание, что это голос того, кто стоял надо мной там, в пустой Валхалле, кто собрал меня потоком во вселенскую линзу и направил на планету, прямо в воронку извергавшегося гуннского хаоса.
— Не переживай, — вздохнула Сесилия. — Ничего не поделаешь. Если бы были деньги положить его в приличную больницу… Там бы за ним лучше ухаживали, а здесь… оставляют лежать в экскрементах по нескольку часов. Он не жалуется, он даже этого не замечает. Он уже не здесь.
И я услышал слова на неведомом, но ясном языке, которые мне надлежало понять сразу, но познать многим позже:
В общей палате воняло мочой и дезинфекцией. Курить было запрещено, и Сесилия теребила пачку с сигаретами на коленях. Саре хотелось найти теплые, добрые слова… Она стала для матери врагом, началом всех их бед, и теперь враг вернулся. Презрительный взгляд Сесилии Девон как будто бы говорил: «Между нами все кончено! Можешь делать все, что хочешь, но уже ничего не исправишь».
— Свободный входит в исток. Свободный входит в предел времени.
Вернувшись в Лос-Анджелес, Сара вдруг поняла, что за четыре года совершенно выбросила родителей из своего сознания. Все ее мысли занял Тимми. Тимми, и только он. Она почувствовала себя виноватой.
И в тот же миг я вонзился в воронку…
Медсестра объявила, что посещение закончено. Мать и дочь поднялись. Сара попыталась пожать руку отцу. Тот съежился и закрыл глаза.
Женщины медленно вышли из больницы.
— Это место для бедных, — вздохнула Сесилия. — Негры, латиносы. Я никогда не могла даже предположить, что твой отец так кончит жизнь. А он — тем более. Полагаю, что, если кто-нибудь сказал бы ему о такой возможности, он бы расхохотался. Все равно как если бы объявить, что его похоронят на Луне!
Исход — в Бытие
Женщины сели в машину, поехали. По дороге остановились, чтобы зайти в магазин. Сара заметила, что ее мать не предложила ей жить в родном доме. Казалось, она дорожит своим одиночеством, как старики, которых раздражают собственные дети, когда те их навещают и наивно полагают, что таким образом развлекают родителей.
Планета Земля. Рим, 1919— Харбин, 1929 от Рождества Христова
Трапеза прошла в гробовом молчании. Когда Сара встала, чтобы приготовить кофе, Сесилия обратилась к ней тоном, полным горечи:
— Значит, ты больше не вернешься в Хевен-Ридж? Эта ненормальная… Этой Мегги, не помню, как ее там, удалось то, в чем я потерпела поражение.
…Ангелы «на руках возьмут тя, да не преткнеши о камень ногу твою…»
Сара вскинула голову и сдвинула брови.
Бред величия, он и есть!
— Что ты хочешь сказать? — прошептала она.
Я не разбился.
Сесилия безнадежно махнула рукой и направилась к облезлому буфету, где у нее хранилась выпивка. Налила себе виски и выпила одним глотком.
Ледяной шквал сбил меня с ног.
— Господи! — вздохнула она. — Ты не подозревала? Никогда даже не подозревала? До чего же ты глупая!
Я вскочил. И был наг.
— Да о чем ты, ради Бога?
Ледяной шквал страха охватил меня. Вот он — ад! Сфера!
Сесилия издала сухой короткий смешок.
Я стоял на арене Колизея, и до меня доносился шум города, которого не могло быть в пятом веке до нашей эры… Не далеко, а совсем вблизи, за стеной, послышался не треск цикады, а гусиный крик автомобильного клаксона.
— Полагаю, что надо тебе это сказать, — продолжала старая женщина, уставившись на грязный, мощенный плитками пол. — Во всяком случае, мне это необходимо — все и так слишком затянулось. Потом делай все, что хочешь. Думаю, мы больше никогда не увидимся. Это нормально. Я тебя больше видеть не захочу.
Первое, что я сделал спустя полторы тысячи лет, — разрыдался. По-детски отчаянно и сопливо.
— Мама, — закричала Сара, — во что ты играешь? Что ты пытаешься мне объяснить?
Потом, выглянув из стен древнего Колизея и убедившись, что меня отпустили, я завопил:
— Тимми, — вздохнула Сесилия Девон, — это я его похитила… И убила. Он мертв уже четыре года. Я сделала это ради тебя. Чтобы тебя освободить. Ты слишком мягкая, слишком слабая, чтобы освободиться самой. Надо было, чтобы кто-то тебе помог. Я это сделала, потому что ты моя дочь и я тебя люблю. А еще потому, что не могла видеть, как ты губишь свою жизнь.
— Aiutatemi! Помогите!
Меня подобрали полицейские.
Глава 40
В участке я объяснил синьорам, что прибыл поездом в Рим, к родителям, и решил немного погулять по Вечному городу, прежде чем пугать стариков непомерной радостью (сын! живой! из России!). И вот злая шутка рока: нападение совершенно беспощадных грабителей.
Блокнот Сары Девон.
Меня внимательно выслушали, деликатно отводя носы. Не внял я Демарату — не боролся с гуннской вонью его способом. И вот — незадача… Синьоры трижды спрашивали у меня адрес родителей и трижды записывали его… но подобрали мне полный комплект списанной форменной одежды без знаков отличия.
Попытка реконструкции событий.
Синьоры римляне, я так многим обязан вам!
Я несколько раз приглядывался к календарю и видел одну и ту же дату, свидетельствовавшую о чуде — о том, что, судя по всему, я очутился в Риме мгновением позже того, как бесследно исчез из своей маньчжурской шубы. Бурятский шаман, вероятно, еще стоял, таращась на мой пустой гардероб, когда я уже трясся по Риму в полицейском тарантасе…
Сесилия думала, что еще можно все исправить. Ничего не потеряно, нужна только решимость. Она наблюдала за Сарой с первого дня материнства и поняла, что ее дочь не испытывает к новорожденному никакой любви. Между ними не существовало никакой связи. Месяцы беременности проходили в таких тяжелых испытаниях, что только разделили мать и ребенка.
А этот мужчина, этот Джейми, наводил на нее ужас. Сесилия догадалась, что он изнасиловал Сару, воспользовался наивностью девчонки, в которой играли гормоны. Девушки ее возраста становятся легкой добычей. Любопытство толкает их пробовать разные вещи, о которых они не имеют ни малейшего понятия. Секс, например.
— Вот и Коленька приехал, — только и сказала мама.
Ошибка, ее главная ошибка, была в том, что девочка не пошла добровольно на прерывание беременности. Сесилия проклинала своего мужа за глупый либерализм. Но ее дочь всегда водила Джона Латимера за нос. Мужчины иногда бывают такими глупыми и трусливыми, что Сесилия просто поражалась.
Больше нельзя было плакать… Нельзя было плакать, как там, на пустой арене Колизея.
Надо было освободиться от ребенка сразу. Совершенно очевидно, что Сара из-за этой истории потеряла бы все. Умная, способная девушка не должна начинать жизнь в таких условиях! Это абсурдно, преступно…
— А скажи-ка ты мне, Николя, — со своей лучшей, стоической улыбкой сказал сильно постаревший отец, — на каком таком лихаче ты сюда поспел? С Амура-то… Или я ошибаюсь насчет Амура?.. Ну да ладно, — вздохнул он, по-своему поняв мой ошалелый взгляд. — Сначала покормить бы тебя с дороги.
Сесилии не сиделось на месте, но она этого не показывала. Она научилась сдерживать свои чувства, держаться ровно, почти безмятежно. В ее кругу не принято открывать душу, но сейчас она — комок ярости и горя. Если бы она могла, то убила бы Джейми Морисетта за все, что он сделал, но Джейми попал в тюрьму и скорее всего никогда оттуда не выйдет. Нет, проблема теперь заключалась в ребенке. Он погубит жизнь Сары, не позволит ей сделать карьеру. Сара станет обыкновенной матерью семейства, особенно теперь, когда ее родители лишились капиталов, которые могли бы облегчить ей старт в жизни. Ребенок станет обузой, отвадит всех претендентов на руку Сары. Кому придет в голову жениться на девушке — такой юной, и уже с малышом на руках? Сразу же подумают: «Эта дура позволила сделать себе невзначай ребенка, даже не узнав толком, кто его отец. Да у нее стряпня на уме, а мечтает она только о подгузниках, сосках, ка-ка, пи-пи… обо всем том, чего боятся мужчины».
И вот — маленькая комнатка где-то в Риме, куда меньше той, патрицианской… но в ней — все родные, и год — свой, чего еще желать?
Плюс к тому ребенок с такой генетикой. Сын преступника с тяжелой наследственностью. Саре надо ждать от него самого худшего, разумеется. Сесилия целыми днями наблюдала за малышом. Он был груб, капризен и воображал, что может мучить людей, приятно улыбаясь. Между малышом и Сесилией Девон сразу же началась маленькая война. Тимми провоцировал бабушку, делая все ей назло. Как только у нее начиналась мигрень, он заходил в комнату и шумел как можно громче. Орал, бегал и время от времени бросал в ее сторону насмешливые взгляды, чтобы определить производимый эффект.
Но, увы, уже через час меня потянуло обратно — к Колизею. И какая же нестерпимая досада охватила меня. Четыреста пятьдесят второй год все-таки впился мне в сердце. Агасфер! Я знаю твою боль, неседеющий старик!
Сесилия приговорила его не сразу. Она позволила этому преступному отродью множить свои ошибки. Постепенно «дело по обвинению» разрасталось. Будущее ребенка виделось ясно, как в хрустальном шаре: дурные наклонности, мелкие кражи, вандализм…
— Брось кукситься. — Отец хлопал меня по лопаткам. — Подумаешь, раздели… Не дома же, в России.
Пролетело три года, прежде чем Сара решилась на абсурдный поступок — уехать в Хевен-Ридж. Три года, в течение которых Сесилия обстоятельно обдумала свое решение. Она возненавидела мальчишку. Кроме всего прочего, она ненавидела то, что Сара медленно сползала по наклонной плоскости. Ее дочь, чтобы выжить, соглашалась на жалкую работу в издательствах. Эти идиотские книжонки ради пропитания губили ее талант.
Но что я мог с собой поделать! Ниса, твои кости давно истлели… но сейчас, именно в эти минуты ты думаешь, что я просто сбежал и бросил тебя погребать мертвого стратега. И вы, господин префект, мир вашему праху, что вы теперь думаете?.. Вот поистине Агасферово проклятье!
Я вздохнул. Как видно, очень тяжело.
Сесилия чувствовала, что никакой реальной связи между матерью и ребенком не существует. Они наблюдали друг за другом, ходили вокруг да около, но привыкнуть друг к другу им не удавалось. Чтобы не мучиться угрызениями совести, чтобы можно было себе сказать, что сделано все возможное, Сесилия попыталась стать посредником между ними, но миссия провалилась. Прививка не удалась. Тимми навсегда останется плодом насилия. Можно ли любить результат такой связи? Нет, разумеется. Наблюдая за тем, как внимательно рассматривала Сара собственного сына, Сесилии не составило никакого труда догадаться, что ее дочь в каждом взгляде маленького мальчика видит тень другого… тень Джейми Морисетта. Она знала, что Сара спрашивает себя, а похож ли мальчишка физически и морально на своего отца. Бедняжка так и будет жить в страхе до того дня, пока парень не сбежит от нее, чтобы стать несовершеннолетним преступником, наркоманом или убийцей.
— Что? Стрелять там пришлось в своих, в русских? — Отец сел рядышком.
О! Сара могла прятаться в деревне, но это ничего не изменило бы в генетической судьбе Тимми: его будущее было написано в его хромосомах. Сесилия в этом абсолютно уверена. Она не хотела, чтобы злосчастное создание погубило жизнь ее дочери.
— Так… в небо, — отмахнулся я. — Бог миловал.
Постепенно эта мысль увлекала ее все больше. Сначала она представляла себе, например, что мальчик мог бы попасть под машину… Или серьезно заболеть, даже смертельно… Мог бы… Но судьба бездействовала, удача ускользала, а случай никак не представлялся; ничего не происходило.
— Тогда я отказываюсь понимать, — рассердился отец.
«Я — дома», — приказал я себе.
Ей хотелось бы, чтобы Тимми исчез поскорее, до того, как между ним и Сарой возникнет настоящая привязанность. В таких делах следует рвать отношения как можно раньше. Если Тимми умрет сейчас, то Сара немного поплачет, а потом забудет его, — это закон жизни. Через год у нее не останется никаких обязательств и она сможет начать с нуля, сражаясь за будущее. Но ничего не случалось. Ничего. Судьба оставалась безразличной к тайным мольбам Сесилии, и это унижало. Время шло. Сесилия думала, что скоро станет слишком стара, чтобы начинать сначала. Женщины отцветают быстро, у них слишком мало времени, чтобы ждать.
— Папа… скажи мне, неужто так сильно от меня разит?
Отец взглянул из-под бровей и чуть-чуть подобрел.
Отъезд Сары в Хевен-Ридж поверг Сесилию в панику. Она ненавидела тупой городишко, где решила обосноваться ее дочь. Она так и видела, как Сара выходит замуж за какого-нибудь фермера, обутого в резиновые сапоги, становится толстой, плохо одетой, с огромным бюстом, потому что без конца беременна. Нет, этого не должно было случиться. Она не могла позволить этому произойти! Она мечтала о большом будущем для своей дочери, о престижной карьере, о том, что Сара станет известной женщиной, о которой будут писать в журналах — «Форбс», например. Хранитель Музея современного искусства… Главный редактор крупного еженедельника… Сара должна была бы порхать из одного самолета в другой, путешествовать по миру, иметь любовников в каждом городе. Свободная, самостоятельная женщина, не нуждающаяся ни в каком муже. О! Может быть, ребенок на пороге тридцатилетия, в согласии с биологическими часами, которые обычно слышат в этом возрасте.
— Чувствительно, надо признать… Ну, еще пару раз вымоешься… Тут и попариться-то по-человечески негде.
Только не Тимми… отпрыск преступника. Дурное семя, потенциальный подонок.
— Чем разит?
Надо было спасать Сару от ссылки, от медленной смерти ума, от этого рутинного ада, в который она могла погрузиться.
— Чем? Да вроде как загнанным мерином, Николя. Потому-то и про лихача спрашивал.
Спасать, пусть даже вопреки ее желанию!
— Я и есть загнанный мерин, — развел я руками…
И без ее ведома.
На другой день, вскоре пополудни я остановился против Колизея и простоял с четверть часа, страшась подходить…
План созрел в голове Сесилии. Она потратила много времени, чтобы продумать каждую мелочь. Теперь все стало на свои места, она точно знала, что надо делать. Знала, что не способна избавиться от Тимми каким-нибудь грубым способом, даже если испытывает к нему животную ненависть. Она не чувствовала в себе силы, например, чтобы сбить его машиной… Мужчина мог бы это сделать, но не она. Организовать «несчастный случай» не получится. Сначала она представила себе прогулку по лесу, смертельную прогулку, которая заканчивается падением малыша в расщелину. Но при мысли, что надо было бы положить руки на плечи ребенка и толкнуть в пустоту, ее начинало тошнить. Нет… она выбрала видимость похищения. Ей понравилась эта мысль. Ребенок должен был исчезнуть из жизни ее дочери, но тело его никогда не будет найдено. Смерть без трупа. С его исчезновением примирятся, его забудут, все придет в норму. Через год Сара снимет траур по пропавшему малышу, можно начинать жизнь с начала. Время от времени она еще будет его вспоминать, но не слишком часто… У нее появится профессия, любовники и, наконец, другой ребенок, на этот раз с подходящей наследственностью. Его отцом должен стать промышленник или финансовый магнат, человек, чьи хромосомы не вызывают подозрения.
За сутки, растянувшиеся на полтора тысячелетия, щель стала шире, гораздо шире, и я с ужасом заглянул в эту маленькую пропасть…
Итак, похищение. Хорошее решение. Сесилия решила приехать, чтобы предварительно осмотреться и выяснить привычки Сары. Она познакомилась с сонным царством Хевен-Риджа: деревенщина, хотя некоторые строят из себя потомков первых поселенцев, честных и сильных. Спрятавшись в лесу, она следила за Сарой в бинокль. Сесилию испугал вид дочери: немытые волосы, небрежная одежда, грязные руки. Она не предполагала, что девочка из хорошей семьи может так быстро опуститься. Сара стала похожа на крестьянку. Должно быть, у нее все руки в мозолях и ногти с «трауром»!
В сумерках я вернулся со спичками — и чиркнул.
Ребенок раздражал ее еще больше, чем раньше. Между Тимоти и его матерью не было теплых отношений. Сесилия напрасно ждала нежного жеста или объятий. Ничего подобного. Она дала им шанс. Если бы они бросились друг другу на шею, она ничего не стала бы делать, она поклялась! Оставила бы их прозябать дальше и навсегда выбросила из памяти. Сесилия ждала, руки у нее дрожали. Обнимутся или?… Нет. Они общались, не глядя друг на друга, каждый был занят своим делом. Мальчишка угрюмо давил каблуком маленькие пластмассовые фигурки, которыми играл минуту назад.
Шкатулка блеснула в глубине россыпью звездочек! Она как будто сама заползла глубже, подальше от чужих глаз… или кто-то позаботился о ней? Префект оказался честным человеком, настоящим гражданином настоящего, ушедшего Рима… и, что удивительней всего, — тайным оптимистом.
Сесилии все стало ясно. Приговор был вынесен.
Минули еще сутки, микроскопические в сравнении с пятнадцатью веками, но для меня несравненно более долгие, чем целое тысячелетие.
В назначенный день она отправилась к супермаркету и угнала со стоянки машину с темными стеклами. Огляделась вокруг. Она знала, что ее вид и поведение не вызовут ни у кого ни малейшего подозрения. Когда они были помолвлены, Джон Латимер, чтобы блеснуть в ее глазах и доказать, что он не просто заурядный умник студент, показал ей некоторые маленькие жульничества, которые так нравятся девушкам. Сесилия усвоила урок. Потом Джон стажировался у адвоката по уголовным делам и общался с ворами и взломщиками, которые научили его, как вскрывать замки, звонить бесплатно по телефону, взламывать коды на дверях. Все эти «трюки» мошенников Джону не пригодились, но они не пропали втуне. Сесилия, постоянно терявшая ключи от машины, часто использовала загнутые шпильки, чтобы открыть свой автомобиль. Она знала также, какой провод использовать, чтобы пиратским манером выехать с парковки. Это было одним из ее тайных талантов, которыми она гордилась. Когда-то она обладала и замечательной способностью к орогенитальным контактам, но теперь слишком постарела и больше о таких вещах не думала.
Я придумал использовать каминную кочергу в качестве сначала кирки, а потом рычага и еще четверть часа мучился самым тяжким за все тысячелетие приступом бессилия.
Она украла машину, черную, ничем не примечательную. В ее сумке лежал термос с апельсиновым, очень сладким, соком, в котором она растворила большое количество снотворного, украденного у мужа. После разорения Джон больше не спал без снотворного. Она знала, что должна действовать быстро. Тонированные стекла защитят ее от любопытства жителей Хевен-Риджа. Тимми узнает бабушку с первого взгляда, так что не составит большого труда заманить его в машину. Чтобы привлечь ребенка, она купила набор космонавта и бросила на заднее сиденье.
Наконец в бездне хрустнуло, шкатулка выскочила из пятого века — и золотые монеты чеканки Феодосия, базилевса Восточной Римской империи, раскатились по Риму века двадцатого.
Если случится что-нибудь непредвиденное — вдруг Сара слишком рано выйдет из магазина, — Сесилия приготовилась к импровизации. Она сказала бы, что едет навестить больную подругу, живущую в этом районе. Единственная настоящая опасность состояла в том, что ее мог остановить на дороге полицейский патруль. Сложно было бы объяснить, почему она едет в чужой машине. Но выбора у нее не было. Сесилия натянула перчатки, чтобы не оставить отпечатков.
Я собрал их все и пошел прочь, прихватив с собой и покореженную серебряную шкатулку, которая и в таком состоянии могла в наши дни составить — вот каламбур! — целое состояние.
Похищение удалось без сучка без задоринки. Было жарко, сухо, пыль стала частью маскировки. Тимми влез в машину без всяких колебаний. Он узнал бабушку и сделал большие глаза, увидев набор космонавта.
По дороге домой я думал о своих стариках и просил у них прощения. «Нет, я еще не дома, я — там. И Колизей волочится за мной, как ядро, прикованное цепью к ноге каторжника… Но подождите немного — неделю, месяц, никак не тысячелетие… Это должно кончиться, отпустить».
Все заняло не более минуты. Сыграем шутку с мамой…
И через неделю, убедившись, что гуннский дух окончательно отбит и римские бездомные собаки не шарахаются от меня, поджав хвосты, я дал объявление в вечерней газете:
Малышу было на это наплевать. Он тут же напялил шлем на голову. Хевен-Ридж, как обычно, был погружен в летаргию. Сесилию никто не остановил. Она ехала, ехала… Город остался позади. Когда подняли тревогу, они уже были за сотню километров от магазина Марка Фостера.
Для г-жи Т-ской Екатерины Глебовны имеются важные сведения из России.
Потом…
Она может осведомиться в любой из грядущих четвергов с шести до девяти пополудни по адресу…
Потом стало труднее. Кошмарные воспоминания преследовали ее чаще, чем хотелось бы. Она считала себя сильной и решительной, но воображение оказалось сильнее ненависти. Она себя переоценила. В таких делах надо быть уверенной в силе ненависти, это главное.
Ждать пришлось еще неделю.
Однажды в четверг, когда сердце, по обыкновению, уже начинало выпрыгивать из груди, а именно за пару минут до пяти пополудни, под нашими окнами возникло и замерло, продолжая как-то неуловимо скользить сквозь пространство, длинное черное авто.
* * *
С шоферского места вышел человек под идеальным белым кругом фуражки и, механически обойдя эту огромную черную пулю, открыл заднюю дверцу.
Красивая женщина, еще не дожившая до бальзаковского возраста, вся в темном, возникла вовне… и, подняв взгляд, чуть рассеянно посмотрела на наши окна.
Во время путешествия Тимми без конца болтал. Он разговаривал сам с собой, употребляя новые словечки, которых его бабушка не понимала. Тимми стащил с себя шлем космонавта. Сесилия поймала себя на том, что хотела бы встретить дорожный полицейский патруль, тогда бы все закончилось. У нее не хватало сил продолжать начатое. Собственная слабость ужаснула Сесилию. Она тихо выругалась. Тимми услышал и внимательно глянул на нее злыми хитрыми глазками.
Я затаил дух и подумал: «Ныне отпущаеши…»
— Ты говоришь гадости, — прошипел он, — я все расскажу. Ты старая, ты не должна так говорить! Плохая девочка. Только мальчики могут так говорить, но не девочки.
И с величайшим напряжением улыбнулся маме.
«Маленькая сволочь», — подумала Сесилия.
— Мама, ты помнишь, я говорил о возможном визите в четверг? Гость, как видно, пожаловал… Только не хлопочи. Чашки кофе довольно.
— Ты старая, — разошелся малыш. — У тебя морщины, там, там… Ты некрасивая. Ты слишком сильно надушилась. Твой шлем противный, он мне не нужен.
Колокольчик в прихожей брякнул, и я, сдерживая себя, неторопливо двинулся к двери.
Тимми начал рвать костюм, пнул ногой шлем. Он без конца повторял: «Противный-противный-противный». Повторял все быстрее и быстрее, пока слова не слились в однообразный шум. У Сесилии зазвенело в ушах. Началась мигрень, на ветровом стекле заплясали цветные пятна. В таком состоянии Сесилия готова на все ради тишины.
— Вы господин Арапов?
— Не хочешь пить? — спросила она. — Жарко и пыльно… в горле пересохло.
— К вашим услугам. — Я поклонился.
И протянула внуку термос. Будь что будет. У нее слишком разболелась голова, чтобы сопротивляться этой маленькой дряни. Испорченный ребенок, это ясно. Наверное, думала Сесилия, как только Сара поворачивается к нему спиной, он мучает животных, давит ногами улиток или протыкает их раскаленной проволокой. Надо положить этому конец. Она слышала, как жадно пьет малыш. Он наконец замолчал, и она смогла спокойно вести машину дальше. У нее так болела голова, что затошнило.
Озноб пересилило жаром.
Наступила долгожданная тишина. Ребенок что-то бормотал, улегшись на заднем сиденье. Он сказал, что хочет пи-пи, но не настаивал. Должно быть, написал в штаны — в машине завоняло мочой. Когда начинается мигрень, то все чувства обостряются. Сейчас Сесилии казалось, что ее нюх стал как у охотничьей собаки.
За ней стоял, направляя в меня вольфрамовый взгляд, высокий и молодой человек в белой шоферской фуражке.
Она продолжала вести автомобиль. Навстречу попадались редкие машины, но ни на одной не было полицейской эмблемы. Сейчас люди предпочитают пользоваться самолетами, а не ездить по шоссе. Можно мчаться целый час и не встретить ни одного автомобиля.
— Марко, подожди внизу, — сказала она по-итальянски, не глядя на него.
Сесилия точно знала, куда направляется. Пять лет тому назад, путешествуя вместе с мужем, они наткнулись на развалины старой шахты. В земле зиял вертикальный колодец глубиной несколько сот метров.
И грациозно вступила в прихожую.
— Знаменитое место мафии, — усмехнулся гид. — Именно здесь бандиты сбрасывали трупы. Гарантированный спуск в ад без лестницы! — А потом добавил: — Мы не имеем права приходить сюда — внизу все прогнило, и шахта может обвалиться в любой момент. Однажды здесь образовался огромный кратер, поглотивший близлежащие постройки.
На столе, рядом с моей чашкой и неподалеку от сахарницы, лежал пакет, очень похожий на тот, что передал мне в руки полковник Чагин.
Она пристально посмотрела на пакет. Тонкие черты лица, серые глаза — и немного эмигрантской бледности… Только губы чуть-чуть, по-южному, пухлы и ласковый пушок над верхней губой. Остальное же — грациозный холод, изящество недоверия… Трудно было бы спрашивать ее о нужде и обстоятельствах… и эта черная сумочка, дочка роскошного черного авто, скользящего внизу сквозь пространство…
Именно туда Сесилия сбросила Тимми. Она надеялась, что он уже не дышит, когда сталкивала ребенка в пустоту. Кстати, она не считала себя полностью виновной в его смерти. Ведь он выпил сок по собственной воле, не так ли? Его никто не заставлял. Стоило только отказаться!
— Я вас внимательно слушаю, Николай Аристархович.
Сесилия очень устала, когда приехала на место назначения. Она действовала быстро, не раздумывая. Пришла в себя только после того, как вернулась домой и заставила себя принять ванну. Бросая тело малыша в вертикальный туннель, она закрыла глаза и отвернулась. Вокруг не было ни души, место было пустынное, и в воображении возникали пугающие картины…
Вдруг я подумал, старше она меня или нет. И усмехнулся… о чем сильно пожалел. Потом пожалею еще сильней.
Она уехала. Впереди была долгая дорога — еще предстояло избавиться от машины и сесть на поезд, чтобы вернуться домой. Она все рассчитала, чтобы прибыть на станцию отправления ближе к ночи. Джону сказала, что едет навестить подругу и поболтать. Муж ничего не ответил. Она подозревала, что ему наплевать. Со времени своего банкротства он так и не пришел в себя и внезапно как-то сразу постарел. Раньше волосы с проседью имели вид благородных седин, теперь это были просто патлы преждевременно состарившегося мужчины, и больше ничего.
— Видите ли, Екатерина Глебовна, мой долг — исполнить… — От волнения чуть не выпалил разом: «последнюю волю». — Исполнить поручение Аристарха Ивановича Чагина.
Сесилия решила не распускаться. В сущности, все мужчины ужасно слабые, несмотря на то, что они сами о себе мнят.
Улыбка Екатерины Глебовны раскололась.
Она почистила салон машины, но была так утомлена, что не заметила фигурку, которую Тимми сунул между сиденьями. Это была та игрушка, на которой остались отпечатки его пальцев и которая позволила ФБР определить, что автомобилем пользовались похитители.
— Он… где? — спросила она, вытягиваясь в струнку.
Сесилия вернулась в Лос-Анджелес опустошенная. Едва она переступила порог дома, как к ней бросился Джон. Звонила Сара. Тимми исчез. Шериф и его помощники прочесывают лес. Думают, мальчик свалился в расщелину, а выбраться своими силами не может.
Я тоже вытянулся, вздохнул поглубже, подумал: «Так-то лучше…»
Сесилия слишком устала, чтобы притворяться. Она крикнула:
— Екатерина Глебовна, я — печальный вестник. Аристарх Иванович Чагин ушел из жизни на моих глазах. В Маньчжурии.
— Этот мальчишка всегда попадает в дурацкие истории!
Она побледнела, закрыла глаза и шепнула:
Джон бросил на нее странный взгляд. Он не принимал сегодня успокаивающие лекарства, только бы не перевозбудился.
— Так далеко…
Вот так… Свершилось. Сесилии оставалось только ждать.
Потом я долго смотрел на поверхность кофейной тьмы, что была абсолютно гладка и недвижна. Когда я очнулся, то увидел, что лицо Екатерины Глебовны светло и смотрит она в окно, на Рим. Потом очнулась и она.
— Извините, — бескровно улыбнулась она. — Вы его хорошо знали?
Она часто писала дочери, звонила по временной телефонной линии, которую установили люди из ФБР. Но Сесилия слишком много болтала, и специальные агенты попросили ее в конце концов не загружать линию. Она была оскорблена, но сознавала, что надо быть терпеливой.
— Всего несколько дней… но самых горьких дней нашей жизни.
Следствие топталось на месте. Сара заявила, что остается в Хевен-Ридже. Сесилия несколько раз ездила к дочери, чтобы убедить ее вернуться в Лос-Анджелес. Такого она не могла предвидеть. Она думала, что Сара легко согласится, воспользовавшись случаем, исправить свою жизнь, а этот «случай» ей преподнесли на тарелочке.
— Аристарх был прекрасным человеком, — сказала она, словно опять прося у меня извинения.
Джон становился странным. Сесилия поняла, что тот обо всем догадался, когда люди из ФБР пришли его допросить. Когда Майк Колхаун спросил Джона, что он делал во время похищения, тот ответил:
— Екатерина Глебовна. — Я положил руку на пакет и почувствовал себя уверенней. — Полковник перед смертью поручил мне передать вам…
— Я провел весь день дома со своей женой. Я не очень хорошо себя чувствовал.
— Что это? — перебила она меня и с испугом отстранилась.
Сесилия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Джон обеспечил ей алиби. «Он знает», — подумала она.
И в эту минуту я совершил самую тяжкую ошибку.
Может быть, он и знал, но ничего не рассказал. Джон вообще почти перестал говорить. Он практически замкнулся. Отключил телефоны, не смотрел телевизор. Вероятно, по-другому он не мог жить с тайной, которая была слишком тяжела…
— Видите ли, это — двадцать очень древних и очень золотых ценных монет. Пусть вас не удивляет такая странная коллекция…
Сесилия ни о чем не жалела. Она не чувствовала себя виноватой. Она поступила так, чтобы было лучше. Выполнила материнский долг. Что ее приводило в бешенство, так это глупое упрямство Сары, ее отказ забыть прошлое и вернуться на исходную точку. Время бежало так быстро… Сколько лет уже потеряно! Сара не юная девушка, она упустила свой шанс занять подобающее место в обществе. И так глупо вела себя на следствии, что оказалась подозреваемой в глазах следователей. Сесилия этого не предусмотрела. Заявления Сары, ее поведение перед камерами оставили неприятное впечатление. Потом все шло хуже, хуже… Сара пропустила удобный случай вернуться к нормальной жизни. Вместо того чтобы показать себя молодой матерью, убитой горем, она стала вероятной убийцей. Возмутительницей спокойствия, над головой которой повисло гипотетическое обвинение в детоубийстве. Какой нормальный мужчина захочет связаться с такой женщиной?
И осекся.
Постепенно страдание Сесилии превратилось в злобу. Она с удивлением поняла, что ненавидит свою дочь.
Она медленно и грустно качала головой.
Виновность, преступление… она решилась на это, чтобы Сара могла переделать свою жизнь, но теперь… теперь ее постиг крах!
Воздух каменел, превращался в лед. Я застывал во льду.
— И это после того, что я для нее сделала, — бормотала она все чаще и чаще.
— Я не могу принять этих денег… Я знаю, что Аристарх думал обо мне… как я здесь, одна. Он был прекрасным человеком… Николай Аристархович, я вынуждена сообщить вам, что я замужем… — Льдинки на ее губах ломались, ломались, мучительная улыбка не таяла. — Мой муж — итальянец. Маркиз Ч-ти… У меня теперь нерусская фамилия.
Сегодня она сходила с ума от злобы, видя, как Сара умилялась «жертвоприношением» Мегги Хейлброн, бедной помешанной, которая успокоилась, расстреляв нескольких кретинов из Хевен-Риджа. Возмущение Сесилии было так велико, что она не смогла сдержаться. Ей захотелось все рассказать. Она не могла перенести, что главная роль была украдена у нее каким-то ничтожеством, мастерящим деревянную ракету в саду. Надо было все рассказать. И она это сделала. Какое облегчение! Будь что будет.
— Он, несомненно, прекрасный человек.
Глава 41
Ее плечи опустились. Она сникла.
Сара долго сидела, не в состоянии пошевелиться. Первой возникла мысль: «Она сошла с ума, как \"папа… Белая горячка. Алкоголь разрушил мозг, этого следовало ожидать».
— Зачем вы обижаете меня?
А потом кровь отлила от лица, и она похолодела.
«Ты не гипербореец, а сволочь», — сказал я себе, но не мог подавить в себе нараставшую злость.
— Ничего нельзя доказать, — шептала Сесилия. — Шахта обвалилась два года тому назад. Гигантский кратер поглотил здания, дороги. Если ты хочешь на меня донести, то убедить полицию будет трудно.
— Простите, Екатерина Глебовна, простите меня, ради бога. Все ломается внутри.
«Она разговаривает со мной как с врагом», — подумала Сара. Она хотела найти добрые слова, но что можно было сказать после таких признаний?
— Я вас понимаю. Я полагала, что и вы меня поймете… Наконец, мы с Паоло знакомы не один год… Почему вы так смотрите на меня?
Она посмотрела на мать. Из глаз Сесилии катились слезы.
Я, правду сказать, вообще не видел ее — в глазах темнело.
«Она сошла с ума, — решила Сара. — Придумала эту историю, чтобы остаться одной в своем обветшавшем доме, чтобы смотреть в окно, пока папа лежит в больнице. Это бред, в котором она освобождается от ненависти к Тимми. Плод ее воображения. Она никогда не могла бы так сделать».
— Екатерина Глебовна, простите, но я оказываюсь… в очень неясном положении.
«По крайней мере ты должна выбрать, во что тебе верить, — шептал ей внутренний голос. — Это единственно приемлемое решение… Ты сама знаешь».
— Вы из России недавно?
Из кухни несло сгоревшим кофе, забытым на плите. Сара очнулась.
— Как сказать…
— Мам, — спросила она, — тебе положить сахар в кофе?
— Нет, — ответила Сесилия, — у меня есть коробочка с заменителем там, в буфете.
— Прошу вас… поймите… Ваши чувства успокоятся, а я… — В ее глазах блеснули слезы, она поднялась. — Благодарю вас. Вы сделали для меня очень многое… Я передаю вам права — распорядитесь по своему усмотрению.