«Если», 1993 № 05-06

Шарль Эннеберг

Лунные ловцы на Реке Времени

Xьюго Пэйдж, пилот-испытатель, участник эксперимента «Хронос-2500», с интересом рассматривал аппарат, стоявший посреди одной из лабораторий Института Времени. Белая кабина, заполненная множеством приборов, была очень похожа на рубку управления космическим кораблем.

— Так оно и есть, — подтвердил профессор Рецки. — Мы остановились на этом варианте из психологических соображений. Суть же в том, что четвертое измерение словно сжимается вокруг кабины, вселенная застывает. Путешественник может высадиться, где захочет — в прошлом, настоящем или будущем, но при этом его тело останется в кабине.

— Это означает, что путешествие будет воображаемым?

— Нет. Вне кабины мир сохраняет реальность. Во всех своих проявлениях. Так что опасности, с которыми вы, возможно, столкнетесь, будут настоящими. Правда, даже если вы погибнете, ваше тело вернется сюда в кабине.

— Что ж, хоть какое-то утешение, — заметил Пэйдж. Высокий, с черными вьющимися волосами и миндалевидными глазами необычного фиолетового оттенка, он был похож на принца с персидской миниатюры. Рецки поймал себя на мысли, что выбрал его из толпы претендентов, возможно, не в последнюю очередь благодаря необычному облику Пэйджа. Он сказал уже мягче:

— На самом деле риск не так уж велик. Вспомним: открыв принцип перемещения в гиперпространстве, человечество беспомощно остановилось перед дразнившей умы загадкой. Было известно, что время— это еще одно измерение. Но именно эта дорога оставалась закрытой для нас. Было ясно, что существовала невидимая преграда, более непроницаемая, чем звуковой и тепловой барьеры, которые преодолели пилоты двадцатого века…

Требовалось какое-то объяснение. Выдвигались разные экстравагантные гипотезы; одни ученые ссылались на принципиальную невозможность изменить прошлое, другие забавлялись парадоксами.

Рецки снял очки и протер запотевшие стекла.

— Но в действительности ответ оказался на удивление простым. Похоже, после романов Уэллса человечество находилось под гипнозом ложных предпосылок. Проблему путешествия во времени переводили в материальную плоскость. Машина времени, сверкающая хромом и никелем, перемещалась по Реке Времени, останавливаясь в нужной эпохе, и путешественник сходил на берег, помахивая саквояжем… Словом, нам пришлось возвратиться назад, начать с исходного, чтобы понять главное: время, воздействующее на материю, является для этой материи внешним фактором. Время — это внечувственный элемент…

— Короче говоря, путешествовать приходится только на уровне сознания? Никто из посторонних не сможет уловить мое присутствие?

— Это не совсем так, — ответил профессор. Он Явно колебался; его лицо казалось усталым. — Нам приходится вновь и вновь возвращаться к переменным Гейзенберга, к релятивизму Эйнштейна. Ведь в определенном смысле может произойти все, что угодно. Настоящее основывается на неопределенном прошлом и в свою очередь, является основой для изменчивого, многовариантного будущего. Кем был Нерон — непризнанным поэтом, безумцем или чудовищем? Первая атомная бомба, взорванная на Земле, — спасла она человечество или погубила его? Любое событие может быть оценено по-разному, хотя в итоге ничего не меняется. Тот самый момент, который мы сейчас переживаем, есть не что иное, как производное ряда событий.

— И все-таки: я не могу изменить прошлое именно потому, что не включен в него физически, не так ли?

— Все это, — вздохнул Рецки, — только гипотезы. И вам предстоит их проверить. Я просто не хочу, чтобы у вас возникли иллюзии относительно вашей полной безопасности: во вселенной нет ничего абсолютно непроницаемого. Встречаются, например, индивиды, способные улавливать чужие мысли… Пророки и ясновидящие…

— Известно, что некогда существовал целый континент со странной репутацией. Я имею в виду Атлантиду, — заявил стоявший рядом с высокомерным видом археолог. — Платон говорил о ней в своих диалогах «Критий» и «Тимей». Кроме того, Атлантиду подробно описал некий Теопомп, живший примерно за 390 лет до Рождества Христова.

— Это всего лишь басня, — пробурчал Рецки.

— А может быть, производное ряда событий? Вы же сказали: может произойти все…

— Послушайте, — примирительно бросил Пэйдж, — какая нам сейчас польза от этих атлантов?

— Польза? Не знаю. Скорее всего, они могут быть источником одной из тех загадочных опасностей, о которых только что говорил профессор.

— Объясните, что вы имеете в виду? — возмутился физик. — Эти ваши атланты, которые жили за 5000 лет до Рождества Христова или даже раньше, о которых достоверно известно лишь то, что они погибли вместе со своим континентом, — как они могут вмешаться в путешествие во времени из 2500 года?

— Ну, это всего лишь предположение. Просто у нас зашел разговор о пророках и ясновидящих… Кстати, Говорят, что у атлантов кожа имела голубоватый оттенок.

— О, это смягчающее обстоятельство, — серьезно заметил Пэйдж. — Что-нибудь еще?

Археолога, по-видимому, разозлила скрытая ирония пилота.

— Похоже, что атланты обладали совершенно исключительными парапсихологическими способностями, — ядовито сообщил он. — Ибо было сказано: «Они мечтали о прошлом и вспоминали будущее», — что может означать лишь одно: атланты, эти «лунные ловцы», задолго до нас умели перемещаться по Реке Времени, вылавливая своими сетями видения будущего и порождая таким образом события, которые еще только должны были произойти…

— Ваше утверждение на редкость произвольно, — холодно прервал археолога профессор. — Разрешите напомнить, что наше учреждение интересуется только точными науками.

* * *

Ее звали Нетер.

Она родилась примерно за 3000 лет до Рождества Христова. Иероглиф ее имени означал одновременно жизнь и лотос, воду, первичный океан и тайну, сотворение мира и его женское начало. А также множество других понятий: сеть бликов лунного света на поверхности воды или на песке пустыни, где они подобны миражу. Он означал все колеблющееся, изменчивое — покрывало Изиды на будущем, но и на прошлом… В долине это царское имя, данное простой девушке, вызывало удивление.

Изидес, ее отец, принадлежал к небольшой группе голубых людей, спасшихся с погибшего континента, который иногда называли My, иногда Гондвана или Лемурия, но более известного под именем Атлантида. Это были мудрые и благородные люди; продолжительность их жизни поражала египтян, чей жизненный путь обрывался очень рано. Некоторые из спасшихся продолжили бегство и донесли свет знания до стран за Красным морем. Изидес, которому людская молва приписывала более чем двухсотлетний возраст, был весьма почитаем в Гизе, где основал храм. Если верить слухам, у него было много жен — и смертных, и богинь — в те времена боги часто сходили на Землю…

И у него была единственная дочь — Нетер.

Ее мать была, по-видимому, земной женщиной. Смешанные браки с внеземными созданиями были случайны и порождали странные существа. Так появились на свет Тот с головой ирбиса, павианоголовый Анубис и Сехмет с телом подростка и львиной мордой, не говоря уже о ехидне и прочих жутких созданиях. Эти рождения повлекли за собой цепь трагических событий.

В пятнадцать лет гибкое тело Нетер напоминало танцующую змею. Кожа ее, как и у других атлантов, отливала голубоватой белизной. Сейчас ее облик можно увидеть на одном из саркофагов Долины Царей, с которого она загадочно улыбается из-под сапфировой тиары. Удлиненная изящная шея, обвитая тяжелым ожерельем из золотых листьев. Маленький рот, одновременно детский и чувственный, опаловые глаза, томно зовущие из-под длинных ресниц…

В это время Египет только что стряхнул с себя многовековой гнет. Чужеземцы-гиксосы были изгнаны, на троне укрепилась XVIII династия. Наступал золотой век.

Но страна не стала свободной. Черный ужас господствовал над пустыней, в песках которой все еще приземлялись чужие. Их было множество, не похожих друг на друга.

Позднее фараон Псаметих III отметил: «Они падали с неба, словно плоды фигового дерева, когда его трясут. Среди них были существа с кожей цвета меди и цвета серы, а некоторые имели по три глаза…». Очевидно, то был десант с какой-то планеты ближнего космоса. Но тогда, на заре XVIII династии, на дисках, покрытых радужными пятнами, приземлялись и другие чужеземцы, о которых пророк Иезекииль пишет так: «У них было тело льва, крылья орла и лицо человека. Вождя их звали Пта…»

По стране бродили темные слухи. Рассказывали, что эти существа жаждут поработить людей. Укрывшись в подземельях Долины Царей, они умерщвляли людей, пожирая не тело, а душу. Толпы феллахов с погасшим взором были живым подтверждением зловещих историй. Правда, некоторые считали виновниками лемуров или призраков. Страна в трепете ожидала конца; называли даже дату близкого апокалипсиса, пророчествовали о том, что тогда произойдет.

Человечество давно привыкло к неизведанным ужасам и бесконечным ожиданиям конца.

* * *

Наступила ночь, и атлант Изидес прочел пророчество звезд в своем доме под кипарисами на берегу Нила. Он встал, уложил в чехлы свитки папируса и подошел к сводчатому окну. Нет, он не ошибся: громоподобный топот доносился из пустыни, волнами налетал зловещий свист. На стене дома мелькали тени рогов, завитых спиралью и саблевидных: стада антилоп, куланов и муфлонов проносились мимо, позади них струились ужи и игуаны. Все трепетное и беззащитное и все, что боится таящейся во мраке смерти, бежало в панике. Изидес поспешно разбудил дочь, но, взглянув в ясные глаза Нетер, несколько успокоился. Все же они, не теряя ни минуты, уселись в носилки, задернули занавески из воздушной ткани с Крита, и четыре гигантских раба-нубийца подняли их. Носилки пристроились к молчаливой процессии животных, и три или четыре прибрежные деревни поднялись и двинулись вслед за ними.

Нетер ни о чем не расспрашивала отца — они понимали друг друга без слов. Иногда она протягивала светившуюся в темноте руку между складками занавески и ласкала нежную, как бархат, шерсть лани. С темного неба луна разбрасывала над пустыней свои серебряные сети и влекла к себе весь Мизраим, словно пойманную в силки добычу.

Когда же наконец на бледном горизонте проявились белые башни и висячие сады Фив, Изидес сказал:

— Твой дядя Нефтали, сын Иакова, ждет нас.

В тот же день огонь, налетевший из пустыни, пожрал оазис, где стоял дом атланта, и весь день в тех местах слышались раскаты львиного рыка, Нетер уже могла видеть будущее, но еще неясно, расплывчато, а поэтому не всегда понимала то, что должно было случиться.

Заход солнца застал ее на городской стене, где она сидела рядом с Деборой, четвертой женой дядюшки Нефтали. Они дружно щелкали арбузные семечки.

Нетер называла Нефтали дядюшкой только из желания подчеркнуть их дружеские отношения, потому что Изидес, беглец с таинственного континента, не был в кровном родстве с многочисленной и трудолюбивой семьей пастуха Иакова, перебравшегося в Египет после того, как сын его Иосиф, ставший по милости Иеговы вольноотпущенником, получил затем должность при дворе фараона.

Нефтали, придворный поэт, высоко ценил ясный и гордый дух атланта; он и сам отличался мудростью, хотя и погряз в дворцовых интригах и был несколько раз женат. Его последняя жена, Дебора, была ровесницей Нетер и ее подружкой.

Фивы переживали серьезные события; фараон Амосис только что умер, а его сын сражался в далеких местах. Некий Апои, интриган, находившийся на содержании у гиксосов, сеял смуту, распространяя слухи о том, что Египту не нужен молодой воинственный принц, который будет стремиться к новым завоеваниям и истощит житницы царства. Тем более что никто его толком не знает, а семья его принадлежит к какому-то жалкому племени из дельты Нила… Чернь пила пальмовое вино за счет Апои и выкрикивала угрозы.

Смирнов С Г

У пределов роста

Около полудня примчался запыхавшийся гонец. Да и поднявшееся на горизонте облако пыли говорило о приближении огромного войска. Все сердца дрогнули в унисон: фараон!

С.Г.Смирнов

История: Годовые кольца Всемирной истории Сергея Смирнова

Фараон уже переправился через Нил и приближался к городу.

У пределов роста

В 1969 году первые люди побывали на Луне. Чтобы обеспечить этот подвиг, самая мощная промышленная держава Земли - США - истратила 24 миллиарда долларов. Такую же сумму эта держава ежегодно расходует на войну во Вьетнаме, где капиталистический Запад соревнуется с коммунистическим Востоком, растрачивая общее достояние человечества: людей и животный мир, растительность и минералы, всю природную среду Земли.

Его звали Аменофис. В свои двадцать лет он был поразительно красив. Все девушки Мизраима были влюблены в него. Воспитываясь вдали от двора, он не был искушен в дворцовых интригах и оставался сдержанным, если не сказать скрытным, юношей.

Так своеобразно отмечает пятимиллиардное человечество двухвековый юбилей своей промышленной революции. Ее старт был отмечен появлением паровой машины Уатта, \"Декларацией прав человека\", а также \"Рассуждением о причинах бедности и богатства народов\" Адама Смита. Теперь, на финише, мы видим водородную бомбу - действующую модель Солнца, способную мгновенно уничтожить крупнейший город Земли. Мы видим космическую ракету, в равной мере способную забросить двух человек на Луну, либо одну водородную бомбу - из Москвы в Нью-Йорк или обратно. Мы видим компьютер - действующую модель человеческого мозга, с одинаковой легкостью управляющую полетом ракеты к Луне или моделирующую ядерный конфликт между США и СССР. Наконец, мы видим пророков-ученых из \"Римского клуба\" - Медоуза, Форестера и их коллег честно и отчаянно предупреждающих человечество: еще один век такого прогресса, и мы искалечим всю земную биосферу! Двадцать первый век от Рождества Христова может стать последним веком человеческой истории, даже без мировой войны между сверхдержавами! Но призывы здравомыслящих ученых не популярны среди правителей 70-х годов...

Пронесся слух, что он вступит в город через Южные ворота, — и толпы любопытных устремились на городские стены. Те, кто только что возмущался юным фараоном, громче всех демонстрировали ликование. Народ запрудил улицы; места в первых рядах уступили вельможам, ринувшимся к ювелирам и греческим купцам покупать амбру и пурпур.

Как человечество дошло до такого разрыва между своим бытием и своим сознанием ? Ведь всего один век назад - во времена Менделеева и Максвелла, Пастера и Эдисона - просвещенные европейцы были уверены: научно-технический прогресс быстро решит все проблемы землян. Он их действительно решил; но сколько же новых, еще более острых проблем возникло взамен прежних! Например, Эдисон изобрел удачную электрическую лампочку - и проблема освещения в домах и на улицах земных городов была, наконец, решена. В итоге вырос спрос на электроэнергию - а значит, приходится строить много новых электростанций. Но эти станции уродуют земные реки, либо пожирают запасы угля и загрязняют дымом атмосферу. Можно отказаться от тех и других станций, перейти к урановой энергетике - но тогда колоссально возрастет опасность аварии или диверсии на электростанциях...

Устроившись на городской стене, Дебора спросила свою подругу, встряхнув каштановыми кудрями:

Тут напрашивается простое решение: затормозить самоубийственную гонку производства с потреблением. Но увы - это не решает социальную проблему, а только обостряет ее! Резкий спад производства в самых развитых странах мира в 1929 году привел не только к разгулу \"частной\" преступности, но к демократическому захвату власти преступными организациями. Партия Гитлера овладела Германией, быстро развратила немецкий народ и разожгла войну, которая унесла более 60 миллионов жизней - наравне с крупнейшими эпидемиями Средневековья. Как видно, индустриальная цивилизация подарила человечеству новые эффективные способы ограничения своей численности и благосостояния. Но очень уж варварские эти способы - вроде рабства, которое тоже решило когда-то проблему роста населения в аграрных полисах Двуречья и Средиземноморья, а потом погубило ведущие этносы Античного мира... Однако в 20 веке темп такого \"лечения\" колоссально вырос: его критический срок стал короче человеческой жизни!

— Как ты думаешь, Аменофис действительно будет фараоном?

К счастью, этот срок пока раз в 10 длиннее, чем срок рождения новых научных открытий и изобретений. Поэтому сохраняется надежда, что научный прогресс излечит тяжкие болезни человечества, порожденные массовой бесконтрольной игрой в технический прогресс. Но само собою это не получится! Сперва наука должна по-научному понять (то есть, моделировать) себя и техносферу, чтобы люди могли решать: что доступно прогнозированию, что управлению, а чего надо избегать, опираясь на вненаучные факторы - вроде наивной веры в непонятное.

Какой же понятийный и методический арсенал накопила земная наука к концу 1960-х годов ? Достаточен ли он для наметившейся научной игры в эволюцию и выживание человечества на Земле ? Какой вклад внесут в эту игру самые авторитетные науки, и пригодны ли их вклады ко взаимной стыковке ? Эту проблему стоит рассмотреть во всех подробностях: ведь исход великого дела часто зависит от мелочей...

— А кого бы ты хотела видеть на его месте?

Начнем с математики, которую не зря прозвали царицей наук: она лучше других умеет различать, что ей по силам, а что - нет. Еще в начале 20 века выяснилось, что абстрактный язык теории множеств (очень удобный для развиния математики) неполон и противоречив. К любой системе аксиом можно добавить еще одну (и даже не одну) аксиому - необходимую, потому что ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть, исходя из ее предшественниц. Некогда Гаусс обнаружил этот факт в геометрии Евклида; потом Рассел встретил его в общей теории множеств, а в 1931 году Гедель доказал, что неполнота - обязательная черта достаточно богатой теории. То же самое - с непротиворечивостью любой абстрактной теории: ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть, оставаясь в рамках этой теории (то есть, не вводя новых понятий или аксиом).

— Нетер была бледна и казалась нездоровой. Она рассеянно играла своими браслетами.

Такой вывод - все еще новинка для математиков; поэтому в 1966 году неопровержимость знаменитой континуум-гипотезы была увенчана на математическом конгрессе в Москве высшей наградой - медалью Филдса. Но вряд ли хоть один физик удивился этому открытию: ведь физики издавна работают с неполными или противоречивыми моделями Природы. Когда возникает нужда в новом понятии или аксиоме - их берут из опыта. Если бы не эксперименты

- кто из физиков смог бы догадаться о существовании электрона или о законе сохранения энергии ? Если сомневаешься в силе своего разума положись на Природу, она не подведет!

— Не знаю, — сказала Дебора. — Нет, правда! Ты знаешь, рассказывают такое… Говорят, что у нас будет великий царь-завоеватель, А еще говорят, что он поднимет народы Египта, как морской вал, и бросит их на Элам и Ханаан… а может быть, даже на Междуречье и Индию. Земля содрогнется под ним в смятении и крови, и он овладеет ею.

Спору нет: это удобная и полезная вера. Но эксперимент надо уметь поставить; это требует не только смекалки и труда, но зачастую больших денег. И чем важнее для науки заданный природе вопрос, тем дороже он обходится. В 1960-е годы только США, СССР и Европейское сообщество государств решаются вкладывать сотни миллионов долларов в постройку новых ускорителей элементарных частиц. И тут (как в полете на Луну) деньги оправдываются не научным интересом, а военной нуждой: вдруг в недрах протона обнаружится кладезь энергии, превосходящий возможности прочих атомных ядер ? Нельзя допустить, чтобы твой политический противник создал сверхбомбу, которой у тебя нет! Опыт ядерной гонки во второй мировой войне и ядерного шантажа после нее въелся в мозги всех политиков; теперь наряду с гонкой вооружений идет гонка ускорителей. Впрочем, вторая гонка пока обходится ее участникам раз в 50 дешевле...

Но 50 - не такое уж большое число, а аппетиты экспериментаторов быстро растут. Только что опыт на ускорителе в Брукхейвене показал, что протон не точечная частица, а имеет \"зернистую\" структуру. Что это за зернышки ? У теоретиков уже готова догадка: возможно, это кварки - загадочные частицы с дробным электрическим зарядом, недавно предсказанные Гелл-Манном из математических соображений ? Увы, эта гипотеза - не единственная; для установления истины нужны опыты на ускорителе с энергией раз в 10 больше, чем у нынешних. Кто бы дал на это деньги американским физикам, если бы не гонка вооружений между США и СССР ?

— Мне кажется, — сдержанно ответила Нетер, — что сначала ему надо бы освободить свою страну от Пта и его теней.

А так - деньги найдутся, ускорители будут построены, и существование кварков станет фактом. У физиков сразу возникнут новые вопросы. Сколько разных кварков в природе ? Почему они не наблюдаются в чистом виде, а лишь в составе сложных частиц? Какова связь между кварками и прочими элементарными частицами: электроном, мюоном, нейтрино, и так далее ? Наконец, являются ли сами кварки физическими точками, или у них тоже есть \"потроха\" ?

— Ах, это… — Дебора замолчала, словно и так сказала слишком много, и принялась грызть ногти. Нетер с любопытством взглянула на подругу.

Ответ на каждый такой вопрос становится новой аксиомой физики; добыча этих аксиом требует новых экспериментов, все более дорогих. А гонка вооружений имеет свои пределы: ведь она разоряет всех участников. Кто-то первый не выдержит и сойдет с дистанции; что тогда делать его сопернику ?

Это выяснится в 1990-е годы, когда СССР развалится, а его преемники окажутся банкротами. Постройка новых ускорителей в США сразу прекратится, и физикам придется искать более хитрые (зато более дешевые) пути постижения неисчерпаемой Природы.

— Ты ведь думаешь иначе, не так ли? Ты что-то знаешь, да? Кажется, ты сильно изменилась со времени нашей последней встречи.

К счастью, не все эксперименты дороги и вытекают из запросов какой-то теории. Есть \"затравочные\" эксперименты, которые просты и дешевы, но дают неожиданные результаты и потому становятся источником новых теорий. К концу 1960-х годов немало таких экспериментов накопилось в пренебрегаемой именитыми учеными физике неравновесных систем. Понятно недоверие теоретиков к этим объектам: ведь их поведение почти невозможно прогнозировать, и обычно непонятно, как ими управлять.

Нетер понизила голос. Вокруг двух иностранок сверкали пестрыми одеяниями фиванцы, звенел смех, раздавались возгласы. Пронзительными голосами перекликались женщины, носились голые дети. Со стороны проходившей мимо процессии жрецов доносилось тягучее песнопение. Но Нетер и в разгар дня ощущала подступивший к городу мрак и холод вечной ночи. Дебора коротко рассмеялась, наклонилась к подруге и узким кошачьим язычком лизнула ее в висок.

Например, ячейки Бенара: это шестиугольная сетка, которая сама собою образуется при конвекции в масле, налитом на глубокую, подогреваемую снизу сковороду. Другой пример - циклическая реакция Белоусова, в которой почему-то долго не устанавливается равновесие; вместо этого концентрации веществ-реагентов медленно колеблются с большой амплитудой, подобно маятнику. Третий пример - странный аттрактор Лоренца: он впервые встретился среди решений метеорологических уравнений (что может быть неустойчивее погоды ?), но яснее всего он проявляется в излучении радиогенератора, мощность которого растет.

— Почему ты так боишься любви, Нетер? Да, конечно, говорят, ты когда-нибудь станешь царицей… Так не забудь тогда свою маленькую подружку! Я все расскажу тебе, если пообещаешь не выдавать меня. Так вот, слушай. Каждую ночь меня посещает крылатый Керуб… Ну может быть, не Керуб — у того тело быка, а этот больше похож на пантеру: гибкий, сильный и нежный. Он делает со мной все, что захочет, и я узнаю от него такое… О! Я не могу передать это словами. Это и жутко, и сладко одновременно.

В первых двух примерах из хаоса рождается некий порядок, в третьем случае - наоборот. Но во всех явлениях ПУТЬ от хаоса к порядку или обратно оказывается своеобразным: он допускает математическое описание на языке возможных симметрий! Новая теория кажется дополнением к привычной физике частиц: там нужна классификация всевозможных симметрий в точке, а здесь классификации подвергаются разные пути между данными симметриями. Похоже, что ВСЯ геометрия загадочного пространства симметрий (или представлений групп) приобретает интерес для физиков!

— А как же Нефтали?

Это очень заманчиво: ведь если разобраться в симметриях всевозможных ПЕРЕХОДОВ между частицами, то станет понятно, каким был наш мир ДО появления протонов! А может быть - и кварков ? Или в ту пору, когда кварки были неотличимы от электронов, нейтрино и прочей их родни ?

— Ему же сто лет! Моя дружба с пришельцем ничем не может повредить ему. Почему же ты, Нетер, не хочешь изведать это чувство? В нем нет ничего от нелепых человеческих страстей — ты становишься могущественной и мудрой, ты растворяешься в великой мощи Пта! Это такое наслаждение! В одно и то же мгновение ты чувствуешь, что погибла и что знаешь все тайны мира…

Теоретики Вайнберг, Салам и Глэшоу только что создали красивую теорию \"малого объединения\" электромагнитных и слабых взаимодействий среди элементарных частиц. Их модель ждет проверки на ускорителях нового поколения - и получит подтверждение в 1983 году, с обнаружением W и Z-бозонов. Из этих же опытов физики впервые узнают, сколько в природе разных кварков: шесть штук, не больше!

Очень хочется расширить \"малое\" объединение до \"большого\", включив в него сильные взаимодействия частиц - те, что ответственны за свет Солнца и взрыв водородной бомбы. Наметки такой теории уже готовы. Но увы в ней фигурируют частицы столь большой массы, что нет надежд когда-либо получить их в ускорителе или найти среди космических лучей! А на горизонте маячит \"великое\" объединение всех природных сил, включая гравитацию. То, о чем грезили Ньютон и Эйнштейн, может стать реальностью лет через 20 - если будет где проверить предсказания новых сумасшедших теорий и исправить их, согласно результатам проверки...

— Ты преувеличиваешь, — ответила Нетер. Ей хотелось избежать дружеских объятий этого очаровательного и порочного создания, но теперь она знала: судьба начала прясть свою нить. Охваченная ледяным ужасом, Нетер тщательно подбирала слова:

Напротив - угадать столь сложную теорию с первой попытки невозможно так же, как невозможно попасть в Луну ракетой без коррекции ее скорости во время полета. Таким образом, не рождение, а ВОСПИТАНИЕ новых теорий из начальных хулиганских гипотез становится центральной проблемой теоретической физики 20 века. Оттого все большее внимание физиков привлекают процессы самоорганизации в не очень сложных, но неустойчивых системах вроде замерзающей воды, или масла на горячей сковороде, или колец Сатурна.

Двести лет назад последний великий натурфилософ Европы - Кант предположил, что эти кольца - зародыши будущих спутников планеты, а сами они родились при захвате кометы Сатурном. Тогда никто из физиков не оспорил гипотезу Канта: не было сил проверить ее математическим расчетом или наблюдением в телескоп. Но теперь ситуация переменилась: расчеты на компьютерах доказали возможность захвата кометы планетой, у которой уже есть хоть один спутник. Компьютерный анализ соответствующего уравнения показал: среди решений обязательно встретятся странные аттракторы Лоренца! Хорошо бы взглянуть на кольца Сатурна в упор - с расстояния в сотни (а не сотни миллионов) километров...

— Докажи мне, что ты знаешь тайну… хотя бы одну, и я поверю.

Это тоже возможно в эпоху первых космических путешествий. В 70-е годы американские зонды пришлют на Землю фотографии колец Сатурна - и у физиков дух захватит от фантастически сложного сплетения газово-снежных вихрей. Это будет первый портрет странного аттрактора, изготовленный самой природой и доступный человеческому взору без посредства компьютеров и осциллографов. Если бы такое чудо увидели Гюйгенс и Ньютон в 17 веке - насколько ускорился бы прогресс физической науки!

Дебора пронзительно глянула своими вертикальными, как у кошки, зрачками в ясные глаза Нетер.

Даже в 1969 году очень немногие физики догадываются, что странные аттракторы - это первые математические портреты АТОМОВ ЭВОЛЮЦИИ. Между тем, атомы вещества сделались привычны для ученых еще в начале 19 века, а атомы наследственности (гены) - веком позже. В 1969 году физики знают об атомах вещества практически все - включая форму и строение их ядер, всю их энергетику. Немало известно и об атомах наследственности: в 1953 году Уотсон, Крик и Уилкинс выяснили строение ДНК, через 8 лет был открыт химический алфавит генетики, а в 1968 году индиец Корана изготовил по расшифрованному коду первый ген и внедрил его в ДНК бактерии. Так начинается экспериментальная физика наследственности - наравне с физикой атомов и молекул, которую создали на полтораста лет раньше Лавуазье и Дальтон, Кевендиш и Авогадро. Понят еще один алфавит природы; начинается анализ и синтез соответствующей литературы...

Впрочем, этот процесс идет давным-давно: с тех пор, как Аристотель попытался классифицировать разнообразие животного мира, а его ученик Теофраст описал разнообразие растений. Сто лет назад Пастер начал классифицировать микробов по их химической активности, а Мендель обнаружил первую закономерность в наследовании признаков растений. Прорыв Уотсона и Крика открыл биологам новый путь: детальное изучение генома всех организмов. Это равносильно переходу от изучения памятников архитектуры Египта к чтению иероглифов: в биологии появился свой Шампольон! К тому же, код наследственности оказался значительно проще, чем иероглифы или клинопись...

— Хорошо, — сказала она, — вот хотя бы это… Я знай что этой ночью фараоном станет не Аменофис, сын Амосиса.

Да, проще - но почти всякий ЧИТАТЕЛЬ сложнее той книги, которую он читает! Открытие Шампольона позволило услышать живую речь нескольких сот фараонов, жрецов и писцов. Но создать полноценные образы древних египтян или вавилонян историки еще не умеют - хотя сами являются людьми похожего склада. Каково же биологу, самому не будучи клеткой или рибосомой, вообразить механизм чтения этой клеткой ее внутреннего генома - при текущем производстве необходимых белков или в критическую эпоху клеточного деления ? Ведь геном бактерии состоит из десятков тысяч знаков - а в хромосомах человека их счет идет на миллиарды... Это соответствует объему всех текстов Александрийской библиотеки. Как восстановить по ним деятельность ее читателей, если эти читатели (клетки) устроены и действуют совсем иначе, чем наш разум ?

— Ты хочешь сказать, что они убьют его?

Видимо, надо найти самых простых читателей, предложить им самые простые тексты и посмотреть: как изменится их поведение в результате чтения? Действуя по этой схеме, Томас Морган обнаружил в 1900-е годы линейную структуру генома, не подозревая, что работает он с молекулами полимеров необычайно большой длины. Только через полвека Уотсон и Крик объяснили биологам, что к чему.

Но Моргану, кажется, повезло. Большинство \"эволюционных МОЛЕКУЛ\" не линейные и не плоские, а изображаются сложными фигурами в многомерном пространстве. Даже их \"атомы\" - не точки, а устроены вроде аттрактора Лоренца и потому очень хитро примыкают друг к другу. В земной биосфере не осталось простых объектов такого рода: они были когда-то, но эволюция их уничтожила, как старые черновики. Кто стал бы их хранить в течение миллиардов лет?

— Им это не нужно. Пта бесконечно мудр: они поместят в его тело другую душу. И он будет служить им, Он станет их рабом.

Никто, конечно. Но хранить черновики ВЕКАМИ - это умеют народы. Так, многие современные законы действовали в Древнем Риме - а некоторые были еще в Вавилоне, образуя наследственный код земных цивилизаций. Он явно сложнее, чем молекулярный код в клетках - зато его читатели гораздо проще. Ведь человек - сложнейшая из природных систем; но государство или церковь устроены проще, чем человеческая личность; а народы, создавая державы и церкви, действуют по еще более простым законам - на уровне привычных физикам атомов вещества. После расшифровки строения атома постижение структур и функций народа или цивилизации становится нормальной физической задачей. Когда она будет решена - тогда можно переходить к простейшим живым объектам...

— Другую душу? Ты сошла с ума — у него есть своя душа.

Эту программу впервые предложил в 1915 году Освальд Шпенглер современник Томас Моргана, потрясенный влиянием первой мировой войны на западноевропейское общество. Вызов Шпенглера принял в 1930-е годы Арнольд Тойнби - основатель \"сравнительной анатомии цивилизаций\". В 1969 году британский первопроходец и патриарх завершает свой 60-летний труд в науке. Тем временем у него обнаружился в России достойный коллега и соперник Лев Гумилев.

— Ты думаешь? Ну, может быть, и есть. Но Пта нуждается только в его внешности, в его теле. Я узнала, что они нередко используют такой прием. Я как-то слышала одну фразу… может быть, ты поймешь ее: «С тех пор, как мы узнали, что не способны к мутациям, мы решили жить в другом месте… Цари с крыльями и когтями наводят ужас на людей!»

Тойнби сформировался как ученый раньше, чем открытия Моргана стали общим достоянием. Образцами для молодого Тойнби стали биологи 19 века прежде всего эмбриологи, которые исследуют развитие организма от первой клетки до плодоношения. Сравнивая эволюции десятков земных ойкумен и цивилизаций Античности и Средневековья, Тойнби обнаружил во всех примерах чередование одних и тех же фаз: исходная вспышка, гармонический рост, затем некий кризис, завершаемый имперским равновесием - и, наконец, века упадка активности в рамках универсальной церкви. Тойнби сопоставил эти фазы с развитием растения: это дало ему веру в природную естественность его пионерских конструкций. Но, конечно, Тойнби не мог ничего рассчитать. Все же в вековом историческом процессе обнаружилась некая линейная структура; пришла пора задуматься о динамике развития цивилизаций.

— Это невозможно, — резко сказала Нетер. — Фараон не позволит приблизиться к себе этому зверью. Его хорошо охраняют.

Что искать в первую очередь: двигатель (то есть, источник энергии) или движитель (то есть, рабочее тело) ? Лев Гумилев попробовал то и другое но преуспел лишь во второй задаче, ибо в теоретической физике он был не сведущ. Движителем каждой цивилизации в любой ее фазе является какой-то этнос, и последовательные фазы цивилизации отражают некие \"возрасты\" этноса. Эти возрасты удобно описывать через взаимоотношения людей в этносе. Сначала они подчиняются императиву \"Каждый мне - брат\" и требуют от ближнего таких же предельных усилий, как от самого себя. Затем наступает расслоение по общественным функциям, и императив меняется: \"Все мы - одна семья\" (где есть младшие и старшие). В третьей фазе пробуждается индивидуализм лидеров, навязывающих свой образец последователям: \"Будь таким, как я!\" Наконец, соревнование лидеров затухает, их уцелевшие последователи подчиняются минимальному требованию: \"Будь, как все!\"

В 1960-е годы это описание попало в руки физикам, и те навострили уши: похоже, что автор описал систему из частиц с переменной симметрией! Первую из четырех гумилевских фаз физик именует \"бозонным газом\", вторую \"бозонной жидкостью\", третью - \"фермионным газом\", а четвертую \"фермионно-бозонным кристаллом\". Все эти понятия имеют хорошо известные физикам образцы в природе: от светового луча до протона или капли жидкого гелия. Но ни один из таких образцов не переходит в другой под действием внешних или внутренних сил - видимо, потому, что все они энергетически замкнуты. Напротив - этнос взаимодействует со внешней средой; его можно рассматривать, как особую тепловую машину с переменной структурой. Историки давно изучают законы эволюции таких машин - значит, историческая наука есть вводная глава теоретической физики социума!

— Да. Только не этой ночью. Ты же знаешь древний обычай: Ночь Одиночества. Юный наследник Египта должен провести последнюю ночь перед коронацией в храме Аммона. Один. На пороге храма его встретит жрец с кубком, в котором вино смешано с мирром. Жрец давно служит Пта, и в вино будет подмешана смесь трав. Аменофис заснет, и тогда Великий и Таинственный придет, чтобы завладеть этой пустой оболочкой, этим незанятым телом…

Нетер еще сдерживалась, но ее ногти вонзились в ладони, и она почти с облегчением ощущала человеческую теплоту своей крови. Она спросила низким мягким голосом:

Аналогично, биологию можно считать физикой всех живых систем от ДНК до клетки, от растения до биосферы. О такой связи догадывался еще Аристотель - но до середины 20 века ни история или биология, ни физика не имели понятийных языков, между которыми можно построить эквивалентный двусторонний словарь, вроде англо-русского. И вот, с приходом историков Тойнби и Гумилева, физиков Гелл-Манна и Салама наметилась возможность взаимопонимания этих двух наук; грех ее не использовать! Читая рассуждения Тойнби о развитии цивилизаций, физик может строить оригинальные гипотезы о рождении протонов в ходе Большого Взрыва Вселенной. Историк же впервые получает средства для расчета качественных характеристик своих идеальных объектов. Почему четыре фазы этногенеза, выделенные Гумилевым, длятся почти одинаковые сроки у римлян и монголов, у англичан и русских ? Как рассчитать возможный эффект столкновения двух этносов в разных фазах - например, успешного завоевания Англии нормандцами в 11 веке, или неудачной интервенции арабов во Францию в 8 веке ? Можно ли строго доказать неизбежность поражения Англии в Столетней войне, а Германии - в мировых войнах 20 века ? Наконец, можно ли предсказать исход военно-политического противостояния США и СССР, исходя из положения дел в 1969 году - и можно ли рассчитать срок завершения этой дуэли ?

— А ты не думаешь, что это будет гнусным предательством? Я не говорю об Аменофисе. Но Египет? Он достоин другого царя.

Как нам известно теперь, до конца 20 века ни физики, ни историки не сумели продвинуть свой наметившийся симбиоз до успешного решения таких глобальных задач. Но попытки этого рода были, и кое-кто из правителей испугался. Что, если некий хитрец выведет из модели Гумилева неизбежность краха социалистической экономики в СССР ? Или если кто-то докажет бесплодие \"интернациональной\" политики большевиков ? После арабо-израильской войны 1967 года и советской интервенции в Чехословакии в следующем году, на фоне резкого охлаждения отношений между СССР и Китаем, такие прогнозы могут спровоцировать революцию в СССР! Сообразив это, российские партократы запретили дальнейшую публикацию книг Гумилева и перевод книг Тойнби на русский язык. На воре шапка горит - а если вор обокрал целый народ, по в пожаре запросто сгорают человеческие жизни...

— О, этот будет величайший из царей! — Дебора опустила окрашенные хной ресницы со сладострастным и одновременно виноватым видом. — И потом… что мы знаем о богах? Может быть, это уже случалось раньше? Ведь сколько принцев, пустых, как погремушки, становились фараонами, полными мудрости. А вдруг испытание в храме и заключается именно в подобном обмене? Мой возлюбленный станет царем Египта! Но не говори этого Нефтали. И этой ночью, этой ночью…

Нетер сошла с городской стены, но дальше не смогла сделать ни шага. «Словно в кошмарном сне, — думала она, — когда хочешь бежать, кричать — и каменеешь в оцепенении на месте, и крик замирает на губах…»

Показательно, что жертвами репрессий оказались не столько физики, сколько \"лирики\". Пока физик Андрей Сахаров изобретал водородную бомбу, математик Игорь Шафаревич развивал теорию Галуа, а палеонтолог Иван Ефремов изучал гобийских динозавров - никто из правителей СССР не имел возражений. Но как только Сахаров написал \"Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и свободе\"; как только Шафаревич создал трактат о вековом развитии социалистической идеи; как только Ефремов описал в романе \"Час быка\" деградацию и крах социалистической империи - все трое стали объектом неумолимых репрессий. Ибо последним и величайшим официальным пророком социализма был Ленин; новых пророков у нас быть не может, потому что нам их не нужно!

Облако красной пыли заволокло горизонт. Взревели трубы. Столпившиеся на крепостных стенах жители Фив били в цимбалы; вниз дождем сыпались лепестки роз и лотоса. Жрецы размахивали кадилами. Что-то кричала Дебора, протягивая к подруге тонкие руки. Как это нередко случалось с ней в минуты сильных потрясений, Нетер старалась изо всех сил удержаться на узком гребне настоящего, чтобы не сорваться с головокружительной высоты в разверзшиеся перед нею бездонные пропасти — в будущее или прошлое. Она уже бежала… Она должна была помочь, предупредить… Она пыталась приглушить свои мысли — ведь в этой толпе находилось столько существ способных читать в чужом сознании. Они наверняка уже услышали Дебору…

Таково отношение политиков 20 века к той \"большой\" науке, современниками которой их сделал случай и на плодах которой они пытаются паразитировать так же, как уже двести лет паразитируют на плодах технической революции. Но почему-то научная сфера не поддается такой эксплуатации, как техносфера... Видимо, дело в том, что развитие техносферы производит только АЛГОРИТМЫ РЕШЕНИЯ новых задач - а наука столь же интенсивно СТАВИТ новые задачи. Этот процесс неизбежно и регулярно порождает новые ценности и аксиомы в мозгу ученого - как доказал Курт Гедель в 1931 году, когда итальянец Бенито Муссолини, грузин Иосиф Джугашвили и австриец Алоис Шикльгрубер пытались силой присвоить монополию на изобретение ценностей и аксиом для целых народов; в перспективе - для всего человечества!

Задыхаясь, Нетер была вынуждена остановиться — дорога перед ней была перекрыта.

Крупнейшие ученые Земли - удачливые творцы квантовой механики, релятивистской космологии и молекулярной биологии - прозевали тогда этот факт, и тяжко поплатились за свое упущение. Прошло тридцать лет но кажется, что политический урок не пошел впрок ученым мужам. Вот, Сахаров превращается из физика в политика; но какой же это наивный политик! Понятно, что администраторы из сталинского котла превосходят его в цинизме и подлости - то есть, в способности быстро отречься от одной веры и принять другую. Труднее понять, почему Сахаров не превосходит партократов в способности ИЗОБРЕСТИ новую веру, не находит способов убедить большинство соотечественников в своей правоте...

Голубые туники жрецов и их развевающиеся накидки не позволяли ничего увидеть. Она заплакала от отчаяния. Внезапно охвативший ее гипнотический туман рассеялся, состояние нерешительности, опустошенности, в которое она была погружена с самого утра, прошло. Она с решимостью отчаяния поняла, что должна немедленно увидеть Аменофиса — иначе…

Его тексты читают, слушают их по западному радио, обсуждают в домашней обстановке - и сочувственно удивляются: умный ведь человек, пока физик! А не понимает, что политику делают не разумными призывами - только танками и самой примитивной агитацией. И политик-новатор лишь тогда имеет успех, когда жизненный уровень основной массы народа заметно падает; а в таких условиях побеждают политики-экстремисты. Так одержали свои победы Ленин и Муссолини, Сталин и Гитлер, Мао Цзе-дун... Может ли победить политик-демократ, даже будучи безукоризненно честным человеком и имея высшее научное образование ?

Ее маленькие кулачки отважно забарабанили по спине огромного лидянина, который оглянулся с широкой улыбкой.

Через двадцать лет Сахаров получит экспериментальный ответ на этот вопрос. Нет, честный ученый или правитель может лишь ЗАПУСТИТЬ новый политический процесс, заслужив посмертную репутацию святого или праведника. Сам процесс сразу становится не прогнозируемым (даже с помощью лучших компьютеров) и не управляемым (ибо он разрушает любые управляющие структуры). В новом социальном хаосе каждый лидер действует подобно аттрактору Лоренца: он притягивает к себе искателей высшей правды, быстро изменяет их понятийный арсенал - и выталкивает наружу с измененной системой ценностей.

— Такая малышка — и на тебе, какая сердитая! Что ты хочешь, дочь Изиды?

Любой биолог-эволюционист охотно отдал бы жизнь за возможность наблюдать в эксперименте подобный \"генетический разбой\", порождающий новые виды и высшие таксоны в живой природе. Историку или политику этот опыт дан в ощущениях - но не дано теоретическое понимание возникающих при этом структур. Как взаимодействуют человекоподобные аттракторы Лоренца ? В какие текучие структуры они складываются, и как вокруг эфемерных человеческих сообществ кристаллизуются устойчивые учреждения и законы ?

— Я должна видеть фараона!

Никто из ученых 20 века не может понять это великое природное действо в одиночку. Ибо физик-теоретик Сахаров не читал трудов историков-теоретиков Тойнби и Гумилева, а эти герои никогда не учились физике. И все они не сведущи в математике 1960-х годов, которая, кажется, дает ключ (вернее - набор ключей) к объединению стихийного опыта политической самоорганизации со строгими принципами физической науки.

— Оэ! Вы все тут посходили с ума из-за него! Ладно, забирайся сюда.

Лидянин оказался музыкантом; он помог ей взобраться на свою арфу в футляре из сандалового дерева, и Нетер застыла, словно статуэтка Ники. Как раз вовремя; с грохотом раскрылись бронзовые ворота, и в обликах благовоний, грохочущая, сверкающая, словно варварская игрушка, тяжкая, словно пифон в тысячу колец, армия Мизрдама вошла в Фивы.

Вернемся к московскому математическому конгрессу 1966 года, и вспомним еще двоих тогдашних лауреатов Филдсовской премии: американца Стефана Смейла и арабо-англичанина Майкла Атья. Американец был награжден за две теоремы о строении и поведении гладких многообразий - объектов, заменивших в математике 20 века старые добрые гладкие функции и еще более старые числа. Согласно первой теореме Смейла, каждое многообразие склеивается по несложным законам из клеток - дисков разных размерностей, число которых - минимальное, совместимое с глобальной геометрией многообразия. Вторая теорема утверждает, что всякое согласованное движение ансамбля векторов, касательных к многообразию, продолжается до движения всего многообразия. В простейшем случае (когда многообразие есть точка) этот факт знал еще Ньютон. Но что точку можно заменить сколь угодно сложным многообразием, и что совокупность всех многообразий образует алгебраический мир, во многом похожий на привычный мир чисел - это выяснилось только в середине 20 века.

Майкл Атья создал К-теорию, полностью описывающую ансамбль векторов, касательных к многообразию (так называемый касательный пучок). Вскоре математики заметят, что странные аттракторы можно рассматривать как клетки разных размерностей, составляющие вместе некое многообразие; затем станет ясно, что ранг аттрактора пропорционален количеству изменений, которые претерпевает физическая система при проходе через кризис, описываемый этим аттрактором. Одним словом - намечается новая арифметика (вернее, очень хитрая алгебра), которая изображает и исчисляет любые качественные изменения в неравновесных системах, подверженных развитию.

Впереди бежали поджарые гонцы в кожаных передниках; за ними тяжелой поступью двигалась масса ионийских наемников, панцири которых сверкали на солнце. Гарцевали на своих лошадях нумидийцы, черные ливийцы вели на поводу свирепых леопардов.

Тут вновь проявилась давно уже отмеченная пользователями \"непостижимая эффективность математики\". Стоит физикам (или биологам, или историкам) ощутить нужду в новом математическом аппарате для описания объектов своей науки - и, как правило, выясняется, что математики уже создали подходящий аппарат для каких-то своих целей, или просто следуя инерции развития своей науки. как будто развитие математики моделирует (и опережает) прогресс всей науки - и происходит это само собою, независимо от целей творцов или заказчиков их продукции. Только определять новые физические понятия и открывать соответствующие аксиомы по природным подсказкам физики вынуждены сами...

На колеснице, влекомой четырьмя белоснежными жеребцами, возвышалась неподвижная золотая статуя. Изумрудная змея — царский урей — извивалась на ее лбу; темное величественное лицо было открыто. Сходство между фараоном и атлантами было поразительно. Когда фараон Египта проезжал меж рядами музыкантов, он поднял глаза. Сквозь густую сеть ресниц на Нетер взглянули два ночных озёра: у Аменофиса I не было души.

Но почти так же развитие физики моделирует и опережает эволюцию человечества, или биосферы! В первой половине 20 века физическая наука, кажестя, научилась моделировать и прогнозировать все, что допускает прогнозы на основе моделей. Теперь она медленно и робко учится управлять тем, что доступно управлению на основе моделей. За пределами модельного мира остается выбор ЦЕЛЕЙ человеческих коллективов и синтез тех ЦЕННОСТЕЙ, на основе которых люди или народы делают такой выбор в сомнительных случаях. Этими делами должна бы ведать научная социология или психология - да только обе они задержались в детском саду, и самозванцы-политики стараются не выпускать их оттуда во взрослый физико-математический мир. Там их ждут женихи с калымом из красивых и многообещающих теорий - но успеет ли состояться свадьба, прежде чем не сведущее в своей коллективной \"физиологии\" человечество уничтожит само себя ?

* * *

Да интересуется ли хоть кто-нибудь из ученых мужей в 60-е годы тем ураганным синтезом и распадом новых ценностей, который столь характерен для науки 20 века ? Этим занимаются многие активисты - но в основном ВНЕ науки, в сфере научной фантастики. Не зря ее прозвали \"сказкой 20 века\": в старину сказки составляли переменную часть мифологии, а теперь фантастика (и только она!) обогащает человеческий разум анализом того, как ЕЩЕ мог бы выглядеть наш мир - кроме единственного портрета, данного нам в ощущениях. Так фантастика вовлекает многие миллионы своих читателей в осмысление того, что делают (а чего - не делают, но могли бы делать) тысячи ученых и политиков 20 века. Так великий клуб фантастов становится аналогом палаты общин при аристократической республике ученых или при монархии политиков. Чем активнее работает этот стихийный парламент в данной стране, тем выше ее место в лестнице мирового прогресса социального или научного, все равно.

Стоит сравнить поголовье писателей-фантастов в США и в СССР в 1960-е годы, и грядущий исход гонки вооружений между этими державами становится предсказуем (хотя мало кто из политиков поверил бы такому прогнозу!) Ведь парламентская система гораздо эффективнее мобилизует силы и ресурсы народа на достижение общих целей: в классической политике эта аксиома известна со времен Мазарини и Кромвеля. Но в научной политике 20 века все старые истины приходится открывать заново, дорогой ценой - хотя именно на этом фронте решается вопрос о выживании человеческой цивилизации.

В 2500 году Хьюго Пэйдж, первый путешественник во времени, пожал множество рук и вошел в кабину, оставив профессора Рецки отбиваться от толпы журналистов. Он никак не мог понять, почему люди придавали этому эксперименту такое значение. Пэйдж не особенно любил это время, где из-за перелетов с околосветовой скоростью у него не осталось ни одного близкого человека.

Увы, лишь небольшая доля ученых готова профессионально участвовать в новом виде парламентаризма, сочиняя научно-популярную или научно-фантастическую литературу. Но какие это имена! Биохимик Айзек Азимов и врач Станислав Лем; палеонтолог Иван Ефремов и астрофизик Фред Хойл; филологи Джон Толкин и Аркадий Стругацкий; историки Игорь Можейко и Арнольд Тойнби. Да, 80-летний сэр Арнольд опубликовал в 1969 году весьма ученую книгу - \"Некоторые проблемы греческой истории\" - и включил в нее два подробных сценария альтернативного хода мировой истории: если бы Александр Македонский погиб в юности, или если бы он дожил до 70 лет. Невозможно вычислить вероятности таких альтернатив; но ясно, что без их учета наше понимание греческой истории остается неполным и убогим. Столь же убого наше понимание русской революции 1917 года или Второй мировой войны без анализа их альтернативных исходов - со всеми предвидимыми последствиями, на десятилетия или на века вперед.

Он надел шлем и посмотрел на профессора и археолога. До его слуха долетели обрывки беседы. О чем там они говорят?.. Понятно, очередная версия: для того, чтобы перемещаться во времени, атланты оставляли в разных эпохах «носителей» — пустые личности. Только так можно объяснить появление изолированных друг от друга во времени гениев — да Винчи, Паскаль, Эйнштейн…

Но разумно ли требовать или просить такой огромной работы от ученого сообщества ? Могут ли плоды этой работы войти в фонд мировой культуры, стать достоянием миллионов людей - наравне со школьной физикой или математикой ? Да, могут - и с великой пользой для человечества, если новый стиль многовариантного изучения самоорганизующихся систем проникнет в школьное образование. В России такой опыт стихийно начался еще в 1930-е годы правда, только в области математики, где самый лютый цензор не разглядит крамолу в увлекательной олимпиадной задаче. Но важен познавательный итог: привыкнув задавать неожиданные вопросы в математике и научившись самостоятельно находить на них ответы, школяры автоматически переносят эту тактику на все прочие науки и на общественную жизнь.

Cтандартные школы, с дрессированными учителями и унылой зубрежкой неинтересных сведений, не вмещают новую любознательную молодежь. С 1961 года лучшие математики и физики России, герои атомной и космической программы Андрей Колмогоров и Израиль Гельфанд, Петр Капица и Яков Зельдович, Алексей Ляпунов и Исаак Кикоин, братья Ягломы и Николай Константинов - создают созвездие замечательных физматшкол. В них, как в средневековых монастырях, созревают первые люди новой эпохи - эры парламентской и общечеловеческой науки, не разделенной на удельные княжества физиков или историков, биологов или математиков и не отгороженной от борьбы человечества за выживание и счастье в новом, быстро меняющемся мире.

В фальшивом дневном свете неоновых дамп лицо археолога казалось голубоватым. Хьюго бросил взгляд на часы и нажал селеновую рукоятку.

Блажен, кто вложил свой труд в рождение нового мира, не ожидая скорых гонораров! И как жаль, что бюрократическая система СССР не позволяет блестящим российским гуманитариям разделить вольный труд пестования первых ростков новой нации и новой цивилизации с математиками и физиками, заслужившими благосклонность правителей созданием чудовищного оружия...

И мир вокруг него стал другим.

Истинная борьба за выживание и процветание каждого общественного строя протекает теперь в научных лабораториях и в школьных классах; вольный цех писателей-фантастов связывает эти питомники новых концепций и новых людей с инертной сферой материального производства. В 1960 году статистика отметила знаменательный рубеж: в самой развитой промышленной державе Земли США - доля промышленных рабочих в общей массе тружеников прошла пик в 60 процентов и начала уменьшаться. Отныне главным фактором в развитии человечества становится интеллектуальный труд. Будущее принадлежит тому обществу, которое обеспечит его наивысшую производительность, наилучшую организацию и самую полную мотивированность мастеров - с тем, чтобы они, увлеченные творчеством в созидательной сфере, не отвлекались на разрушительную активность.

Огромная белая луна висела над пустыней. Пэйдж не помнил, как выбрался из кабины, как оказался среди красных песчаных дюн, призрачно мерцающих в лунном свете. Это было похоже на Большой Сырт на Марсе. Пэйдж немного приподнял стекло шлема, и сухой, насыщенный кислородом воздух обжег щеки. Между металлическими лампами кабины из-под камней пробивался маленький кристально чистый ручеек — вода показалась ему тяжелой, насыщенной минеральными солями.

Ясно, что более всего такое обучение необходимо правителям и прочим политикам. Но как убедить или принудить их учиться всю жизнь, если они (как правило) выросли в примитивных школах и впитали отвращение к учебному труду из-под палки ? Видимо, рецепт тут один: надо дать ВСЕМУ населению опыт и навык увлекательного непрерывного образования, перемежающегося естественными экзаменами. Горький юморист 60-х годов Станислав Ежи Лец не случайно заметил: \"Элитарность - прекрасная вещь. Как бы сделать ее общим достоянием ?\" Увы - даже самоуверенная американская демократия не может похвастаться высокой образованностью большинства своих сенаторов и губернаторов - а значит, и президентов. Что же говорить о правителях коммунистического мира ? Даже в Китае 20-вековый опыт экзаменационного отбора чиновников по системе Конфуция и У-ди кажется, забыт - после всего 20 лет правления хитрого и беспринципного крестьянина Мао...

На мгновение путешественник ужаснулся: все пропало! Рецки ошибся и отправил его в непредсказуемое будущее, на мертвую Землю — эта пустыня была, очевидно, дном океана, пересохшего в незапамятные времена, а струйка воды с привкусом пепла последней на Земле… Изменившийся рисунок созвездий, необычная прозрачность атмосферы подтверждали это страшное предположение; звезды казались огромными, а Полярная звезда сместилась в сторону, словно земная ось несколько выпрямилась. Сможет ли Рецки отыскать его здесь? На испепеленных или обледеневших планетах, где ему когда-то приходилось бывать, с ним все же был его корабль, но здесь он оказался один.

Самый кричащий пример политической дури в 1969 году - это, конечно, гражданская война во Вьетнаме, в которую охотно вмешались правители США, СССР и Китая. Каждый из них воображает вьетнамцев как бы упрощенными подобиями своих подданных или избирателей, которых нужно только научить себя вести в цивилизованном обществе. Чему следует для этого научиться самим цивилизаторам - этот вопрос не обсуждается в верхах Москвы, Вашингтона или Пекина, как самоочевидный (то есть, очевидный для себя самого, и больше ни для кого). И как будто московские и пекинские правители позавидовали вашингтонской дури, стремясь повторить и превзойти ее! Мао, по примеру Сталина, уже развязал \"культурную революцию\" (то есть, гражданскую войну) в своей стране; новые кремлевские мечтатели решили сперва отрепетировать этот процесс в братской Чехословакии... Несомненно, разумные инопланетяне, наблюдая этот вид массового безумия на Земле, уже сделали свой прогноз: цивилизация полуобразованных технократов неизлечимо больна и скоро уничтожит себя. Вмешательство ИЗВНЕ бесполезно!

В этот момент дикий, выворачивающий душу рев, похожий на сирену, швырнул его за дюну. Стиснув в руке разрядник, спущенный с предохранителя (хотя это оружие и казалось ему совершенно бесполезным), Пэйдж увидел на фоне белого диска луны силуэт фантастического чудовища. Его серебристая шерсть блестела в лунном свете, становясь темно-синей в тени. Существо, размером с автокран, с высоким горбом на спине, покачивалось на длинных и гибких ногах, вытянув подвижную Шею; все это заставило Пэйджа содрогнуться. После некоторых неуверенных шагов чудовище совершенно по-человечески подогнуло ноги и рухнуло на песок. Космонавт услышал слабый крик, в котором сквозило отчаяние.

Видимо, так оно и есть. Но смириться с этим выводом, наблюдая человечество 20 века ИЗНУТРИ - очень не хочется! Возможно, что близкая судьба рода людского в самом деле не предсказуема и не управляема даже с малой надежностью. Тем не менее, испробовать то или другое стоит; ученые люди пробуют то и другое одновременно. Члены \"римского клуба\" стараются рассчитать вероятные сроки истощения самых насущных видов земного сырья: олова и нефти, морской рыбы и тропических лесов. Публикация этих данных служит вызовом для двух групп активистов: инженеров-технологов и гражданских идеологов.

Из мрака возникла фигурка с развевающейся за плечами длинной голубой вуалью. На мгновение Пэйдж увидел запрокинутое лицо — матовость жемчуга, белизна цветущей вишни, мерцающий сумрак бездны, ресницы с блестками слез, детские губы.

Деятели первого рода изобретают новые технологии производства, необходимых человеку средств и изделий, будучи уверены: растущая цена дефицитных ресурсов очень скоро сделает их \"дикие\" проекты рентабельными. Активисты второго рода экспериментируют, синтезируя новые ценности и предлагая их растерянной толпе обывателей в виде простейших лозунгов: \"Спасем китов - и сами останемся живы!\", или \"Очистим Великие озера это важнее полета на Марс!\"

Девочка бежала, словно слепая, — для Хьюго она была девочкой, — и путешественник последовал за ней. Это было первое встреченное им разумное существо, и, черт возьми, он нашел его очаровательным. Он попытался уловить ее мысли — его захватил поток беспорядочных образов: похоже, сверхчувственные способности приобрели здесь необычайную остроту. Девочка очень устала после долгого ночного путешествия; она чем-то напугана, но полна решимости сделать что-то важное. А этот проклятый верблюд отказывается идти дальше! Верблюд?.. Вот так чудовище!.. Пэйдж приблизился к ней и хотел заговорить, но вспомнил, что его нельзя ни увидеть, ни услышать. Но незнакомка, словно в ответ на не заданный вопрос, с удивительной силой сконцентрировала свои мысли на страшной, пришедшей откуда-то извне опасности, живой и безжалостной угрозе, порожденной чужим миром.

В СССР подобные лозунги звучат иначе: \"Убрать из уголовного кодекса политические статьи!\", \"Отменить прописку в столичных городах!\", \"Выдать паспорта колхозникам!\" Но суть дела в обеих ойкуменах одна: научная фантастика вышла на улицы городов! Приучив обывателя читать фантастические романы и верить (хоть ненадолго) в возможность описываемых там событий, читателю теперь предлагают самому стать героем фантастического действа. М ногие соглашаются на это - даже под риском вероятных репрессий со стороны правительства. Уж очень скучна и неприятна та разновидность фантастики, которой пичкают своих подданных или избирателей официальные пропагандисты будь то в Праге или в Токио, в Париже или в Москве...

И все же в бушующем потоке ее мыслей ему удалось разобрать два постоянных образа: первый был картиной оазиса с полукруглым зданием из огромных глыб черного мрамора и яшмы. Курс подготовки позволил Пэйджу узнать одно из древнейших святилищ Земли — храм бога Аммона-Ра, где состоялось посвящение многих древних властителей, в том числе Александра Великого.

Значит, Пэйдж все же на Земле, но в каких невообразимо далеких глубинах прошлого?

Таким причудливым путем - через \"народный театр\" фантастических политических лозунгов - многие научные идеи становятся в 1960-е годы материальной силой. Именно так удалось прекратить все ядерные взрывы, кроме подземных; к этому советско-американскому договору 1963 года не присоединились только Китай и Франция, где научная фантастика прозябает, не достигнув большой популярности. Аналогично прошла массовая раздача независимости африканским колониям: и тут отстали только Португалия и ЮАР, где нет ни одного известного фантаста (писателя или политика).

Второй образ был связан с человеком. Или похожим на него существом. Пэйджу никак не удавалось разглядеть его черты — лишь блеск панциря, удивительно напоминавшего, как отстранение подумал пилот, космический скафандр. Человеку угрожала опасность более страшная, чем смерть. Пэйдж попытался выяснить природу этой опасности, но не сумел. Несомненно, произошел какой-то сдвиг между волной мысленного излучения девочки и его восприятием: перед его мысленным взором простиралась бесконечная пустыня, над которой возвышался силуэт сфинкса из Гизы.

Правда, крупнейший российский фантаст - Никита Хрущев - уже истощил терпение своих кремлевских читателей, и отправлен на дачу - выращивать реальные помидоры. В Кремле его сменил добродушный второгодник Леонид Брежнев; но в недалеком от Москвы Ставрополье Михаил Горбачев уже справил свой 38-й день рождения и с интересом присматривается к играм кремлевских мечтателей. Его друг - Анатолий Лукьянов - взахлеб читает книги Льва Гумилева и примеривается: как бы воплотить ЭТУ фантастику в политическую жизнь России 20 века ?

Словно потеряв над ежу передать более отчетливый образ, беглянка резко остановилась, заломив в отчаянии руки. Внезапно тяжелый толчок потряс почву. Вокруг по-прежнему ничего не было видно — только танцующие песчаные смерчи, словно столбы фимиама, насколько хватало глаз, заполняли пространство. В течение нескольких секунд среди них мелькал силуэт несущегося вихрем белого верблюда с прижатыми к голове ушами и вытянутой почти параллельно земле трепещущей шеей; почти тут же он скрылся среди песчаных смерчей.

Другие россияне испытывают сходные чувства, читая тексты Андрея Сахарова или Александра Солженицына. \"Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!\" - этот давний революционный лозунг приобрел в 1969 году новый смысл, не утратив буквальной справедливости. Теперь речь идет об ОДНОВРЕМЕННОМ претворении в быль МНОГИХ разных сказок - кому какая понравится, с неизбежной конкуренцией вдохновенных творцов и последующим симбиозом самых стойких из них.

И тогда появились львы.

Прогнозировать этот хаотический процесс так же безнадежно, как допрашивать хорошего писателя о судьбах героев его незаконченного романа. Управлять этими судьбами можно только изнутри романа - через разум и чувства автора. Но интересно проследить и оценить тот путь, который привел человечество из реального Средневековья в 15 веке - в фантастический 20 век.

Из глубокой расселины, там, где кончалось плато, донеслось рычание. Громовой рев прокатился над землей, тут же раздробившись на отдельные струи завывания и хрипа. Клокочущий вихрь возник среди дюн — туча песка, когтей и блеска молний, испепеляющее дыхание горна. Девочка упала, и, прежде чем Пэйдж успел шевельнуться, вулкан обрушился на них.

Сперва Кеплер и Ньютон изобрели научную картину мира, соединив три никогда прежде не сочетавшиеся техники: математических расчетов, физических экспериментов и богословских рассуждений. Потом Уатт и Робеспьер показали на опыте, как можно изменять реальный мир, приближая его к научной модели. Для этого достаточно использовать одну из природных и одну из общественных сил: например, тепловую энергию Солнца, накопленную в каменном угле, и алчность промышленников-капиталистов.

Десятки, сотни, тысячи рыжих смерчей. Сотни, тысячи длинных ревущих языков пламени: вырубленные из гранита морды, спутанные гривы; а когда они оказались совсем рядом, — зрачки из кипящего золота. Их было гораздо больше, чем нужно для того, чтобы смести, растерзать два жалких человеческих тела. Пэйдж инстинктивно упал на одно колено, обхватив руками тоненькую талию девочки, которая прижалась к его скафандру. Неужели она его видит?.. Он даже не успел выхватить разрядник. Может ли он погибнуть, находясь в межвременной плоскости? Рецки говорил, что… Он закрыл глаза.

Веком позже Жюль Верн и Герберт Уэллс вовлекли миллионы обывателей в то ремесло, которое прежде было уделом лишь сотен ученых: серийное изобретение новых научных или околонаучных картин мира, навеянных буднями научного либо социального прогресса. В это же время Ленин показал, как выглядит на деле одновременное воплощение нескольких альтернативных научно-социальных фантазий. Но многие современники Ленина (в их числе Уэллс) сочли российский эксперимент единичным отклонением от природного хода вещей - как бы случайным завихрением в мощном и величавом течении земной цивилизации.

Минуту спустя он был все еще жив. Живой ураган пронесся мимо. Девушка в его объятиях оставалась настороженной и неподвижной. Хьюго открыл глаза и успел увидеть, как темная масса хищников исчезает на горизонте. Несколько львов, отставших от стаи, неслись огромными прыжками, стремясь как можно скорее удалиться от того места, где таилось Неведомое. Верблюд тоже исчез, и земля успокоилась серией постепенно затухающих сейсмических толчков.

Полвека спустя эта аналогия оказалась умнее своих открывателей. Негаснущий факел научно-технической революции сделал поток событий всемирной истории из ламинарного - турбулентным, так что аналоги ленинского или гитлеровского эксперимента происходят повсеместно: на Кубе и в Камбодже, в Ливии и Уганде. Плыть в этом бурном потоке необычайно интересно и столь же рискованно, причем образование пловца заметно повышает как интерес к плаванию, так и сознание риска. Но выпрыгнуть из потока невозможно; тем более невозможно его остановить или успокоить, пока он не придет в равновесие с внешней средой. Так мы и плывем: один - повинуясь своему рассудку, другой - по воле внешней стихии, а третий - чередуя эти формы поведения по тем или иным правилам.

Животные чувствуют «инобытие», вспомнил Пэйдж. Он вдруг увидел бесконечно далекие от этого взбесившегося мира привычные образы — его пес, сделавший стойку перед пустотой; домашний кот, ощетинившийся в ночной тьме. Для них темнота была живой… Но девушка, прильнувшая к нему в поисках защиты? Она подняла голову, и наконец Пэйдж ясно увидел ее. У него закружилась голова: во времена Пэйджа жили блестящие, цивилизованные и жесткие женщины, но никогда еще он не встречал девушку, которую хотелось сравнить с лотосом.

— Господин, — прошептала она, — я должна идти. Начинается испытание, когда каждый должен быть один. Вы знаете, Пта…

Научные расчеты подсказывают, что нынешний турбулентный режим исторического процесса, стартовав в начале 20 века и набрав полную мощность к его концу, неизбежно оборвется в течение 21 века, сменившись новым ламинарным течением той или иной комфортности для пловцов той эпохи. Поэтому оценки событий и процессов земной истории, какими они были в 1969 году, неизбежно и резко меняются при изменении расстояния от объекта до наблюдателя хотя бы на срок одного поколения - например, с 30 до 60 лет. Сознавая это обстоятельство, автор завершает свой обзор французской поговоркой: Qui vivra, verra! Кто доживет - тот и увидит...

Сергей Смирнов

Может быть, она молилась, обращаясь к какому-то неведомому божеству? Но девушка оборвала фразу, поднялась и бросилась вперед. Вновь над пустыней пронеслись тени. Колесница со сверкающими осями, на которой два человека обменивались скупыми мыслями: Пэйдж снова увидел оазис с параллельными тенями пальм на песке и храм с колоннами из яшмы. Ездоки знали, что в храме находился человек — без сомнения, именно тот, к кому стремилась девушка.

После некоторого усилия путешественник во времени разглядел через пески и туманы величественный силуэт, странно знакомое темное прекрасное лицо, над ним — венец с изумрудами.

«Царь, — подумал Хьюго. — Фараон. Вероятно, у них назначено свидание. Она высоко метит, эта маленькая незнакомка». С непонятным раздражением Хьюго стер картинку оазиса.

Оставшись один, он еще раз подумал о преимуществах существования между двумя реальностями — он мог передвигаться, словно паря над дюнами. Достаточно было представить расселину, как он тут же оказался на краю плато. Снизу веяло свежестью, там, видимо, протекал ручей. Откуда-то появился лев-одиночка, заворчал, насторожил уши и в недоумении отпрыгнул в сторону, когда Пэйдж спокойно двинулся к нему. Огромный хищник шарахнулся прочь, пригнув голову к земле, словно побитый пес. Пэйдж мысленно преградил ему путь, заставил забиться в расселину. Значит, звери подчинялись ему…

В тот же миг у него возникло чувство неясной опасности. В сознание пыталась проникнуть чужая воля — мощная, подавляющая все мысли, ощущения, образы. Хьюго едва успел поставить барьер, напрягая всю силу своего разума, и упрямо шагнул вперед, через пространство, отделявшее его от врага. Давление росло, атака становилась все яростнее, и он понял, что имел дело с приемами нападения древней хищной расы, развившей в себе способность поглощать чужой разум. Обрушившиеся на него мысленные волны были столь мощными, что на сетчатке глаз, без всякого его желания, появился образ атакующего противника.

Разинув пасть, на него мчался сфинкс.

«Почему бы и нет? — подумал Хьюго. — Среди исторических памятников Земли сохранилось множество изображений этих существ. Межпланетный фольклор тоже переполнен жуткими легендами. Несомненно, люди когда-то и где-то встречались со всем этим зверьем: царями-быками, гарпиями и горгонами… Почему же не может существовать живой сфинкс, парящий в ночи?»

Пэйдж шатался; психическая атака была столь сильна, что он чувствовал физическую боль. В глазах клубился красный туман.

«Словно боксер в нокдауне», — подумал он, пытаясь восстановить защитный экран. Неожиданно атакующая волна схлынула, и он перевел дыхание, пытаясь разобраться в образах, сохраненных сознанием.

Преобладали ощущения чего-то мрачного, огромного, вызванные представлением об иррациональной вселенной с черной бесконечностью пространства, с ледяными или раскаленными планетами, вращающимися вокруг гигантских звезд, которых человечество еще не достигло, — Сириус, Альтаир, Альдебаран… Может быть, оттуда и прибыло на Землю это хищное чудовище? Характер излучения мысли соответствовал образу мира катастроф, боли и битв.

Пэйдж был уверен, что вторгся в память чудовища. Пта — произнесла девушка. Пта… Под именем Сокарис он уже царствовал в Мемфисе — или это был один из его предков? В любом случае сегодня он стремился наложить свою тяжкую лапу на всю страну… Но почему он напал на путешественника во времени?

Пэйдж слабел в схватке с овладевающим его сознанием потоком мыслей чудовища; необычайно яркие и абсолютно неземные образы как будто засасывали его.

Помощь пришла неожиданно — очень слабая, словно музыкальная, мысленная волна — хрустальный ручеек, луч лунного света. Мысль была бесконечно человеческой: она рассказывала о янтарном море, об опаловом континенте, о ясном разуме в гармонии с незамутненными чувствами. Всем своим существом Пэйдж устремился к этому источнику светлых образов, уверенный, что рядом с ним сражалась незнакомка.