– Промашка вышла, – объяснил я, – Робин-то… того.

– В самом деле? – удивился Джонсон. – А текст-то у нее вполне. Написано со знанием дела. Не Хемингуэй, конечно, но вполне качественно. Даже местами пронзительно, – он пожал плечами, доставая свой аккуратный кисет. – Можно было подумать, что она совершенно подходит. Я бы Сандру не винил.

Тут уже я уставился на него с изумлением. Восторги Сандры показались мне вполне естественными, девочка девочку всегда поймет, особенно если принимает ее за сестру по пережитому горю, но от Джонсона не ожидал.

– Надо же, – сказал я. – Почитать, что ли.

Мы напряженно помолчали, пытаясь расслышать хоть какие-то звуки с кормы. Тщетно: слышимость на верхних палубах совсем не так хороша, как на нижних.



Наконец из каюты показалась задумчивая Робин со свернутой бумажкой офисного формата и удалилась вниз, на жилую палубу. Сандра появилась много позже, когда мы оба совершенно уже извелись. Поднялась на бак, присела на планширь, молча закусила свою изящную трубочку, но ни прикуривать не стала, ни нарушать молчание.

– Ну? – не выдержал я. – Что капитан?

– О, капитан в порядке, – невпопад отвечала Сандра.

– А Робин что?

– Капитан ей показался, договор подписал, все хорошо.

Похоже, в эту минуту наш старший помощник частично отсутствовал. Мне захотелось потрясти ее за плечи, но это, несомненно, было бы нарушением субординации.

– А ты-то как? – заботливо спросил Джонсон.

– Я? Я спать пойду. Мальчики, я вам завтра все расскажу, ладно? – устало сказала Сандра, сунула в карман так и не раскуренную трубку и исчезла в темноте.

* * *

Наутро Сандра была бледна, и капитан заменил ее мной. «Лучшее лекарство – сон во время вахты. Вы плохо выглядите, леди», – сказал он, и мне пришлось отстоять две вахты подряд. Не самое страшное для летнего океана, знай веди себе корабль одним и тем же галсом. Я, поглядывая то на компьютер, то на книгу Эшли, изучил все-таки вчерашний заковыристый узел и от скуки навязал таких с десяток. А еще велел выкатить на палубу пустую бочку, чтобы Робин складывала в нее почту для ночной команды. Бутылок уже пришло много.

Робин старалась не попадаться никому на глаза.

На вторую свою вахту Сандра, однако, вышла: видимо, лекарство помогло. На обед кок порадовал нас свежей макрелью, которую мы наловили на снасть-дорожку прямо на ходу. Ела Сандра с аппетитом, и я перестал за нее беспокоиться.

После полуночи мы привычно собрались на баке.

– Надо решить, как поступить с ночной почтой, – резво начала Сандра, – я не буду бегать с бутылками, а Робин не может.

– Ты же говоришь, она увидела капитана? – не понял я.

– Эх. Так то капитана. Нет, по-моему, случай безнадежный.

– Так что капитан решил?

– В любом случае до Дакара она идет с нами. Жалованье ей капитан определил пока половинное, потому что вторую половину работы будет делать кто-то другой. Интересно кто.

– Бутылки, что ли, раздавать? – раздался снизу веселый голос Тома Лири, застрявшего под рындой. Из всех любителей слушать чужие разговоры Том Ушки Топориком был самым вездесущим. – Так это я могу, что ж вы сразу не сказали, мэм. Мне это раз плюнуть, я грамотный.

– Том, солнце ты мое, – умилилась Сандра, – так займись этим поскорей, бочка на главной палубе!

Мы проследили, чтобы Том удалился на достаточное расстояние, и в две пары глаз со значением посмотрели на Сандру.

– Ну ладно вам, ладно, – нахмурилась она, – я расскажу. Впрочем, рассказывать особо нечего. Кэп просто открыл ей глаза кое на что.

– Каким образом? – поднял бровь Джонсон.

– Письмо написал. В общем, захожу я в штурманскую, там Робин сидит с потерянным видом. Капитан в своем кресле, а она его в упор не видит. Нервничает. Капитан смотрит на меня – вот как вы только что смотрели, чувствую, что сейчас он меня испепелит. «Что же вы, говорит, так оплошали?» Я понимаю, что вслух отвечать неудобно, молчу. Капитан берет лист бумаги, что-то там быстро пишет и сует через щелочку в ящик стола. «Возьмите, – говорит, – из стола эту бумагу и дайте ее девушке». Делаю, что велено, Робин читает, меняется в лице и хватается за голову. Краснеет, как капитанский камзол, едва не волосы на себе рвет. Я потом заглянула в эту бумажку… Ну, понимаете, капитан ей обо мне рассказал, и она, видимо, вспомнила, какой ерунды тут наболтала. Стыдно стало дурочке впервые в жизни. Ну, она утыкается мордой в колени, потом голову поднимает, а капитан уже перед ней стоит. А дальше был обычный прием на работу, вопросы, договор. Капитан, конечно, и на нее надавил слегка, так что она, слава богу, не теряла нити до конца беседы. Потом ее отпустили, а со мной еще поговорили немножко.

– В смысле?

– Чтобы я не надеялась на благотворное воздействие стыда.

– А почему ты такая пришибленная была? Я еще вахту за тебя отстоял.

– Спасибо, Йоз, мне и правда как-то нехорошо стало. Сама не знаю. Вроде бы я и в курсе, что капитан наш Дарем бывает иногда… страшен нечеловечески, а тут как-то проняло. Я больше не буду.

– Нет, ты уж будь, – усмехнулся Джонсон, – мы уже как-то к тебе привыкли.

На баке возникла ухмыляющаяся физиономия Лири.

– Все отдал, господа! – козырнул он нам троим. – А вас зовет капитан.

– Упс, – прошептала Сандра. Поднялась и повлекла нас за собой. Морской шик – засовывать в карман горящую трубку.



– Вас, должно быть, интересует, почему я вообще принял ее на работу, – капитан начал с места в карьер, безо всякого вступления. – Я решил не томить вас ожиданием. А то вы вот даже болеете от этого, – он легонько поклонился Сандре. – Так вот спешу сообщить вам, что ее текст сыграл в этом не последнюю роль.

– Но, сэр, – нерешительно возразила Сандра, – мне кажется, вы повторяете мою ошибку…

– Нет-нет, – улыбнулся капитан, – разница все же есть. Дело не в пережитых ужасах. Я уже заметил, что вы приняли повесть за документальную, но я-то – нет. Вы наверняка думаете, что обязательное условие приема на корабль состоит в опыте потери близкого человека?

– Н-ну… – замялась Сандра, – вообще-то, я так и думала.

– Чушь, – отрезал капитан. – Это только один из вероятных путей, самый короткий. Девушка, хоть и не теряла никого безвозвратно, могла бы видеть ночную команду. В те моменты, когда не жалеет себя. Обычно ее «Я» такого размера, что просто не позволяет заметить что-то еще. Но роман убедил меня в ее частичной пригодности.

– Каким образом? – скорбно вставила Сандра.

– Для автора, создающего текст такой достоверности, что в него погружаются уже вполне взрослые люди, – капитан доверительно наклонился к Сандре, – нет разницы, пережил ли он описанные события самолично, либо прожил их вместе со своим героем. Когда она писала свою повесть, жалость к себе временно сменилась сопереживанием и любовью. Если бы она смогла оставаться в этом положении, она могла бы стать неплохим членом нашей команды. Но жалость к себе, к сожалению, перевесила. Знаете, вам троим, как и многим другим в нашей команде, очень повезло. Вы все еще очень молодые люди, но события вашей жизни вытряхнули каждого из вас из этого опасного периода разбухшего «Я». Без этого вам пришлось бы пройти долгий, долгий путь, едва ли не более длинный, чем мой.

– А что делать с Робин? – уныло спросила Сандра.

– За борт выкинуть? – предположил капитан. – А что, она попадет в ночную команду, а уж я мигом поставлю ее на ноги. У меня, знаете ли, неплохо получается.

– Ваши ребята, сэр, и без того неплохо стоят на ногах, – проворчал не терявший присутствия духа Джонсон. – Им уже жалеть себя поздновато.

– Или так, действительно, само получится. Хороший выход, – кивнул капитан.

Я посмотрел на него с ужасом. Как бы я ни относился к Робин, решение выглядело слишком экстремальным.

– Ну нет, – вскинула нос Сандра. – Так, при всем моем уважении, нельзя. Если она не жалеет себя, когда пишет, значит, надо заставить ее писать. Или нет, не заставить – увлечь. Правильно?

– Отличная идея! Приступайте.



– У нас не получится, – мрачно пробурчала Сандра, когда мы вернулись на бак, освещенный зеленым и красным фонарем, докуривать трубки. – Кажется, прошло время доверительных разговоров с Робин.

– Надо на нее библиотекаря напустить, – нашелся я. – Пускай даст ей почитать что-нибудь, подкинет какую-нибудь идею… Ну, он же может.

– Действительно. Лишь бы согласился. Сходи ты к нему! Он вроде бы к тебе хорошо относится.



Библиотекарь согласился не слишком охотно, но мы не охоты от него ждали, а помощи. И он помог.

Через некоторое время Робин можно было уже заметить с высокохудожественным блокнотом в руках, видимо, этой канцелярской принадлежностью Хорхе ее и соблазнил. Как взаправдашний Хемингуэй, она самозабвенно строчила в блокноте карандашиком, и глаза ее горели.

Через некоторое время Том Лири снова начал являться в любом неподобающем матросу месте, потому что доставку почты ночной команде взяла на себя Робин.



– Все получилось, – сказал я капитану, когда он застал меня в штурманской после полуночи с очередным заковыристым узелком Эшли. – Не знаю, о чем она пишет, но, кажется, помогло.

– Я заглянул, – сообщил капитан. – Что-то на морскую тему. У девочки хороший слог.

– А почему это так действует, сэр? Все-таки это всего-навсего литература…

– А девушка считает, что мы всего-навсего реконструкторы, – усмехнулся капитан. – Но это у нее, кажется, проходит. Волшебная сила литературы! Невозможно пред нею устоять.

Андрей Сен-Сеньков

Три мачты для бумажного кораблика

•

В воспоминаниях Адама Росдейла, директора Лондонского зоопарка (1934–1949), есть страницы о годах Второй мировой войны. В частности, о том, как, на всякий случай, уничтожали ядовитых змей, боясь случайной немецкой бомбы. Змеи чувствовали приближение бойни. Как коровы. Чешуйчатый скот, вместо молока дающий яд. Чтобы как-то извиниться им скармливали белых мышей в неограниченных количествах. Некоторые змеи отказывались от еды. Скручивались и неподвижно лежали в углах террариума. Последние порции яда не обладали лечебным действием. Мы, ища оправдания, смотрели на небо. Где не было ни Бога, ни бомбардировщиков.

•

Бытие. Лот предлагает взамен ангелов своих дочерей. У них тоже есть крылья. Меньше размером, конечно, и не такие пушистые. Насильники не соглашаются. Их не переубедить. Они уже видели ангелов. У одного из ангелов ноги изящны как руки.

•

В одной биографии Анны Фрейд описываются ее сеансы с детьми. Внимательно вслушиваясь в их маленькие больные сны, она в это время вязала детские вещи. Потом доктор Фрейд дарила их своим пациентам. Обычно это были носки. Разноцветная шерсть психоанализа, согревающая ноги описавшихся ночью человечков, испуганно дрожащих в холодном взрослом коридоре. Дети из вещей не вырастали.

Алексей Карташов

Книжка-раскраска на три страницы

Я уже перешел в третий класс. Папа уехал в поле, а мама отвезла меня к тете Свете на Белое море, пожила с нами три дня и тоже уехала, к папе. Они в таком месте работают, куда детей не берут. То есть маленьких не берут, вон сестра моя на следующий год с ними собирается в поле.

Я никак не могу понять, почему они говорят «в поле», когда там горы и лес, я же фотографии видел, папа показывал в прошлом году. А поле – это как у дяди Васи в деревне, под Костромой. Когда мы с ним в библиотеку ходили прошлым летом, надо было три километра идти через поле, а потом еще по селу. Зато библиотекарша давала сразу несколько книг, мне на неделю хватало. Я там искал «Волшебный мелок», который потерялся, когда мы переезжали с Дальнего Востока, но библиотекарша сказала, нету у них такой книжки и она никогда про нее не слышала. И никто из взрослых не слышал, а это моя любимая книжка была, про мальчика, который нашел волшебный мелок, и что им нарисуешь – сразу становится настоящим. Мы с сестрой любили придумывать, что бы мы нарисовали. Ну и ладно.

А здесь мне очень нравится, хотя море холодное, купаться нельзя. Но зато есть прилив и отлив, и когда отлив – можно собирать морских звезд на литорали. Местные называют ее «няша», а тетя Света говорит – давай называть правильно. Она биолог, они тут все лето живут, ходят в море, а потом сидят в лаборатории. Там такой интересный запах, многие морщатся, а мне нравится. И можно в микроскоп рассматривать морских зверюшек. И еще, тут настоящие белые ночи, не так, как в Петербурге, – совсем светло! Мне завешивают окно толстым одеялом и говорят – ночь наступила. Как будто я попугай, вроде того, который был у Джона Сильвера.

Только вот с книгами тут плохо. Одну я взял, «Таинственный остров», но уже прочитал. Библиотека есть в райцентре, туда плыть даже на большом катере целый день. Меня не берут, потому что меня начинает тошнить довольно скоро. Тетя Света говорит – я тебя живого не довезу, Ирка меня убьет. Ирка – это моя мама, она старшая сестра, и тетя Света ее боится. Поэтому я читаю книжки по биологии, они, конечно, интересные, но картинок мало.

Завтра мы поедем в бухту биофильтров. Биофильтры – это так называют морских животных, которые через себя прокачивают воду и всю грязь съедают. Их там, говорят, очень много, и можно прямо с берега на них смотреть. А еще Виктор Николаевич, это директор лаборатории, сказал, что там можно встретить «Летучего голландца». Про «Летучего голландца» мне сестра рассказывала, но я не верю, что он может сюда заплыть, это же сколько идти от мыса Горн! Я посмотрел по карте, очень далеко, другой край океана. Виктор Николаевич меня выслушал, засмеялся и говорит: я пошутил. Я ему сказал, что такими вещами не шутят, он опять засмеялся. Нет, он вообще не вредный, только иногда странный.



Я пишу письмо маме, и даже не знаю, писать про то, что было неделю назад, или не надо. Она не поверит и решит, что я тут с ума сошел, и будет волноваться.

Мы пришли в бухту биофильтров уже вечером (наш капитан говорит: «По морю ходят, а плавает…» – и потом неприличное слово). Обошли вокруг Киндо-мыса, там было сильное течение, нас прямо несло, а потом, когда обогнули, уже быстро добрались. Меня почти не тошнило, целых два часа. И капитан дал мне в одном месте подержать штурвал! Я боялся, что меня сразу уложат спать, но мы сначала разгружались, потом ставили палатки, потом костер разводили, ужин готовили, а потом взрослые пели песни. Тетя Света все время сидела рядом с Мишей, который на гитаре играл, и только с ним разговаривала, и про меня забыла. А я сидел тихонько, чтобы не прогнали.

Наконец она спохватилась и отвела меня спать – мой спальник положили в избушке, тут еще маленькая избушка есть, но всем не поместиться. Потом я проснулся, потому что захотелось сбегать по-маленькому, и сообразил, что я не знаю, есть здесь туалет, а если нет, то куда можно ходить? Вышел из дома, все уже спали, костер потух, и был очень сильный туман. Но берег было видно, там шагов двадцать, не больше.

Я подошел к берегу, зашел за валун, все дела сделал. И вдруг слышу – скрип раздается. Я испугался, а потом понял, что раздается он со стороны моря. И мне стало интересно: что же это может быть? Но на всякий случай я подальше отошел, к избушке.

Сначала как будто какое-то пятно в тумане появилось, темное, оттуда и скрипело. Потом я присмотрелся – а это лодка. На ней мачта, с парусом, но обвисшим, потому что ветра совсем нет. Сидит какой-то дядька на веслах и гребет, вот весла и скрипят. И гребет прямо в нашу сторону.

Я на всякий случай зашел в избушку. Поглядел внутрь – там Виктор Николаевич спит в мешке, борода наружу торчит. Я решил, если что, я его разбужу, и успокоился, вышел на крыльцо. А лодка остановилась недалеко от берега, дядька весла посушил, повернулся и увидел меня. Смотрим друг на друга. Он старый был, очень, борода седая, в каком-то плаще, а на голове зюйдвестка, от дождя, хотя дождя не было. Даже не дядька, а дедушка. Я поздоровался.

И вот он говорит, таким хриплым голосом, как настоящий пират:

– Мальчик, ты что не спишь? Ты тут один, взрослых нет?

Ну, мне объясняли, как с незнакомыми разговаривать. Я ему отвечаю:

– Взрослых много, они спят. Сейчас разбужу, погодите.

Дедушка засмеялся негромко, махнул рукой и говорит:

– Да не надо, пускай спят. Скажи, мальчик, вы мимо Киндо-мыса проходили сегодня?

Я обрадовался, что могу ответить, и отвечаю:

– Да, конечно!

– Течение сильное было?

– Сильное.

Дедушка вздохнул. Потом спрашивает:

– А что это за бутылка там у костра стоит, мне отсюда не видно?

Я подошел, посмотрел. Это была бутылка рома, немножко отпитая, заткнутая пробкой. Так и написано: «Ямайский ром». Я удивился, потому что раньше только в книжках читал про ром, не знал, что у нас он тоже продается. Говорю ему – ром это.

Дедушка опять вздохнул грустно и говорит:

– Мальчик, дай мне глоток рома, у вас ведь, наверное, еще есть?

Я точно знал, что в хижине еще стоит рюкзак с бутылками. К тому же тут, на Севере, всегда делятся. Взял бутылку, подошел к берегу, дедушка говорит:

– Тут причаливать неудобно. Кидай, я поймаю.

Поймал очень ловко, открыл ее, поднес ко рту и всю до дна выпил. Потом спохватился:

– Ох, что ж я все выпил, нехорошо как. У вас там точно еще есть?

– Да, – говорю, – дедушка, не беспокойтесь.

Он шляпу снял, положил на дно, почесал в затылке (волосы у него ужасно длинные были, ниже плеч, и совсем белые) и говорит:

– Что же мне тебе-то дать? Ничего у меня и нету. А, погоди-ка! – наклонился, пошарил и достал сверток, в клеенке. – Держи-ка, брат! – и кинул на берег. – Потом, утром посмотришь, а мне пора, вдруг сегодня получится.

Я хотел спросить, что получится, но сначала подобрал сверток, попробовал открыть, а дедушка как-то быстро начал грести и пропал. Даже скрипа было не слышно.

Тут я вдруг ужасно захотел спать, да и замерз уже, добрел до избушки, залез в мешок и уснул сразу.

Утром я проснулся и думаю: какой странный сон! Хотел сказать Свете и тут вижу – сверток лежит рядом с постелью. Внутри что-то вроде книжки. Я никак его не мог открыть, он был заклеен со всех сторон, от воды. Попросил у Миши ножик, вернулся к себе, разрезал клеенку – и сижу, смотрю и не могу поверить: книжка «Волшебный мелок».

Я ужасно обрадовался, что дедушка угадал, что мне было нужно. Опять решил рассказать, а потом вспомнил, что в моей книжке, которую папа забыл на Дальнем Востоке, первая страница была разорвана: это я маленький был и порвал. Открываю – разорвано, так же или нет, я уже не помню.

Наверное, я не буду все-таки никому это рассказывать. Тем более утром все искали бутылку рома, ругались. А мне все равно никто не поверит.