Сергей Гришунин

Разбитые Сердца или Чугунные Мотоциклисты

Случай на Аничковом мосту



Сейчас уж, наверное, никто и не вспомнит, как Аничков мост чуть своих четырёх коней не лишился. Что ж, напомню эту историю.

Коней тех свели конокрады, подпоив конюших клофелиновой водкой. Наутро ребята проснулись и, увидав что за дело, смылись, испугавшись ответственности. Они бомжевали, собирая посуду и употребляя спиртосодержащие суррогаты, время от времени подвергаясь высылке в ходе спецопераций по очистке города от нежелательного элемента. Но, чувствуя неразрывную связь с петербуржской архитектурой, юноши неуклонно возвращались в исторический центр, чтобы украдкой взглянуть на опустевшие постаменты и, уронив слезу, вновь запить горькую от безысходности. Впрочем, вскоре милиция махнула на них рукой и перестала задерживать бедолаг, изрядно поотбив себе кулаки об их чугунные тела и намучившись с транспортировкой. Так четверо молодых парней стремительно опустились на городское дно, и лишь твёрдость металлических мускулов спасала их от произвола властей и от шприцов героинистов.

Тем временем, во исполнение коварного плана, на постаменты в рекламных целях установили мощные японские мотоциклы, а сведённые конокрадами скакуны томились в загородной резиденции знаменитого питерского бандита по прозвищу Саван. Кони в тоске ожидали отправки в неволю, проданные за бесценок в конюшню одного из престарелых саудовских принцев, который в то время остановился с четырьмя незамужними дочерьми в апартаментах Гранд-отеля “Европа”, совершая свой ежегодный вояж.

Ну, а наши герои как-то раз проходили мимо тех окон, глядя в которые скучали четыре темнооких красавицы. Сердца их отозвались, и молодые люди друг в друга тут же влюбились. Любовь открыла ребятам глаза на их бедственное положение и они, смутившись, дружно отправились в реставрационные мастерские. Открывшись во всём старшему мастеру и расположив тем самым его к себе, они безвозмездно прошли необходимую чистку и обработку.

Почувствовав себя, что называется, “в новом теле”, юноши воспряли духом и отправились завоевывать дальнейшее расположение девушек. Но, проходя по мосту и вдруг увидав “железных коней” на своих доселе пустых постаментах, они, не раздумывая, их оседлали и, затрещав мощными двигателями, рванули в отель, чтобы сделать признание возлюбленным.

Тем временем папаша-принц уже усаживал своих дочерей в шикарнейший чёрный “лимузин”, чтобы отвезти их за город и похвастаться своей выгодной покупкой. Машина тронулась и понеслась, а вслед за нею помчались и наши чугунные мотоциклисты. Они преследовали “лимузин”, пока на полном ходу не ворвались в резиденцию Савана, главаря преступного мира, и как только увидели во дворе похищенных скакунов, тут же разочаровались в предметах своего вожделения, объяснив себе происходящее женскою хитростью и коварством.

Напрасно палила по ним бандитская охрана из пистолетов и поливала автоматными очередями! Пули, не причиняя скульптурам существенного вреда, отскакивали во все стороны и постепенно уложили замертво до единого всех бандитов своим рикошетом. Побросав ставшие уже больше ненужными японские мотоциклы, юноши вскочили на коней и умчались обратно в Санкт-Петербург, чтобы, взлетев на Аничков мост, вновь украсить наш город классическими очертаниями.

Красавицы же с разбитыми от горя сердцами вернулись со своим лукавым отцом на родину, в Саудовскую Аравию, где поверяли горечь разлук традиционным мотивам ковров и вышивок, приготовляя тем самым своё приданое, с которым они в скором времени повыходили все замуж и, нарожав детей, нашли, наконец, себе утешение в заботах об их воспитании.

©Сергей Гришунин, 2005

Сергей Гришунин

История о пожарном и астрономе

На остриях звёзд повисла тёплая ночь, и соприкасается её тьма со тьмою вселенских просторов, кое-где подсвеченных уютными фонариками солнц, вращающих на орбитах разноцветные камушки планет, а на них теплится всевозможная жизнь и носятся друг за другом всякие существа удивительных форм, вступая в какие-то иной раз настолько невероятные взаимоотношения, что только и остаётся указывать в бездонное небо, из которого простирается на всё подобная благодать.

Был в нашем посёлке один молодой пожарный, и служил он в третьем расчёте второго участка, вышка отовсюду его видна. Кроме него были там ещё и другие пожарные, славные всё ребята, но в истории, о которой пойдёт здесь речь, дело лишь в нём одном.

Однажды он, было дело в августе месяце, стоял в ночную смену на этой высокой вышке и озирал окрестности посёлка на случай пожара, но лишь окна гасли одно за другим, пока всё наконец не погрузилось в глубочайшую тьму, пронизанную несколькими нитями ночных фонарей его двух главных улиц — Центральной и Железнодорожной.

Только один поселковый дворец культуры ярко горел всеми своими огнями, а в окнах на фоне волнующихся занавесок двигались тени танцующих и загорались перед входом огоньки папирос, от которых иногда вдруг обильно рассыпались оранжевые искры, если курили дерущиеся.

Пожарный со своей вышки увидел, как дверь дворца культуры настежь распахнулась, из неё вылетело несколько вертящихся пар, и головокружительный поток музыки достиг вдруг его ушей, и он, весь охвачен порывом ритмического движения звуков, был сорван какой-то неведомой силой с поста и унесён ею во тьму, в которой ему привиделась фигурка одиноко танцующей девушки.

Не поддерживаемая никем, девушка привольно порхала в ночном небе, подобно куриному пёрышку, освещённая исключительно внутренним светом, а какой-то черноусый дядька в плаще с приподнятым воротником пытался её поймать сачком с длинной ручкой. Когда этот дядька заметил устремившегося к девушке пожарного, то попробовал перехватить его своим сачком, но пожарный ловко уворачивался от сетки, дразня и отвлекая преследователя на себя.

Возник и раскрылся во тьме вдруг какой-то густо напомаженный рот и, сложив трубочкой губы, втянул девушку в себя одним вздохом и, выпустив спокойную струйку дыма, исчез. Облако табачного дыма охватило пожарного с головы до ног, и тот закашлялся, прочищая горло. Под ним образовалось какое-то вертящееся сидение и, по инерции докружившись до его полной остановки, он очутился за стойкой ночного бара и плескался перед ним в рюмку коньяк из бутылки, ловко влетевшей в руку черноусого бармена, как раз того самого дядьки с длинным сачком, но только уже без плаща.

Налил он рюмку и себе, поднял её и сказал:

— Ты знаешь, за что мы сейчас выпьем, точно также это знаю и я, но давай об этом лучше помолчим, чтобы между нами была теперь тайна и её глубина, столь же глубокая, как тишина, осталась нам теперь постоянным напоминанием об этом недосягаемом для нашего рассудка происшествии.

Выпив, они с тех пор подружились, часто встречались друг с другом, то и дело беседуя о запредельном и вечном, поскольку черноусый оказался по профессии астрономом и был достаточно сведущ в этих предметах.

©Сергей Гришунин, 2005

Сергей Гришунин

История про сгоревшую баню, красного слона и певицу из ореховой скорлупки

В начале октября это было, вечером в пятницу, стемнело уже почти. Пожарный шёл домой из пожарной части, усталый после тушения поселковой бани, в которой чуть было не угорел весь штат местной мастерской по изготовлению памятников и надгробий: трое скульпторов, два камнереза и один словоруб, то есть специалист по вырубке имён, дат и прощальных напутствий покойному от родных и близких, то есть — эпитафий, как это называется по прейскуранту. Нелепый случай, в смысле самой сути подобных профессий, а всё — водка и курение в неположенных местах. Одежду их огонь всю до нитки сожрал, и только шапочки войлочные остались, которые надевают, чтоб в парилке от жара не задуреть, да видать природная пересилила дурь, и тут хоть валенки на голову себе напяль, а спасайся — кто может. Голые мужики просили подбросить их до мастерской, стесняясь своей прокопченной наготы, но пожарный в науку оставил их отрезвляться холодным октябрьским ветерком, великодушно предложив им с возвратом пожарный рукав для прикрытия срама, на всех один, зато длинный.

Так, вспоминая о прожитом дне, шёл пожарный через родной посёлок, устало приветствуя кивком знакомых односельчан, и огни фонарей поблёскивали на его медной каске. По пути он завернул в магазин и долго стоял у прилавка, не зная чего бы такого купить. Наконец, попросил взвесить полкило грецких орехов и с десяток стручков едкого красного перца для приготовления настоящей абхазской аджики. Потом взял ещё с полтора кило мяса и столько же, только литров, красного сухого вина. Его разливали из больших деревянных бочек, занимавших в магазине целую стену — десятки видов, но он всегда брал только один сорт — каберне, по своему обыкновению.

Какой-то малыш лет семи возился у игрового автомата с игрушками, ему не везло, пожарный подошёл и сказал: “Выбирай”. Тот выбрал красного слона, и пожарный вытащил ему игрушку, ловко зацепив загривок и хобот. Слон чуть было не вывалился из длинных пальцев кран-машины, ударившись на подъёме о штангу, как это обычно бывает, но удачно повис на своём твёрдом крючковатом хоботе, проехав так до самой корзины, и тогда они оба крикнули: “Йес!” — как только он в неё плюхнулся, упав, правда, сначала на самый край и чуть не свалившись обратно в игрушечную кучу. Довольный пожарный вытащил добычу из автомата, весело вручил счастливому игроку, и с покупками двинул к дому, напевая себе под нос какую-то песенку из далёкого детства, видимо уже подзабытую им преизрядно, поскольку невозможно было разобрать слов, а для того, чтобы привести здесь её мелодию, увы, недостаёт знания нотной грамоты.

Дома он выпил вина и взялся за орехи, ловко взламывая их кончиком ножа, и к своему удивлению вдруг обнаружил в одном из них женщину крошечных размеров, одетую в концертное платье из синего бархата. От неожиданности потеряв дар речи, он что-то пробормотал в приветствие и, продолжая ломать орехи, пока она отряхивалась и расправляла складки, ещё нашёл малюсенький рояль с круглой табуреточкой и вдобавок с аккомпаниатором, плешивеньким старичком во фраке.

Пожарный помог маэстро установить инструмент, и старичок сел, свесивши фалды до пола, вернее, до стола. Жмурясь, он задрал голову вверх, припоминая репертуар, и до хруста в суставах размял свои длинные пальцы. Покачивая полными бёдрами и сухо постукивая каблуками, певица подошла к роялю и, лихо свистнув, дала сигнал аккомпаниатору. Тот бойко застучал по клавишам и она запела высоким мяукающим голосом какую-то весёлую песенку, годов, наверное, двадцатых. Мелодия, не то что бы известная, но чем-то знакомая, жаль, что с нотами, как говорится, никак, а чтобы привести здесь её слова, увы, недостаёт знания иностранных языков.

Артисты хоть и были едва видны на столе, но, видать, крепко знали своё дело, и пожарный повеселел, отхлебнул вина и, слегка пританцовывая, принялся за дальнейшее приготовление аджики. Вот-вот должен прийти его друг, астроном, и хе-хе, не обойтись ему здесь без телескопа.

©Сергей Гришунин, 2005

Сергей Гришунин

О пожарном и астрономе (собрание бесед)

Пожарный сказал астроному:

— Вот, говорят, что пока птенец не упадёт, он летать не научится. С другой же стороны, рыба хоть и не тонет, а держится себе на плаву благополучно. Ещё вчера я без труда взлетал наверх самой длинной пожарной лестницы, а сегодня еле спустился вниз, чтобы сходить за продуктами. Как же быть мне со всей этой тяжестью?

Астроном ответил ему:

— Брось, чтобы стало легче.

©Сергей Гришунин, 2005

Сергей Гришунин

Последний человек

Последний человек стоит одиноко. Он остался один, потому что позже всех встал и давно все ушли. На нём просторная синяя майка, тёплые шерстяные носки, а под мышкой лёгкий матрас в чёрно-белую клетку, и при этом он энергично жуёт резинку. Ждёт человек, надеется, что все вернутся, но тихо кругом, и не слышны звуки приближающихся шагов. Подождёт он ещё немного, достанет изо рта комочек жвачки, прилепит её где-нибудь на виду, чтобы заметить место, и отправится вслед за всеми, прочь от одиночества, уверенно шурша на поворотах матрасом.

©Сергей Гришунин, 2005

Дмитрий Дейч

Из цикла “Новые апокрифы”

Фауст: Тут поставь вазу. Здесь — эфиопа. На постель положи подушки. И на пол тоже, чтобы утром было куда опустить ногу. Принеси пива и солёных галет. Приведи девушку. Всё. Пошёл вон. Закрой дверь с той стороны.

Мефистофель (в коридоре): Повремени, мгновение, постой! Да стой же! Мгновение! (зажмурившись, шёпотом, потея от натуги) Стоять! Стояаааать!!!

Фауст: Эй, там!

Мефистофель (не отворяя глаз, быстро, почти неразборчиво): Побудь, не уходи, не покидай, останови свой ход, постой, останься, длись…

Фауст (с заинтересованным видом выглядывая из комнаты): Заело?

©Дмитрий Дейч, 2005

Дмитрий Дейч

Из цикла “ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО”

* * *

Однажды Красавица Юй и Лян У переправлялись через реку в провинции Цинь, а переправой в том месте владел Разбойник Сы, который под видом лодочника заманивал честных людей на середину реки, грабил и убивал, а трупы сплавлял по течению. Не подозревая об опасности, путешественники отплыли от берега и, чтобы скоротать время, затеяли учёный разговор.

Красавица Юй сказала: “Известны ли вам, господин, восемь способов гадания по капелькам росы?” “Нет, — отвечал на это Лян У. — Научите меня!” “Первый способ таков: ранним утром найти каплю, внутри которой спит маленькая девочка величиной с воробьиный ноготок, зовут её Ло Шэнь. Ей можно задать всего один вопрос, и спрашивать нужно тихо, чтобы ненароком не разбудить, только тогда можно быть уверенным, что она скажет правду. Это довольно трудный способ: найти чудесную капельку удаётся немногим, и даже если вам удалось её обнаружить, вряд ли посчастливится застать девочку врасплох, уж очень чутко она спит”.

“Удивительно! — признался Лян У. — Ничего подобного я раньше не слышал. Каков же второй способ, госпожа?” “Второй способ намного легче. Для этого необходим алмаз величиной с куриное яйцо”. Тут Разбойник Сы, который подслушивал разговор, тихонько кашлянул, не в силах сдержать волнение, и перестал грести. Лодка как раз достигла середины реки — места, где он обычно убивал путешественников ударом весла. “Почему ты перестал грести, лодочник?” — спросил Лян У. “Видите ли, — дрожащим голосом сказал Разбойник Сы, — редко приходится перевозить через реку настолько искусных рассказчиков. Меня так заинтересовали эти восемь способов гадания, что я позволил себе остановиться здесь — в надежде дослушать всё до конца. Позвольте остаться с вами, пока не окончится повествование, и я не возьму с вас денег за переправу”.

“Что ж, это справедливо, — сказала на это госпожа Юй, и продолжила: Второй способ заключается в том, чтобы перенести каплю росы внутрь алмаза. Конечно, алмаз в этом случае теряет в цене, ибо перестаёт быть безупречным, зато он послужит вам в качестве гадательного инструмента. А гадать при помощи алмаза следует так: направить его в ту сторону, куда собрался отправиться сам, и сосредоточить взгляд на заключённой внутри капельке росы”. “А как давно вы, госпожа, пользовались этим способом”, — спросил Разбойник Сы. “Сегодняшним утром”, — ответила Красавица Юй. “И что же вы увидали в той капельке?” “Разбойника, который притворяется лодочником”. Лян У немедленно обнажил меч, а Разбойник Сы затрясся от ужаса.

“Не убивайте меня! Я тоже знаю один способ гадания, о котором, возможно, даже вам, благородная госпожа, ничего не известно!” “Что же это за способ?” — нахмурившись, спросил Лян У. “Этому способу меня научил бродячий даос. Называется он: “Гадание по форме волн полуночной реки о равновесии жизни и смерти””. С этими словами Разбойник Сы выпрыгнул из лодки и ушел с головой под воду.

“Если выплывет, — сказала Красавица Юй, — возьму его в подмастерья. Этот разбойник мог бы стать талантливым гадателем, его способы ничем не отличаются от моих”.

* * *

Сунь Тун учил Хо Юаньцзя Внимать Сокровенному.

Хо Юаньцзя учил Янь Цина Помнить Имена и Видеть Начала.

Янь Цин учил Мэн Су Следовать Естественному и Пестовать Жизненность.

А Мэн Су никого ничему не учил.

Спал и ел в своё удовольствие,

Пил вино и напивался допьяну,

Ложился на спину и грелся на солнышке,

Пел песни и плясал до упаду.

Дун Хайчуань сказал о нём: “Воистину, Мэн Су — Наставник Учителей! Он учит нас Избегать Лишнего!”

Бывший при этом Цзи Цикэ ответил так: “Ничего-то вы не поняли, уважаемый! Мэн Су — не Наставник. В отказе от наставничества и учительства — его наука!”

Когда этот разговор передали Мэн Су, тот засмеялся и сказал: “Оба не правы. Я вижу улитку и учу её Быть Улиткой, вижу дерево и учу его Быть Деревом. Нет никого, кто остался бы без наставления, и нет никого, кто не мог бы считать себя моим учеником”.

* * *

Янь Хэ мог подпрыгнуть так высоко, что ловил птицу в полёте и приносил её домой в кулаке. Гунсун Лун сказал: “Если птицы завтра перестанут летать над землёй и поднимутся к самым облакам, сумеете ли вы по-прежнему демонстрировать своё искусство, уважаемый?” “Если птицы поднимутся к облакам, я перестану ловить птиц, — ответил Янь Хэ, — и буду ловить облака”.

* * *

Услышав издали как Чжоу-гун играет на флейте, Полководец Сы сказал: “Этот флейтист мог бы возглавить армию и управился бы с командованием ничуть не хуже меня”. Сунь Лин возразил: “Музыка не похожа на командование войсками. Когда со всех сторон раздаются воинственные крики, храбрейшие воины падают замертво. Когда стрелы так и норовят впиться в тело, не знаешь — проживёшь ли ещё мгновение или вот-вот присоединишься к тем, кто неподвижно лежит на поле брани. Нет, я не думаю, что в бою этот флейтист сумел бы сравниться с таким человеком как вы”. “Нужно его испытать”, — ответил на это Полководец Сы, и послал двух воинов, приказав им привести с собой Чжоу-гуна.

Прошло время. Когда стало ясно, что посланцев что-то задержало, Полководец Сы отправил ещё четверых. Но и те не вернулись.

Тогда, заинтригованный, он пошёл к музыканту сам.

Вежливо поклонившись флейтисту, Полководец Сы спросил, не появлялись ли поблизости императорские солдаты? Тот ответил, что солдат не видел, но какие-то несчастные всё же побывали здесь, и он их всех отправил — каждого по своей надобности. “Сперва пришли двое: сын кузнеца из провинции Цинь, у которого умерла мать, а он, бедолага, даже не знал об этом, и ещё один влюблённый юноша, которого я отпустил к его возлюбленной. Затем пришли четверо, эти были в худшем состоянии, чем первые два. Я их всех отпустил”.

Полководец Сы сказал: “Всё это время я слышал звук флейты, он не прекращался ни на минуту. Как же вам удалось говорить с ними и одновременно играть на флейте?” Чжоу-гун ответил: “Я не говорил с ними. Я только играл”.

* * *

Фу Лай ел рыбу, Одноглазый Сы пил молодое вино, а Красавица У приплясывала под звуки Пхи-па. Ван Жень поглядел на это и сказал: “Счастливые люди! Пьют, едят и веселятся, не зная о том, что со дня на день луна перевернётся вверх тормашками, моря выплеснутся на сушу, ветер сдует города и леса, град побьёт посевы, горы обрушатся вниз и облака укутают землю. Разве можно быть такими беспечными, когда нам со всех сторон угрожают враги? Разве можно веселиться, когда семейные устои поколеблены, сын не признает отца, могилы предков запущены, чиновники развращены, крестьяне голодают, армия обленилась? Разве можно предаваться безрассудству, когда пять добродетелей в упадке, а семь грехов процветают?” Красавица У услышала его слова и ответила так: “Пока я приплясываю, вам нечего опасаться, уважаемый. Ведь именно благодаря этому луна до сих пор не перевернулась, моря не выплеснулись, стихия не буйствует, но стоит мне остановиться, всё произойдёт в точности как вы сказали и Поднебесная окажется в беде. Если Фу Лай перестанет набивать брюхо, Великая Стена будет разрушена и враги завладеют нашими городами, случись Одноглазому Сы протрезветь, верховные законы потеряют силу, и никто больше не будет знать что хорошо и что плохо”. Ван Жень поклонился и ответил: “В таком случае, госпожа, возможно и мне стоит сделать что-то на благо Поднебесной. Что бы вы посоветовали?” “Если ты станете обжорой как Фу Лай, вздумаете напиваться как Одноглазый Сы или приметесь плясать до упаду, это лишь расстроит здоровье, a большой пользы не принесёт. Но это не значит, что у вас совершенно нет талантов. Такой человек как вы должен как можно больше времени проводить во сне. Спите как можно больше — вот мой ответ”. “Какие же бедствия я сумею предотвратить таким образом?” — спросил Ван Жень, и госпожа У ответила: “В мире станет гораздо меньше глупости”.

* * *

Дун Хайчуань позабыл своё имя, но угадывал имена незнакомцев. Ма Сюэли правой рукой писал на дощечке, левой метал дротики. И слова складывались в стихи, дротики попадали в цель. Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное.

Однажды Ма Сюэли написал на дощечке Истинное Имя Неба, произнесённое Дун Хайчуанем. Госпожа Средняя Ми лизнула дощечку, отныне тех троих никто больше не видел.

* * *

Говорят, Поднебесная покоится на ободе железного колеса, которое непрерывно вращается: так происходит смена ночи и дня.

Ещё я слышал, что далеко на востоке есть царство Му, где рождаются только близнецы и каждый до конца жизни неразлучен с парой, данной ему от рождения. Дочерей в этой стране выдают замуж вместе с сестрой или братом, поэтому для заключения брака требуется взаимное влечение четырёх, а не двух.

Всем известна история о том, как нерадивый писец Небесной Канцелярии уронил каплю синей туши, и таким образом небо приобрело оттенок, радующий глаз и успокаивающий сердце, но мало кто знает, что звали этого писца Тан Чанжу и был он третьего разряда, а после этой провинности его разжаловали в писцы четвёртого разряда Небесной Канцелярии.

В одной старой книге я нашёл изречение: “Благородный муж, оканчивая фразу, не помнит, о чём шла речь в начале. Он говорит, будто плывёт в лодке без вёсел, двигаясь вместе с речью, беспрекословно следуя её течению”.

©Дмитрий Дейч, 2005

Дмитрий Дейч

Из цикла “НОВОЕ О НЕБЕЗЫЗВЕСТНОМ”

* * *

Однажды Аллах, благословенны дела Его, решил испытать Насреддина и явился к нему на порог в виде увечного нищего, выпрашивающего подаяние. Едва увидев Его, Насреддин закричал: “Убирайся, дармоед! Пошёл! Пошёл прочь!”, а когда соседи, потрясённые внезапной чёрствостью, попытались пристыдить его, Насреддин ответил: “Этот нищий — отъявленный плут и обманщик! У него в кармане — Мироздание, а он делает вид, будто нуждается в подаянии”.

* * *

Рассказывают, что ходжа Насреддин держит в чулане Страшное Вервие, доставшееся ему в наследство от далёкого предка по отцовской линии, ассасина. Каждый четверг ходжа собирает домочадцев за обеденным столом, извлекает из старинной шкатулки ветхое Вервие, кладёт на стол и приказывает жене и детям бояться. По истечении часа страх проходит, Насреддин запирает Вервие в шкатулку и уносит в чулан — до следующего четверга.

* * *

Услышав много доброго и удивительного о Насреддине, явился к нему некто по имени Авхад ад-дин Кирмани — для дружеской беседы и совместных благочестивых размышлений. После церемонного приветствия, вручения рекомендательных писем и чаепития, спросил: “Что вам известно, достопочтенный, о Величайшем Элементе, который хранится в сокровеннейших тайниках Всеславного?” Ходжа удивился, и ответил, что Аллах, да пребудет Слава его в веках, не пожелал поделиться с ним, Насреддином, сведениями о чудесном Элементе. “Но как же! — вскричал гость. — Ведь о том пишет мудрейший Ибн Массара!” Насреддин пожал плечами. “Но ведь и ал-‘Кушайри твердит об Элементе в трактате “О Матери городов и небесной географии”!” Насреддин задумался, пошевелил губами, перебирая в памяти названия прочитанных книг, и сознался, что сей труд ему неизвестен. Авхад ад-дин Кирмани в отчаянии прошептал: “Но ведь и ал-Мухасиби…” Тут Насреддин подскочил на месте, словно его пчела ужалила, и попросил учёного гостя посидеть в одиночестве минуту-другую. Авхад ад-дин Кирмани, донельзя разочарованный визитом, собрался уже восвояси, но в последний момент был остановлен ходжой — уже на пороге: “Кажется, я нашёл то, о чём вы тут говорили. Не угодно ли взглянуть?” Гость вытаращил глаза: “Аллах Милосердный, да ведь это!..” “Да, — отозвался Насреддин, — оно самое. Правда Всеблагой не называл его Величайшим Элементом и не поминал имён мудрейших. Если мне не изменяет память, речь шла о том, чтобы “засунуть куда подальше эту штуковину, чтоб дети из неё свистулек не понаделали\". Впрочем, я сразу догадался, что это шутка. Сами видите, свистулек из этой “штуковины” не понаделаешь, зато, насколько удалось выяснить моей супруге, она вполне годится для того, чтобы взбивать сливки и раскатывать тесто”.

* * *

Однажды ходжа Насреддин отправился на базар и долго ходил взад и вперёд вдоль прилавков — прицениваясь, но ничего не покупая. Рыночный стражник некоторое время наблюдал издали, в конце концов обратился к нему с назиданием: “Уважаемый, я вижу, денег у вас нет, вы лишь напрасно теребите торговый люд. Подай вам это и то, поменяй фасон и размер, взвесь и порежь, а выгоды купцу — ни на грош. Если бы я не знал, что вы — ходжа Насреддин, подумал бы, что на рынке завёлся воришка: ждёт пока купец отвернётся, чтобы запустить руку в чужую мошну”. В ответ на это ходжа вытащил из кармана кошель, полный золотых и серебряных монет, и молча подал его стражнику. Тот принялся извиняться. Насреддин жестом остановил его, показывая, что не в обиде, и сказал: “Обычно я покупаю здесь на сумму столь незначительную, что выбирать товар долго не приходится. Но сегодня меня пригласил для беседы наш правитель Тимур и, провожая до ворот, дал этот кошелёк. Он сказал: “Милый ходжа, я хочу, чтобы ты пошёл на базар и купил что-нибудь такое, что способно доставить тебе маленькое человеческое удовольствие”. Вот уже четвёртый час я брожу здесь и выяснил за это время, что маленькое человеческое удовольствие можно получить лишь бесплатно — выбирая и прицениваясь, но заплатив деньги, немедленно его теряешь”.

* * *

Если верить учебникам, немцы войну проиграли, но если верить Насреддину, нет никаких немцев и, конечно, не было никакой войны.

Если бы немцы взаправду существовали, — говорит ходжа, — за долгую свою жизнь я хоть одного бы да встретил.

Но как же Шопенгауэр? — возражают ему.

Ха, Шопенгауэр! — посмеивается Насреддин, давая понять, что в книжках, сами понимаете, написать можно всё, что угодно.

А как же Гёте, Бах?

Чушь всё это. Враки. Не было никакого Баха.

Кто же Фауста написал?

Да кто угодно. Велика сложность — Фауста написать.

Ну хорошо, — теряют терпение оппоненты, — а как же хромой мясник Карл — тот, что за пустырём живёт?

Это Карл-то немец? Не смешите мои ботинки, не может он быть немцем.

Это почему?

Да потому, — говорит Насреддин, — что я его на базаре каждый божий день встречаю, а немцев, как уже было сказано, за всю жизнь ни одного не видал.

* * *

Однажды за обедом Насреддин подавился сочным куском баранины. Чувствуя, что задыхается, ходжа мысленно попросил Аллаха об избавлении, пообещав взамен навсегда отказаться от вкушения жирной пищи. Застрявший кусок мяса немедленно вышел на поверхность, позволив ему, наконец, отдышаться. Придя в себя, он принялся во всю глотку хулить Господа. “Что ты такое говоришь?” — ужаснулась жена. “Опять мошенничает, — пожаловался ходжа, — нет чтобы просто сказать: “Насреддин, не ешь жирного!” Вместо этого Прохвост (прохвост) ставит мне в укор, что лишь под угрозой смерти я готов поступиться гастрономическими удовольствиями”. “Да ведь это истинная правда!” — тихонько пробормотала жена, опуская глаза. Насреддин ответил шёпотом: “Тссс. Кроме нас с тобой об этом никто не знает”.

* * *

В среду жена послала Насреддина на рынок — купить сыра и зелени. По своему обыкновению ходжа разговорился с зеленщиком о “Духовных двустишиях” Руми и так увлёкся, что позабыл, какого сыра нужно купить — исфаханского или савского. Долго он стоял у прилавка, пытаясь припомнить хотя бы некоторые соображения супруги о сортах и способах изготовления сыра, затем привести их в соответствие с “Положениями о посылке и выводе” Аверроэса, и таким образом решить задачу о выборе того или иного сорта, но так и не преуспел в этом благородном занятии, а потому махнул рукой, купил наугад головку савского, да и отправился восвояси, уповая на благоволение свыше.

Однако по возвращении выяснилось, что ходжа, как назло, ошибся, и сыр ему был заказан исфаханский, а вовсе не савский.

— Ты ведь не думаешь, что я мог позабыть твои наставления, — попытался оправдаться Насреддин, — разумеется, я купил исфаханского, но по пути мне встретился ангел, который сообщил, что Всевышнему угодно испытать твою мудрость. Этот ангел превратил исфаханский сыр в савский и велел немедленно возвращаться домой, в то время как он будет незримо следовать за мной, чтобы убедиться, что у меня, святого человека, — достойная и верная жена, которая не станет Сотрясать Воздух Попусту.

— Что значит Сотрясать Воздух Попусту? — спросила жена.

— Сотрясать Воздух Попусту означает: всуе поминать имена предков, имена ангельских чинов и пресветлое Имя Господне, издавать неподобающие звуки, размахивать руками, использовать не по назначению предметы кухонной утвари, а также иными способами пытаться досадить супругу, который был уготован тебе Провидением.

— Всё ясно, — сказала жена и всучила Насреддину котомку, — передай ангелу, что я выдержала испытание. Также можешь передать ему, что продукт, в который он превратил головку отменного исфаханского сыра, годится в пищу незаконнорожденному отпрыску хромого верблюда после соития с самкой шакала, а не святому человеку, достойному внимания ангелов и Самого. Так что пусть превратит этот шедевр сыроварения в потребный исфаханский сыр. Иначе я начну Сотрясать Воздух Попусту, и пусть тогда Мироздание пеняет на себя.

* * *

Однажды Насреддину приснилось, что он едет в поезде и сочиняет эпическое произведение в стихах о своём путешествии. Поэма была настолько прекрасна, что, проснувшись, Насреддин бросился к столу, чтобы поскорее записать её, но как только взял в руки перо, выяснилось, что в памяти не осталось ничего, кроме четверостишия, где жизнь сравнивалась с василиском, чей взгляд можно испытать на себе лишь однажды. Поразмыслив здраво, Насреддин решил, что ни ему самому, ни потомкам эта печальная истина совершенно ни к чему, и записывать не стал, но отправился спать снова — в надежде, что на этот раз снов не будет.

©Дмитрий Дейч, 2005

Дмитрий Дейч

Из цикла “Преимущество Гриффита”

Выход Гриффита

Гриффит взвешивает “Пушечное Ядро” на ладони, прислушиваясь к работе внутренних органов (кишечник, печень, селезёнкa). Делает пробную отмашку, за ней другую и третью, морщится, кладёт шар на место. Берёт следующий — номер четырнадцать. Начать с того, что потяжелее? Или нет? Сумеет ли он без разминки справиться с “Чёрным Джимми”?

Совершив окончательный выбор в пользу “Джимми”, выходит на финишную прямую с шаром на плече (на манер античного дискобола). Зрители внимательно следят за его появлением.

Гриффит медленно разворачивается на каблуках, как это делают опытные тангейрос, почуявшие напряжённое ожидание публики. Его взгляд — прицельный взгляд хищной птицы, которая маячит в небесах, описывая круги, но того и гляди канет в воздухе, чтобы возникнуть у самой земли, за мгновение до атаки.

Тишина в зале: ни шороха.

Внезапно он приседает на левой ноге, закручиваясь в спираль. Шар взлетает над головой и отвесно падает вниз, будто йо-йо на резиновом жгутике. Движение настолько стремительное, что зрителям кажется: шар сам по себе прилипает к металлу и мчится навстречу судьбе.

Кегли взлетают на воздух.

Гриффит, не меняя позы (коленопреклонённый), медленно поднимает голову.

Гриффит и Центральное Разведывательное Управление

Стоит Гриффиту выйти из дому, за ним тут же пристраивается агент, или два агента — в зависимости от текущего бюджета расследования. Они не пытаются выдать себя за обычных прохожих и не боятся разоблачения. Иногда за Гриффитом следуют сразу три, а то и четыре агента. Как только ему приходит в голову, что неплохо бы зайти в бар (пропустить рюмку-другую), кто-нибудь из них мигом подскакивает и предупредительно распахивает перед ним дверь, словно говоря: ну что ж, Гриффит, зайди, выпей, но, ради бога, без глупостей, не испытывай судьбу, Гриффит, будь паинькой, ничего крепче пива, никакой текилы сегодня, ведь мы знаем тебя, Гриффит, как облупленного, держи руки на столе — так, чтобы мы их видели, не пытайся обмануть нашу бдительность, Гриффит или что-нибудь в том же духе, не менее зловещее и чепухообразное: похоже, ничего другого им в голову не пришло бы, несмотря на то, что каждый из них окончил среднюю школу и читал Тургенева.

Однажды смеха ради он попытался улизнуть на водном велосипеде, но тут по команде подняли подразделение морских пехотинцев, и Гриффиту пришлось сделать вид, что всё это время он гнался за проплывавшим мимо лебедем.

Послеполуденный отдых Гриффита (сепия)

На фотографии — полосатый пляжный зонт, отбрасывающий тень на матерчатую подстилку, и человек на подстилке, лицом вверх — грузный немолодой мужчина в купальных трусах: резинка врезалась, живот напоминает выбегающее тесто, глаза крепко закрыты и вокруг глаз — морщинки, словно он на мгновение зажмурился от яркого света или сморщился от боли; сейчас проморгается, крякнет, как это делают обычно грузные немолодые мужчины перед тем как подняться с места, и пойдёт в море. Разбежавшись как следует, рухнет в воду, окатив детишек, деловито пересыпающих песок, и нянюшек, затеявших попурри на темы светской хроники, подняв на воздух фонтан, достойный повелителя вод, кашалота.

Гриффит и виноградные косточки

Известие о том, что существуют безумцы, поедающие виноград с косточками, не может оставить Гриффита равнодушным. “Прямо с косточками? С костями?” — недоумевает он. Можно ли позволить себе столь вопиющую бестактность в отношении живой природы? Косточка — будущая лоза, а лоза — в идеале почти полная кружка портвейна! Проглатывая косточку, ты не только наносишь вред организму, но и лишаешь потомков удовольствия. Лучше остаться бездетным. Гриффит оглядывается по сторонам с напряжённым и решительным выражением на лице, он готов на крайние меры. Сомневаться не приходится: не сегодня-завтра этот вопрос станет предметом оживлённых дискуссий в парламенте.

Гриффит смеётся

У витрины кондитерской он останавливается как вкопанный. Приступ хохота (беззвучный, внезапный) сотрясает тело.

Прохожие обходят его стороной, поглядывают с опаской.

Гриффит валится с ног, тычет пальцем в сторону витрины, где выставлен один-единственный торт — “Сладкий Сон”: три сорта шоколада, мягкие коржи, глазурь и марципаны, производство — Бельгия.

“Что там, сынок?” — спрашивает старый бруклинский еврей, в ответ: бульканье и хриплые протяжные стоны. Рот распялен, руки описывают в воздухе синусоиды и параболы, ноги разъезжаются, как у пьяного конькобежца. Старик пожимает плечами и медленно удаляется, покачивая головой. Его место занимают два пуэрториканца. Долго смотрят, без малейшего признака сочувствия или раздражения.

Гриффит умирает от смеха. По щекам катятся крупные слёзы. Зубы оскалены.

Охочие до выпечки домохозяйки пугаются и роняют свёртки. Дети плачут. Управляющий звонит в полицию. Самаритяне вызывают “скорую”.

Люди подтягиваются.

Гриффит в изнеможении падает на спину. Толпа — в смятении. “Папа, я не вижу, подними меня выше!”

На подгибающихся ногах, придерживая живот, Гриффит улепётывает за угол. В задних рядах требуют свежей версии происходящего. Движение на прилегающих улицах останавливается.

Утерев носовым платком слёзы, промокнув пот, Гриффит покупает в киоске газету. Вид у него усталый и умиротворённый. В Анголе захватили заложников. Два человека погибли в результате аварии военного самолета в Греции.

Переворачивая страницу за страницей, Гриффит ступает на ленту эскалатора, которая неспешно опускает его под землю.

Гриффит в метро

Вот человек, который похож на Стива Мартина.

Возможно, он и есть Стив Мартин.

Во всяком случае оттуда, где сидит Гриффит, отличить невозможно. Чёрт знает что! Вылитый Стив Мартин. Вот только непонятно, почему не смотрит в глаза. Наверное, есть что скрывать…

Послушайте, я знаю, что похож на Стива Мартина. Вам не кажется, что это — отвратительно: пялиться на человека только потому, что он похож на Стива Мартина? Безобразие!

Ладно.

Не очень-то и хотелось.

Гриффит надевает наушники и зажмуривается, делая вид, что спит. Largo местами напоминает ре-минорную сонату Скарлатти. Прослушав до конца, он с изумлением убеждается в том, что это и есть ре-минорная соната К.89b, хамским образом перекроенная и сшитая заново — для струнного оркестра.

— Видите ли, — говорит он Стиву Мартину, — у меня тут явный случай так называемого нарушения авторских прав!

Тот с негодованием отворачивается, подозревая, что всё это — отговорки, а дело в том, что из зависти или иных нечистых побуждений Гриффит готов прямо тут, в метро, учинить хулиганскую выходку.

— Вы знакомы с Доменико Скарлатти? — на этот раз Гриффит обращается к пожилому афроамериканцу, придерживающему на коленях обшарпанный гитарный футляр.

— А то! — бодро отвечает старик голосом глубоким и хриплым, и Гриффит тут же узнаёт в нём короля блюза, чей портрет он видел, кажется, на старых пластинках.

— А ведь вы — тот самый…

— Тот самый и есть, — с готовностью соглашается блюзмен и надувает щёки, изображая кого-то из великих предшественников.

— Или нет?.. — сомневается Гриффит.

Старик с лёгким презрением смотрит на него и медленным скользящим движением извлекает гитару из футляра. “Гитара похожа”, — отмечает про себя Гриффит, чувствуя себя пристыженным. Музыкант приступает к делу, и, несмотря на скрежет и вой движущегося с безумной скоростью вагона, Гриффиту удаётся расслышать:

— Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrymosa dum pendebat Filius…

Слезы — одна за другой — падают на обшивку сиденья. Поезд с отвратительным визгом дырявит пространство.

Гриффит даёт интервью

— Гриффит, “The New York Times”. Г-н Гриффит, что вы думаете о психоделических наркотиках?

— Странный вопрос. А почему вы решили, что я думаю о психоделических наркотиках?

— Ну… видите ли, есть люди, которые… выглядят так, будто… вы понимаете?..

— Не понимаю. Следующий.

— Гриффит, “Девятый Канал”. М-р Гриффит, вы трижды отказывались от Нобелевской премии — в 1975-м, в 2002 и в 2014-м годах. Я думаю, нашим зрителям было бы любопытно узнать о том, почему вы всякий раз принимали это непростое решение?

— Видите ли, мисс… Как только я нахожу в почтовом ящике это идиотское письмо: уважаемый г-н Гриффит, мы счастливы сообщить… и так далее… я думаю: блядь, ну что вы пристали со своей премией? Что-то в этом роде. Я ответил на ваш вопрос?..

— Гриффит, журнал “Эгоист”. Г-н Гриффит, ваши открытия в области молекулярной биофизики…

— Ёптыть! Следующий.

— Гриффит, “Пицца Счастья”. Кредит или наличные?

— Кредит. Кола — холодная, пицца — горячая. Иначе не видать вашему парню чаевых. Следующий.

— Гриффит, Церковь Апокалипсиса. Настало время подумать о будущем. Думаете ли вы о будущем, м-р Гриффит?

— Следующий.

— Гриффит, Департамент Полиции. Вы имеете право хранить молчание, если вы поступитесь этим правом, любые ваши слова могут быть обращены против вас в суде…

— Сле…

Гриффит и зло

Гриффит не чурается зла, он зол не менее и не более, чем прочие-остальные. От многих других его отличает, однако, удивительное великодушие: мало кто умеет так трогательно (смиренно, безропотно) прощать себе то, к чему склоняет нас порой коварная изнанка человеческой природы.

Гриффит кается

— Я — хлеб и вино, — напоминает ему Иисус, обитатель Центрального Парка, мессия.

— Тоже мне — новости, — отвечает Гриффит, разгрызая сухарик и тут же прикладываясь к горлышку “Seven Stars”. — Давай, что ли, сменим пластинку… “Я — борода и гармонь”, например… или “Я — зонтик и швейная машинка”…

— Покайся! — перебивает его Иисус, простирая длань — как пращур его, с ветхозаветной гравюры Доре. Глаза полыхают: Покайся, Гриффит. Покайся!

Гриффит с сомнением смотрит на Иисуса. Тот ласково кивает и потихоньку приближается, собираясь наложить руки на Гриффита (с тем, чтобы отпустить ему грехи — прошлые и будущие). В принципе Гриффит не против.

— Ладно, — говорит он, — я, пожалуй, покаюсь.

— Кайся.

— Каюсь.

Гриффит не знает, как каются. Ему кажется, что, произнося слово “каюсь”, он кается.

— Покайся! — просит его Иисус.

— Ну каюсь я, каюсь…

— Ладно, — внезапно остывает Иисус. — Ты точно каешься?..

— Я что, неясно выразился?

— Отпускаю тебе прегрешения.

— Спасибо.

— Не меня ты должен благодарить, но Отца моего.

— Ладно…

Иисус присаживается на лавочку, огонёк в глазах тухнет. Протягивает руку, и Гриффит передаёт ему бутылку.

— Это я, — сообщает Иисус, взглядом указывая на плещущий за стеклом напиток буроватого оттенка.

— Сухарик дать? — спрашивает Гриффит. Тот кивает, и Гриффит достаёт из кармана сухарик, чтобы Сыну Человеческому было чем закусить.

Орбиты Гриффита

Кто ввинтил в мой цоколь синюю лампу накаливания? Мерцаю. У самой кромки, у линии горизонта. Не разобрать ни по слогам, ни в цейссовский бинокль. Всё существенное остаётся за кадром. Фрагменты. Детали, элементы, обрывки. Полная неизвестность. И никто не подскажет. Ни жены, ни суфлёра. Ни кого-то, кто мог бы периодически сообщать, стоя за левым (правым) плечом. Огласите содержание! Возьмите на поруки! Попытайтесь принять облик уверенного в окружающей действительности индивидуума, и, удерживая на лице ободряющую улыбку, войдите.

Можно без стука.

Гриффит в темноте

Ни зги. Гриффит на ощупь пробирается к выключателю и, не найдя его на привычном месте, понимает, что оказался в чужом доме. Совершенно определённо, здесь он провёл большую часть ночи. Почему, чёрт возьми, он не помнит, как сюда попал? Чья это комната?

И где дверь?

Крошечный огонёк здравого смысла подсказывает ему: если обследовать стену миллиметр за миллиметром, рано или поздно выключатель найдётся. Гриффит движется влево, совершая размашистые движения вдоль стены, будто плывёт брассом. На пол летит тяжёлый прямоугольный предмет, и Гриффит по инерции наступает на него ногой. Раздаётся отвратительный хруст. Стряхивая с голой пятки останки картины в тяжелой раме, Гриффит думает о том, что ежели (упаси Господь!) он находится в доме человека небедного и, притом, обладающего сколь-нибудь приличным вкусом, прогулка впотьмах уже влетела ему в копеечку. И это только начало…

Проще всего разбудить хозяев. Сами виноваты: запереть гостя в тёмной комнате, без малейшего представления о том, как он сюда попал и где выход, — это… Гриффит безуспешно пытается подобрать соответствующий эпитет, долго не находит ничего подходящего, и в конце концов дрожащим, хриплым со сна голосом проговаривает вслух:…форменное блядство! Слова эти звучат неожиданно громко, словно утренний свисток дневального, и Гриффит, скорчившись в три погибели, ждёт реакции.

Нет никакой реакции.

Раз! Два! Проверка! — постепенно повышая тон, он пробует голос, — есть кто живой?

Никого.

Гриффит стучит кулаком в стену. Пинает её. Будь он у себя дома, уж это бы ему с рук не сошло. Но он — не у себя дома. Тишина в ответ на тщетные попытки набуянить окончательно убеждает его в реальности происходящего: такое и в страшном сне не приснится.

Окей! — произносит он во весь голос, уже никого не стесняясь. — Я выхожу!

Гриффит превращается в бизона, запертого в вольере коварными загонщиками: идёт напролом, роняя стулья, разбивая вдребезги напольные вазы, опрокидывая шкафчики и столики. Траектория его движения напоминает путь броуновской молекулы. Время от времени он издаёт короткий охотничий вопль. В конце концов, в соответствии с непреложным законом вероятности, он всё же добирается до двери, ударом ноги вышибает её и вываливается наружу.

По-прежнему ни зги. На этот раз что-то (ток воздуха?) подсказывает, что он — в коридоре. Неожиданно Гриффит успокаивается: если двигаться прямо вперёд, рано или поздно любой коридор закончится.

Гриффит движется прямо вперёд, вытянув обе руки, чтобы не налететь с размаху на дверь, которая, судя по всему, ожидает его где-то в конце пути.

И тут же останавливается как вкопанный: ладони упираются во что-то мягкое, податливое. Спустя мгновение Гриффит с ужасом убеждается в том, что перед ним — женщина. Молодая женщина.

Прошу прощения, я кажется…

Она не отвечает. Возможно, она улыбается. Гриффит этого не видит. Возможно, сердится. Или ликует. Может быть, она проснулась от грохота. Или всё это время неподвижно стояла в коридоре, ожидая пока он выйдет. Гриффит прислушивается к её дыханию: ровное, безмятежное.

Извините, я…

Повисает пауза.

Гриффит медленно протягивает руку вперёд, чтобы сократить паузу, свести её на нет, и — дотрагивается до её лица. Трогает мочку уха. Ладонь скользит по волосам.

Ничего, если… — шепчет Гриффит, зная, что всё напрасно, что она не ответит, и — одновременно — всё ещё надеясь услышать её голос.

Она хранит молчание. За её плечом, в самом конце коридора появляется маленькое пятнышко света.

Одиночество Гриффита

Гриффит настолько привык, притерпелся, притёрся к своему одиночеству, что за годы совместного бытия придумал ему сотни кличек, ласкательных и уменьшительных имён. Вечером он спьяну мог назвать одиночество “Мой Одуванчик”, но наутро оно начинало досаждать и бередить старые раны, в отместку Гриффит обращался к нему не иначе как “Капитан Пенопласт, сэр”. Среди имён, придуманных им, фигурировали “Алая Роза” и “Старец Из Чайного Домика”, а наиболее употребительным стало “Sumsum” — от “я одинок, следовательно — существуюсуществую” — формула, проверенная на прочность житейским опытом.

В один прекрасный день он понял, что не так одинок, как ему, возможно, хотелось бы, ибо относится к своему одиночеству запанибратски, холит и лелеет его, как истинный самурай — грядущую погибель. Одиночество Гриффита с годами сделалось антропоморфным, часто Гриффит отчётливо слышал его голос, порой — ворчливый и брюзжащий, как у стареющей женщины, порой — напоминающий голос отца, которого Гриффит никогда толком не знал и видел всего несколько раз в жизни.

Соседи Гриффита

Иногда он заглядывает в комнату людей, которые живут в соседнем доме, их окна — напротив его кабинета. Они сидят на диване, тесно прижавшись друг к другу, — муж и жена. Полуоткрыв рты, как дети (наверное, взрослые способны выглядеть так лишь под глубоким гипнозом), соседи Гриффита напоминают персонажей древнего фантастического фильма о бесчеловечных экспериментах на людях. Временами кажется: он может угадать, что видят в данный момент соседи, — по тем смутным переливающимся образам, которые проецирует на их лица телеэкран.

Эти лица всё время немного меняются — как если бы по экрану то и дело пробегала лёгкая рябь помехи. Иногда соседи улыбаются или смеются. Их черты на мгновение искажает гримаса страха или ненависти. Но большую часть времени на их лицах — выражение ожидания. Так человек на остановке, погруженный в свои мысли, неотрывно смотрит в ту сторону, откуда должен придти автобус.

Комната Гриффита

Во сне он ловит падающие снежинки языком и считает — сколько удалось поймать. Открыв глаза, первым делом тянется за карандашом, чтобы записать результат на обоях у изголовья. Поверх выцветшего фабричного узора этот участок бумаги испещрён цифрами, знаками, загадочными (возможно — бессмысленными) фразами, рисунками, вблизи напоминающими наскальную живопись, но издали кажущимися произвольным сплетением линий, пятен и точек.

Гриффит застилает постель

Поправить тут и там, подтянуть. Натянуть. Отбить. Пальцы порхают в воздухе — как у Аладдина, поспешно заталкивающего джинна в бутылку. Виртуоз. Браво! Никто не лежал на этих простынях, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.

Но где же ты находился этой ночью? Где ты спал, Гриффит? Есть ли у тебя алиби?

Разумеется, у меня есть алиби. Чёрный ворон видел, как я ходил — всю ночь ходил — вокруг дома. Спросите ворона, он видел. (Поправить. Натянуть. Отбить.)

Зачем ты ходил вокруг дома, Гриффит? Ночью! Зачем?

Я думал. (Поправить) Я много думал. Моя мысль трижды обежала Земной шар. (Натянуть) Пока вы спали, я думал обо всех, кто есть, в том числе и о вас лично. (Отбить) Спросите соседа, он выходил покурить на крыльцо, он меня видел.

Как же ты думал обо мне, Гриффит? Как вообще можно думать — глубокой ночью?

О вас — в самой возвышенной манере. Также о тёте вашей — Присцилле. Весь снег истоптал, между прочим. Спросите у пса, уличного пса, он меня видел.

Я бы тебе поверил, Гриффит, я бы сказал: да, этот человек всю ночь провёл на улице, отплясывая в такт возвышенным мыслям, я бы вывел тебя в центр круга, воскликнув: вот — Гриффит, тот, кто бродит ночью, охваченный пламенем мысли! Но взгляни: в уголке, рядом с подушкой осталась крошечная складка. Совсем маленькая, почти невидимая. Эти складки я читаю как открытую книгу и ясно вижу, что не ходил ты, Гриффит, вокруг дома, не думал о тёте Присцилле, но лежал, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.

Воскресный шоппинг Гриффита

17.05. “КОСКО. Парфюм и галстуки”. 5th Ave & 18th St. В самый раз для разминки. Покупатель с порога ставит персонал в известность о том, что его племянница без ума от японской косметики. Он хотел бы приобрести духи или что-нибудь в этом духе. Жидкое. Что-нибудь японское, вы понимаете? Что-нибудь с запахом сакуры. Киото, кабуки… Клерк восторженно кивает. Самураи, — продолжает покупатель, — гейши какие-нибудь, харакири. Вам всё понятно? Клерк кивает. Хиросима, Такеши Китано. Молодой человек смотрит на Гриффита с недоверием. Сашими. Васаби. Чтоб всё это было, компрене ву? Чтобы всем этим пахло. Это сложно? Клерк утверждает, что — нет, пара пустяков. В таком случае — за дело. Чего мы ждём? Узкоплечий широкобёдрый хозяин прилавка извлекает из воздуха маленький вонючий ярлычок с надписью “Кензо № 456” и суёт его под нос покупателю. Покупатель блюёт. Магазин мгновенно пустеет — как при хорошем двенадцатибалльном землетрясении. Проблевавшись на славу, Гриффит требует компенсацию. Он готов ограничиться полтинником. Сами понимаете, если дело дойдёт до суда, полтинником не обойдётся. Ему выписывают чек. Извиняются за причинённые неудобства. Вручают подарочную коробочку с образцами. Заходите, всегда будем рады. Зайду непременно. Как же, как же…

17.34. “Счастливый пони”. 6th Ave & 19th St. Секция “Предметы Быта и Кухонные Принадлежности”. Здесь Гриффит прикидывается работником компании и успевает прочесть группе домохозяек подробную лекцию о канцерогенных свойствах тефлонового покрытия — прежде, чем прибывает менеджер, заинтригованный необычайным скоплением народа. Разгневанные домохозяйки побивают менеджера кухонными принадлежностями. Вслед ему летят предметы быта. Гриффит раскланивается и успевает выскочить наружу за несколько секунд до появления охранника. Следующая станция — старый добрый “Дешевле грязи” на углу B\'way и 34-й улицы.

17.51. “Дешевле грязи”. B\'way & 34th St. Но тут, у самого входа Гриффита уже поджидает патрульная машина, и он благоразумно ретируется. Очевидно, его маршрут более не является секретом для городского управления полиции. Гриффит вынужден использовать “План Б” и сворачивает на 34-ю. Светило медленно покидает вверенную ему территорию, представляя собой сужающийся на глазах ослепительно яркий серп над зданием корпорации “КОРОЛКО”.

17.55. “Тауэр Рекордс”. 34th St.

— Сэр! Простите, вы собираетесь всё это слушать?

— Да, и прямо сейчас.

— У нас строгие правила: не более пятидесяти дисков за раз.

— Да что вы говорите?

— Прошу прощения, сэр, но это так.

— Я в отчаянии.

— Ничем не могу помочь.

— Видите ли, я композитор.

— Сэр?..

— Мне заказали “Реквием”. Срок истекает завтра к полудню, а у меня, как говорится, ещё и конь не валялся.

— …