Филип К. Дик

«Наркотик времени»

Об авторе

Филип Киндред Дик (1928-1982) — выдающийся американский фантаст. Принадлежит к так называемой «новой волне» американской фантастики (Роджер Желязны, Харлан Элаисон, Самюэль Дилэни), для которой характерна подчеркнутая интеллектуальность и интерес к самым различным философским, культурным и социальным явлениям. Ф. К. Дик автор большого количества рассказов и тридцать одного романа:

«Человек в высоком замке» (премия «Хьюго» за 1963 год), «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», «Убик», «Стигматы Палмера Элдрейча», «Солнечная лотерея», «Лейтесь слезы,— сказал полицейский» (премия Кемпбелла за 1974 год), «Помутнение» и другие. По его произведениям поставлены знаменитые кинофильмы «Бегущий по лезвию бритвы» и «Вспомнить все».

В США учреждена литературная премия его имени, присуждаемая ежегодно.

По мнению С. Лема Ф. Дик — единственный американский фантаст, заслуживающий внимания. Девять романов и несколько рассказов Ф. Дика переведены на русский язык.

«Наркотик времени»

Посвящается Нэнси Хакетт^{1}
...Идти за Солнцем вслед — и стать светлей Его лучей! Генри Воган^{2}
I

Когда внизу показалось знакомое сероватое здание, Эрик Свитсент резко снизился и ловко приземлился на отведенном ему крошечном пятачке. «Восемь часов утра, — уныло подумал Эрик. Его шеф, мистер Вирджил Л. Акерман, уже открыл офис корпорации ТМК. Подумать только, что мозг человека может что-то соображать в такую рань. Это же против всех законов природы. Да, хорошенький мир они приготовили для нас, впрочем, война оправдывает любые чудачества людей, даже престарелых».

Размышляя таким образом, он направился ко входу, но не успел сделать и несколько шагов, как был остановлен окриком:

— Послушайте, мистер Свитсент, подождите минутку, сэр! — гнусавый и жутко неприятный голос, голос робота. Свитсент нехотя остановился, и теперь эта тварь приблизилась, энергично орудуя руками и ногами. — Мистер Свитсент из корпорации „Меха и красители“ из Тиуаны?

— Доктор Свитсент, к вашим услугам.

— У меня здесь чек, доктор. — Существо извлекло из металлического контейнера аккуратно сложенную бумагу. — Ваша жена выписала его три месяца назад на счет фирмы «Старые добрые времена для всех». Шестьдесят пять долларов плюс шестнадцать процентов пени. Видите ли, мы не можем нарушать закон. Мне очень жаль, что приходится вас отвлекать, но она не имела права этого делать.

Все время, пока Эрик нехотя извлекал из кармана чековую книжку, робот настороженно провожал взглядом его руку.

— И что же она купила? — мрачно спросил он, выписывая чек.

— Это была пачка „Лаки Страйк“, доктор. Настоящая, с зеленой полосой. Примерно сороковой год, незадолго до второй мировой войны, когда упаковка поменялась. Помните «Зеленая „Лаки Страйк“ ушла на войну»? — робот хихикнул.

Он был ошарашен; что-то здесь было не так.

— Но послушайте, разве эти счета не должна оплачивать компания? — попытался он возразить.

— Нет, доктор, — заявил робот. — Нет никаких сомнений, что покупка была сделана миссис Свитсент исключительно в личных целях.

Здесь робот вздумал влезть с пояснением, которое было откровенной ложью. Непонятно только, кто из них, робот или Кэти, придумал эту штуку — этого он решить не мог, по крайней мере сейчас.

— Миссис Свитсент строит „Питс-39“, — благоговейно произнес робот.

— Зараза. — Он швырнул роботу заполненный чек и, злорадно взглянув на отчаянно пытающегося поймать порхающий кусочек бумаги робота, двинулся к лифту.

«Пачка „Лаки Страйк“. Да, — подумал он уныло, — Кэти опять сорвалась. Страсть к творчеству, которая находит выход только в том, чтобы тратить, тратить и тратить. И всегда больше, чем зарабатывает — хотя зарабатывает она, надо признать, побольше него. Пусть так, но зачем скрывать? Такие покупки...

Ответ, к сожалению, очевиден. Сам чек с прискорбной прямотой указывает на него. Еще пятнадцать лет назад я бы сказал, что нашего с Кэти совместного заработка вполне довольно для обеспеченного существования двух взрослых людей. Даже с учетом военной инфляции.

Но все идет не так. Идет и будет идти всегда — где-то в глубине сознания он был в этом уверен».

Оказавшись в здании ТМК, он направился в свой офис, подавив желание подняться этажом выше в кабинет Кэти для разговора, — «Позже, — решил он. — После работы, лучше за ужином. Господи, и как назло еще столько дел» У него сегодня нет сил да и никогда их не было, чтобы выносить эти бесконечные ссоры».

— Доброе утро, доктор.

— Привет. — Эрик кивком поздоровался с мисс Перс, своей секретаршей. На этот раз она была одета в нечто головокружительно голубое. Блестящие фрагменты одеяния искрились под светом люстры. — А где Химмель? — Ни малейшего следа присутствия инспектора по контролю качества продукции, хотя если судить по заполненности стоянки, все сотрудники уже были на месте.

— Брюс Химмель просил сообщить, что публичная библиотека Сан-Диего подала на него в суд, и поэтому он, возможно, задержится. — Мисс Перс обворожительно улыбнулась, показав при этом безупречные зубы из искусственного черного дерева. Склонность к кокетству она прихватила с собой, когда иммигрировала из Амарилло, Техас, около года назад. — Полицейские ворвались вчера в его квартиру и нашли больше двадцати библиотечных книг, которые он стянул — вы же знаете Брюса и эту его манию прикарманивать всякие вещи... как это по-гречески?

Он прошел дальше и оказался в своем личном кабинете; Вирджил Акерман настоял, чтобы у него был личный кабинет для повышения престижа — вместо повышения жалования.

И здесь, в его кабинете, у его окна, всматриваясь в суровый пейзаж Калифорнийского залива с его пожухлыми коричневыми холмами, с сигаретой в руке стояла его жена Кэти. Он не виделся с ней с утра; она встала за час до него, оделась, позавтракала и улетела на собственном дисколете.

— В чем дело? — спросил Эрик.

— Входи и закрой дверь. — Кэти повернулась, но смотрела мимо него; выражение отрешенности на ее лице не изменилось.

Он закрыл дверь.

— Спасибо за приглашение в мой собственный кабинет.

— Я знала, что этот чертов робот заявится к тебе сегодня, произнесла Кэти безучастным тоном.

— Почти восемьдесят зелененьких — вместе со штрафом...

— Ты заплатил? — Первый раз за весь разговор она взглянула на него; только легкое подрагивание ее ресниц выдавало беспокойство.

— Нет, — ядовито выпалил он. — Я дал этому роботу пристрелить меня тут же, на стоянке. — Он повесил пиджак в шкаф. — Конечно я заплатил. Это стало обязательным с тех пор, как Мол отменил всю систему покупок в кредит. Понимаю, что это тебе не слишком интересно, но если ты не оплачиваешь покупку в течение...

— Пожалуйста, — попросила Кэти, — не читай мне лекций. Что он сказал? Что я строю „Питс-39“? Это неправда. Я купила зеленую упаковку „Лаки Страйк“ в подарок. Я никогда бы не стала строить Страну детства, не сказав тебе; в конце концов, она была бы и твоей...

— Только не „Питс-39“. Я никогда не жил здесь ни в тридцать девятом, ни в любое другое время. — Он уселся за стол и нажал на клавишу. — Я здесь, миссис Шарп, — доложил он секретарше мистера Вигнла. — Как поживаете сегодня, миссис Шарп? Нормально добрались прошлым вечером домой после розыгрыша этих военных облигаций? Надеюсь, никто из этих никчемушных пикетчиков не хватил вас по голове? — он отпустил клавишу. — Люси Шарп обожает мирить всех и вся, — объяснил он Кэти. — Я думаю, это очень благородно со стороны фирмы, что она разрешает своим служащим участвовать в политической борьбе. Но еще более приятным является тот факт, что это не стоит вам ни цента — политические митинги бесплатны.

— Но на этих митингах приходится молиться и петь, проговорила Кэти, — а они нужны им только для того, чтобы продать побольше облигаций.

— Для кого ты купила эту чертову упаковку?

— Для Вирджила Акермана, для кого же еще? — Выпустив две аккуратные струйки дыма, она добавила: — Или ты думаешь, что мне все равно, где работать?

— Конечно, лишь бы тебе хорошо платили...

— Что бы ты ни думал, Эрик, — поколебавшись секунду, сказала Кэти, — удерживает меня здесь не только высокое жалование. Мне кажется, что своей работой здесь мы приближаем победу.

— Здесь? И как же?

Дверь кабинета отворилась; в дверях стояла мисс Перс, среди неясных очертаний ее тела на фоне дверного проема явственно проглядывалась почти горизонтальная линия ее высокой груди.

— Извините за беспокойство, доктор, пришел мистер Джонас Акерман — внучатый племянник мистера Акермана из формовочного.

— Как дела в формовочном, Джонас? — приветствовал гостя Эрик, протягивая ему руку. Внучатый племянник главы фирмы приблизился, и они обменялись рукопожатиями. — Кто-нибудь вылупился в ночную смену?

— Если кто и вылупился, — парировал Джонас, — то он притворился рабочим и спокойно ушел через главный вход. — Заметив Кэти, он произнес: — Доброе утро, миссис Свитсент. Кстати, я видел ваше новое приобретение, которым вы обзавелись для нашего Вашин-35, — машину, которая так похожа на жука. Кажется, „фольксваген“ или что-то вроде этою.

— „Крайслер“, — отозвалась Кэти, — это была хорошая машина, но с одним недостатком — слишком слабые рессоры для такого количества металла. Из-за этого ее никто не брал.

— Да, — вздохнул Джонас, — быть в чем-то профессионалом, это великолепно. Хотя бы паршивый ренессанс — я имею в виду настолько глубоко овладеть предметом... — Заметив помрачневшие лица обоих Свитсентов, он запнулся. — Я, кажется, помешал?

— Дела фирмы прежде всего, — заявил Эрик. Он был рад любому вмешательству, пусть даже этого младшего отпрыска разветвленного родового клана. — Ступай, Кэти, — обратился он к жене, даже не пытаясь придать своему тону видимость шутливости. — Мы поговорим за обедом. Я слишком занят сейчас, чтобы тратить время на выяснение способности механических сборщиков налогов лгать. — Он проводил жену до дверей; на этот раз Кэти не пыталась сопротивляться. Спокойно и безучастно она дала себя проводить. Эрик сказал: — Похоже, весь мир задался целью над тобой насмехаться. Все клевещут и сплетничают. — Он захлопнул за ней дверь.

Помолчав, Джонас Акерман пожал плечами и заявил:

— Ничего не поделаешь, это и есть брак. Узаконенная ненависть.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, это сквозит в вашей беседе, это чувствуется ясно, как дыхание смерти. Следовало бы издать приказ, запрещающий мужьям работать в одной фирме с женами. Пожалуй, даже в одном городе, — он улыбнулся, при этом его молодое лицо мгновенно потеряло последние остатки серьезности. — И все-таки она хороша, это верно. Вирджил постепенно уволил всех своих сборщиков старья, с тех пор как Кэти устроилась на эту должность... она ведь говорила тебе об этом...

— Много раз. «Почти каждый день», — с горечью подумал он про себя.

— Почему бы вам не развестись?

Эрик пожал плечами — жест, призванный показать глубокие философские основания. Он от души надеялся, что это ему удалось. Видимо, не совсем, поскольку Джонас спросил:

— Хочешь сказать, что тебе это нравится?

— Я хочу сказать, — проговорил он задумчиво, — что я уже был один раз женат и все было не лучше. Если я разведусь с Кэти, мне снова придется жениться, потому что я так устроен, устроен таким образом, что я вижу себя только в одной роли — роли мужа и отца, домочадца и кормильца семьи, и следующий брак будет таким же из-за моего характера. Он поднял голову и посмотрел на Джонаса взглядом, в котором попытался продемонстрировать возможно большую долю мазохизма.

— Что, собственно, ты хотел, Джонас?

— Небольшая экскурсия, — отрывисто произнес Джонас. — На Марс. Поедут все, и ты в том числе. Конференция. Мы с тобой можем выбрать места подальше от старикана, так что нам не надо будет рассуждать о делах фирмы, войне и Джино Молинари. А поскольку полетим мы на большой ракете, у нас будет по шесть часов в каждый конец. И ради Бога, чтобы не стоять всю дорогу на Марс и обратно, давай позаботимся о билетах.

— Сколько времени это продлится? — ему совсем не улыбалось потерять на поездку кучу времени — слишком много работы здесь.

— Наверняка вернемся завтра или послезавтра. Слушай, у тебя есть прекрасная возможность отдохнуть от жены: Кэти остается здесь. Смешно конечно, но я заметил, что старикан не выносит присутствия в своем Вашин-35 экспертов по древностям... он обожает погружаться, так сказать, в очарование этого уголка... и чем старее он становится, тем сильнее. Когда тебе тоже стукнет сто тридцать, ты начнешь понимать... может начну и я. Как бы то ни было, нам надо ехать, — он добавил, уже серьезнее: — Ты, наверное и сам знаешь это, Эрик, ты ведь его врач. Он никогда не умрет; он никогда не найдет в себе силы принять тяжелое решение — как это называют — не важно, что откажет и что надо будет заменить у него внутри. Иногда я завидую его оптимизму. Его любви к жизни. Тому, что он считает ее такой важной. А мы — жалкие смертные. В нашем возрасте, — он взглянул на Эрика, — в несчастные тридцать или тридцать три.

— Я тоже большой жизнелюб, — откликнулся Эрик. — Я всегда был в порядке. И я еще долго не собираюсь сдаваться. — Он извлек из внутреннего кармана счет, который оставил ему механический сборщик. — Припомни-ка, примерно три месяца назад, не наталкивался ты на пачку „Лаки Страйк“ с зеленым в Вашин-35? Подарок Кэти?..

После продолжительной паузы Джонас Акерман сказал:

— Жалкий ревнивый нытик. И это все, о чем ты способен задуматься? Послушай, доктор, если ты не можешь сосредоточиться на своей работе, с тобой все кончено. Два десятка хирургов-трансплантаторов ждут — не дождутся удобного случая, чтобы попасть на работу к такому человеку, как Вирджил с его весом в бизнесе и в военной программе. Тебе просто-напросто повезло. — Это выражение — странная смесь сочувствия и осуждения — немедленно возымело эффект, подстегнув Эрика. — Лично и, если мое сердце выйдет из строя, чего при нашей жизни, скорее всего, недолго осталось ждать, не буду особенно стараться, чтобы попасть к тебе. Ты слишком поглощен своими личными делами. Ты живешь только для себя, а не для нашего межпланетного союза. Боже мой, разве ты забыл, что идет война не на жизнь, а на смерть?! И мы проигрываем эту войну. Нас могут стереть в порошок в любую минуту, черт бы тебя побрал.

— Все верно, — отчетливо осознал Эрик. — И в довершение всего нами руководит совершенно больной ипохондрик. И тиуанская корпорация по производству искусственных мехов и красителей — одна из опор, поддерживающих этого больного лидера, который едва — едва держится в споем кабинете! Без этой дружеской поддержки со стороны Вирджила Акермана Джино Молинари давно был бы или мертв, или на пенсии в старом особняке своих родителей. Все так. И все-таки личная жизнь должна продолжаться. В конце концов, я вовсе не собираюсь полностью погрузиться в домашнюю жизнь, застряв в боксерском клинче с Кэти. Если ты думаешь, что я на это способен, то только из-за твоей патологической молодости. Тебе еще не удалось перейти от юношеской свободы в ту страну, в которой я обитаю. Я — человек, женатый на женщине, которая экономически, интеллектуально и даже сексуально превосходит своего мужа.

Перед уходом Эрик заскочил в формовочную, рассчитывая отыскать Брюса Химмеля. Он действительно уже был здесь. Рядом с громадной корзиной для отбракованных Ленивых Собак.

— Брось их обратно в раствор, — обратился Джонас к Химмелю, швырнув ему бракованный шар, только что сошедший с конвейера вместе с экземплярами, вполне пригодными для того, чтобы их вставили в управляющую систему межпланетного корабля. — Ты знаешь, — сказал он Эрику, — если взять десяток этих анализаторов, причем не бракованных, а тех, которые идут в приборы для армии, окажется, что по сравнению с прошлым годом или даже с прошлым полугодием их скорость отклика замедлилась на несколько микросекунд.

— Ты хочешь сказать, — ответил Эрик, — что наши требования к качеству понизились?

Это казалось невероятным. Продукция ТМК была жизненно важна. Вся разветвленная система военных операций целиком зависела от бесперебойной работы этих небольших, с человеческую голову, шаров.

— Именно, — по-видимому, это мало беспокоило Джонаса. — Дело в том, что раньше мы отбраковывали слишком много блоков. Мы почти не получали дохода.

— Иногда мне х-хочется вернуть время, когда мы занимались гуано марсианских летучих мышей, — заикаясь, произнес Химмель.

Когда-то корпорация занималась сбором помета марсианских мышей-хлопушек. Со временем, встав на ноги, фирма получила возможность воплотить в жизнь более перспективный проект по использованию другого представителя марсианской фауны — марсианской матричной амебы. Этот уникальный одноклеточный организм выжил благодаря своей способности копировать другие формы жизни, а именно те, которые сколько-нибудь соответствовали его размерам. И хотя эта особенность забавляла земных астронавтов и официальных лиц из ООН, никто из них не додумался до промышленного использования матричной амебы, пока Вирджил Акерман, выросший на мышином гуано, не выступил на сцену. За несколько часов он предложил матричной амебе один из дорогих мехов своей тогдашней любовницы; амеба доверчиво скопировала его, после чего к удовольствию Вирджила и девицы у них оказалось два норковых манто вместо одного. К сожалению, матричной амебе скоро надоело быть мехом, и она решила Снова стать сама собой. Это решение оставило у ее хозяев чувство неудовлетворенности.

Решение проблемы, поиски которого заняли несколько месяцев, заключалось в умерщвлении амебы во время ее периода мимикрии и помещении трупа в бассейн с фиксирующими химическими веществами, обладающими способностью сохранять нужную форму. Эти изделия были долговечны и представляли собой точную копию оригинала. Исследования еще велись, а Вирджил Акерман уже оборудовал посадочное поле в Тиуане, Мексика, и принимал грузы с искусственным мехом всех сортов с заводов на Марсе. И почти сразу же искусственные меха вытеснили натуральные с рынка.

Война все изменила.

Кто мог подумать тогда, когда подписывался Договор о Мире и Сотрудничестве с Лилистар, что дела пойдут так плохо? Ведь по утверждениям Лилистар и ее министра Френекси, Лилистар являлась самой могущественной военной державой в галактике; ее враги — риги — и в военной, и во всех других областях были гораздо слабее. Война, безусловно, обещала быть короткой.

Наталья и Надежда Соболевы

«Война сама по себе плоха» — размышлял Эрик, — но ничто так не заставляет задуматься и попытаться, заново оценить прошлые поступки и решения — например, о Мирном договоре — как поражение. И об этом задумываются теперь большинство землян. Но их мнения никто не спрашивает — ни Мол, ни правительство, ни сама Лилистар. А между тем уже никто не сомневается, и об этом открыто говорят в барах и в уединении гостиных, что даже мнение самого Мола теперь уже мало что значит».

Дело о цене времени



Как только начались военные действия, тиуанская корпорация „Меха и красители“ перешла от торговли искусственными мехами к военным заказам, как, впрочем, и все крупные промышленные компании. Сверхъестественная точность копирования главных анализаторов для космических кораблей — монад Ленивая Собака пришлась как нельзя более кстати для рода деятельности, которой занималась ТМК: конверсия прошла легко и почти незаметно. И вот теперь, задумчиво стоя перед корзиной с бракованными изделиями, Эрик задавал себе вопрос, который рано или поздно приходил на ум каждому в фирме: как можно использовать эти нестандартные, но законченные и сложные изделия. Он выбрал одно и повертел в руках. По весу напоминает бейсбольный мяч, по размеру — грейпфрут. Похоже, из этих отбросов на самом деле ничего не сделаешь. Он повернулся, чтобы швырнуть шар в утробу контейнера, который вернет застывшему пластику привычную органическую форму.

Глава 1

Сергей поморщился. Женщину, которая пробежала мимо него в попытке успеть на уходящий автобус, отчего-то тошнило, и он почувствовал словно какую-то тень от этого ее ощущения. Так часто бывало с ним, когда он и сам начинал болеть — и вот не далее как вчера он умудрился простудиться. Тонкими пальцами Сергей вытянул из кармана пиджака пачку бумажных платков.

— Подожди, — хрипло произнес Химмель, Эрик и Джонас уставились на него.

Он раздраженно взглянул на часы. Где их носит? В конце концов, еще все-таки не лето, чтобы заставлять его стоять на улице по полчаса. Наконец, он заметил на светофоре «Ладу Приора» цвета мокрого асфальта, и шагнул к дороге. В машине помимо его друга Дмитрия уже сидела Марина, привлекательная брюнетка, немного старше его, коллега по секретному отделу «Т.О.Р.». Еще вчера они договорились, что Дмитрий сначала заедет за ней. Поздоровавшись, Сергей уселся на заднее сиденье рядом с Мариной.

— Не надо его растворять, — сказал Химмель. Его всего перекосило от смущения, он не находил места рукам, длинные узловатые пальцы судорожно сжимались. Глотая воздух открытым ртом и как бы задыхаясь, он пробормотал: — Я... — я больше не делаю этого. Видите ли, сырье для одного блока стоит только четверть цента. Весь этот ящик стоит не больше доллара.

Он не мог не заметить, что за последнее время Марина похорошела, расцвела — и не мог не знать о причине таких перемен. С тех самых пор, как Сергей Скрипка пришел в отдел, где тогда уже работали и Марина, и Аля, и, конечно, сам Краснов, их шеф, и до этой весны он никогда не видел, чтобы Марина Лещинская красилась, выезжая на задания — как никогда не замечал на ней бижутерии, не говоря уже о дорогих «натуральных» украшениях. Он вообще был очень внимателен к деталям, а уж если речь шла о женщине, то вдвойне.

Теперь на руках у Марины был неяркий аккуратный маникюр, волосы лежали мягкими волнами — вместо вечного конского хвоста. Весь отдел знал, что причина таких метаморфоз — в ее недавно начавшемся, весьма бурном романе с Ярославом Красновым.

В машине установилась тишина — о работе они нигде, кроме как в законспирированном офисе или у себя дома, не говорили, а общих тем Марина и Дима найти не могли, так как были едва знакомы — его, Сергея, промашка.

— Димыч, ну как там у тебя дела-то, а?

— Ну и что? — спросил Джонас, — их все равно надо отправлять, чтобы...

— Да нормально, — буркнул Дмитрий, — задолбался я что-то, Серый. Надо мне нормальную человеческую работу искать.

— Чем тебе своя-то не нравится? Ты же вроде весь в шоколаде, — усмехнулся Сергей. — Спасибо, кстати, что согласился нас подвезти, а то маялись бы сейчас — или пешком от автобуса, или на попутках.

— Да не за что. Дома все равно делать нечего, до ночи.

— Я куплю его, — забормотал Химмель. Он полез в карман брюк, стараясь отыскать бумажник. После долгих усилий ему наконец удалось ста извлечь.

У Дмитрия, давнего друга Сергея, тоже была не самая обычная работа — он был танцовщиком в ночном клубе. Накаченный торс, ухоженное тело — обычно все девушки были от него без ума едва ли не с первой же секунды после знакомства, и сам Дмитрий был отнюдь не против такого «побочного эффекта» своей профессии. Сергей не мог понять, с чего тот вдруг начал жаловаться на свою работу.

— Зачем тебе это? — потребовал Джонас.

Марина же, казалось, вовсе не замечала Дмитрия. Выйдя из машины, она вежливо поблагодарила его, но продолжала пребывать в задумчивости.

— Ну ладно, обратно уж вы своим ходом. Давай, Серый, до встречи, — Дима махнул рукой и исчез за поворотом дороги — а вернее, широкой наезженной тропы. Сергей и Марина зашагали к старому загородному дому, где им сегодня предстояло работать.

— Я все устроил, — выдавил Химмель после мучительной паузы, — я плачу пол-цента за каждую бракованную Ленивую Собаку, в два раза больше, чем она обходится компании, она даже имеет с этого прибыль. Что в этом плохого? Его голос сорвался.

— И чего Краснов от нас хочет? Сомневаюсь, что мы здесь что-то интересное найдем, — протянул Сергей, шмыгнув носом. Простуда уже начинала его не на шутку раздражать. Марина не отвечала ему, только неопределенно пожала плечами, видимо, просто не желая ввязываться в бесполезные рассуждения. Дали задание — работаем, чего тут разговаривать.

Пристально глядя на него, Джонас сказал:

Дело, порученное им шефом вчера на «летучке» отдела, казалось Скрипке крайне неинтересным — если не вовсе бесполезной тратой времени. Не было в нем того острого чувства поиска, погони, ради которого он и согласился на эту работу. Убийца, кажется, вообще уже сидел в тюрьме, и, надо думать, если бы не просьба «сверху», Краснов не стал бы браться за это дело.

В штабе особого отдела «Т.О.Р.», кроме шефа, вчера еще был и Николай Васильевич Горячев, старший следователь по особо важным делам, собственно, и являвшийся непосредственным начальником отдела. Именно он ввел их всех в курс нового дела. Его бывший начальник, генерал в отставке, попросил поднять из архива дело брата его жены — кажется, правильно это называется шурином, но Сергей не был уверен.

— Да никто не против, мне просто интересно, для чего тебе все это нужно. Он искоса посмотрел на Эрика, как будто желая спросить, что он обо всем этом думает.

Вчерашнее утро вообще было несколько необычным, пришлось долго ждать, пока соберется весь отдел. Не иначе, на сознание необычных сыщиков как-то дестабилизирующе действовал аромат едва распустившейся черемухи, ухмыльнулся про себя Сергей. И даже собравшись, все никак не хотели рассаживаться, и, словно студенты на перемене, галдели каждый о своем.

— Господа! Весна — прекрасное время года, но работу нам никто не отменял, — в голосе Краснова засквозил некоторый сарказм. — И в подтверждение этого Николай Васильевич ознакомит нас с новым делом, — Ярослав кивнул Горячеву и сел на свое место.

— Хм... они мне нужны, — ответил Химмель. Он уныло повернулся и зашаркал к ближайшей двери. — Но они все мои, я заплатил за них вперед из моего жалования, — пробурчал он через плечо, открывая дверь. Весь напрягшись, с лицом, побелевшим от возмущения и искаженным тревогой, он шагнул в сторону. По всей комнате, служившей, по-видимому, складом, на колесах, размером с серебряный доллар, сновало около двадцати игрушечных тележек, искусно избегая столкновений и ни на минуту не прерывая своего стремительного движения.

Старший следователь по особо важным делам, Николай Васильевич Горячев, или, как его еще называли, «шеф номер один», всегда выглядел озабоченным, но сегодня его напряжение превосходило все привычные рамки: он то поправлял очки, которые в этом не нуждались, то перекладывал листы в папке. Он был явно расстроен.

— Генерал Садовников был моим начальником много лет, уже несколько лет он в отставке. Я пришел под его начало юным лейтенантиком. Он был нам отцом и учителем. Каждый из нас за него горло бы перегрыз любому. Иван Анатольевич учил нас не идти на поводу у личного, но в прошлый вторник пришел ко мне с просьбой. Он в отчаянии. Его жена слегла, пытаясь реабилитировать брата, осужденного за убийство.

На каждой тележке Эрик заметил вмонтированную Ленивую Собаку, управляющую се движениями.

Горячев прошелся по комнате туда-сюда и, выдохнув, продолжил:

— Нам нужно разобраться в этом деле как можно скорее. Итак, Ремезов Александр, 38-летний кандидат наук, брат жены генерала Садовникова, ровно год назад был осужден и отбывает срок за убийство. Свою вину Ремезов не признал. Мало того, он утверждал, что впервые увидел убитого на своей даче — уже не живым. Но многочисленные улики говорят об обратном, алиби у Ремезова нет. Следствием установлено: во-первых, найденные гильзы принадлежат ружью Ремезова и совпадают с пулями, извлеченными из тела убитого. Во-вторых, на одежде Ремезова в момент задержания обнаружены свежие пятна крови, анализ которой установил принадлежность ее убитому. Следов борьбы на теле не обнаружено.

Немного опомнившись, Джонас почесал нос, хрюкнул и спросил:

— Выходит, версия самозащиты отпадает? — тихо спросила Марина.

— Выходит, так, — кивнул Горячев. — Идем далее. Считается, что Ремезов сам назначил убитому встречу у себя на даче: на клочке бумаги, найденном в кармане убитого, написаны адрес и время, совпадающие со временем убийства. Запись сделана почерком, схожим с почерком Ремезова.

— Чем они питаются? — Наклонившись, он ухитрился поймать одну из них, когда она катила мимо его ноги. Он поднял тележку, ее колеса не переставали отчаянно крутиться.

— Как это — схожим? — Сергей удивленно поднял брови. — Уж или его почерк, или не его.

— Просто дешевая А-батарейка на десять лет, — сказал Химмель, — еще полцента.

— Графологи стопроцентной гарантии не дают. В целом — схоже. Так, что еще… «Мокрое» ружье найдено на заброшенной мельнице у высохшего ручья. Оно было спрятано под ворохом какого-то тряпья, отпечатки пальцев на стволе и прикладе ружья идентичны отпечаткам пальцев Ремезова. Отпечатки на спусковом устройстве читаются плохо, но это можно объяснить поспешностью в действиях подозреваемого. У этого же ручья найдены следы, ведущие к заднему дворику дачи подозреваемого. Следы совершенно свежие и идентичные отпечаткам сапог Ремезова. Анализ образцов почвы, взятой у ручья и со следов, оставленных в прихожей и на лестнице дачи, показал полное совпадение их с образцом почвы, взятой с сапог Ремезова, что были на нем в момент задержания. Анализ делали по полной программе: спектральный, по химическому составу, по физическим свойствам и прочее. Акт подшит в деле, можно ознакомиться. Исходя из совокупности улик и отказа от дачи показаний, следствие сформулировало версию о превышении охраны неприкосновенности имущества и жилища. Аргументов, подтверждающих эту версию, суду оказалось достаточно, чтобы осудить подозреваемого по соответствующей статье.

— Да-а-а-а, железобетонно, — хмыкнул Сергей.

— И ты сам сделал все эти тележки?

Помолчав, Горячев добавил, что генерал Садовников позвонил ему вчера поздно вечером, и что-то было в его голосе такое, что Горячев согласился сразу же встретиться. И вот какую историю услышал от бывшего шефа…

Генерал предложил им еще раз осмотреть место преступления — и именно поэтому Краснов решил поручить это дело Сергею и Марине. Сергею — потому, что на данный момент ключевым являлось место преступления, где он мог еще уловить какие-то следы эмоций. Марине — вероятно, потому, что на самой даче может обнаружиться множество вещей, с которых Марина сможет считать нужную информацию. И вот Скрипка и Лещинская переступили порог дачи.

— Да, мистер Акерман. — Химмель взял у него тележку и поставил ее обратно на пол; она опять деловито покатила по своему маршруту. — Эти пока слишком новые, чтобы их отпускать, — объяснил он. — Они должны потренироваться.

Здесь никто не жил с момента происшествия, и Сергей сразу почувствовал, какая тяжелая здесь атмосфера — боль, страх, обида, злость и отчаяние буквально ломились в сознание. Плохо было то, что за мощными волнами этих эмоций сложно было разглядеть подробности, так необходимые для дела. Или ему все-таки мешало собственное плохое самочувствие?

— А потом, — вставил Джонас, — ты отпустишьих на свободу.

Пока Марина осматривалась, Сергей уверено шагнул к лестнице, ведущей на второй этаж. «Эпицентр» эмоциональных следов был именно там.

— Верно. — Химмель кивнул своей куполообразной лысой головой, при этом его роговые очки сползли на нос.

Глава 2

Второй этаж оказался больше похожим на чердак, но только оттого, что потолок его повторял скошенные линии крыши. Единственное небольшое окно смотрело в сторону утренней зорьки. Наверное, потому здесь и был обустроен кабинет хозяина. Вдоль стен высились книжные шкафы, заполненные книгами с пестрыми корешками. Напротив окна, почти вплотную к нему, стоял письменный стол с ворохом бумаг и массивным письменным прибором в виде бригантины с убранными парусами. Из капитанского мостика, отделанного медью, торчали карандаши и ручки. Увеличительное стекло, забранное в медную оправу в виде штурвала с медною же ручкой, было явной принадлежностью письменного прибора. А на кипе бумаг являл себя во всей красе пресс с голубоватым дельфином из опала — тоже часть прибора. На меди играли последние блики утреннего солнышка, еще несколько минут — и оно уйдет из этой комнаты, чтобы наполнить полуденным разливом света другие, с окнами на юг.

— Такие себе не покупают, такие получают в подарок к очень торжественному случаю, — вслух произнес Сергей, пытаясь представить быт дома в «мирное время»: вишни в саду не загораживали окно второго этажа, и солнышко посещало кабинет первым. Если хозяин «жаворонок», каковым был сам Сергей, то лучи восходящего солнца, пронизывая чердачное помещение насквозь, настраивали бы….

— Зачем? — спросил Эрик.

Густой шлейф эмоциональной памяти прошлого ворвался в размышления Сергея и вернул его в день нынешний. Пол посередине комнаты еще хранил следы темных пятен, а с ними — и весь спектр негативных эмоций: презрение, страх, панику, алчность, змеиную хитрость обманщика, цинизм хладнокровного убийцы…

Все это смешалось, перепуталось в один туго стянутый клубок. Сергей напряженно потянул воздух носом, вернее, одной ноздрей: ему так легче было распутывать эти «клубки». Если бы вдруг они стали видимыми, вы увидели бы клубы дыма разных оттенков, от светло-розовых до темно-лиловых; от больших клубов тонкая струйка тянется через мой нос, как через игольное ушко, прямо в мой мозг, подумал Сергей.

Главный вопрос был задан. Химмель покраснел, жалко дернулся, однако ответ прозвучал гордо и слегка вызывающе.

Среди воображаемого дыма соткался из небытия дрожащий образ, он постепенно окреп и превратился в живую картинку: хозяин дома в дверном проеме, на его лице отчаяние и растерянность. А потом — покорность судьбе, когда его уводят… На смену этой картинке пришла другая: человек в плаще наклонился над другим, распростертым на полу, достал пакет из кармана его кожаной куртки, а вместо него не очень тщательно спрятал обрывок бумаги. Ехидно умехнулся. В доме их только двое… И четвертая картинка — тот же человек в плаще целится из охотничьего ружья в спину незнакомца в кожанке.

— Потому, что они заслуживают ее.

«Живые картинки» Сергея — будто книга, открытая на последней странице, нужно отлистать их к началу одну за другой, чтобы узнать все, что здесь произошло. Видения по мере «отлистывания» становятся все менее яркими. Это как с обычной памятью: чем ближе событие во времени, тем оно ярче, чем сильнее эмоции в момент события, тем крепче цепляется оно за крючочки памяти и дольше живет в ней.

— В этой протоплазме ведь не осталось жизни, — сказал Джонас, — она погибла, когда фиксировалась в растворе. Ты знаешь это. Это просто электронная схема, такая же мертвая, как, скажем, робот.

Сергей продолжал «листать», и перед ним вновь разыгрывались нешуточные сцены трагического спектакля. Вот опять человек в плаще. Прячась за дверцей массивного старинного гардероба, он наблюдает, как другой, тот, что в куртке, достает из ящика письменного стола шкатулку, вытряхивает из нее какие-то детали и пакет. От алчности, обуревающей гостя в кожанке, руки его начинают дрожать, и он чуть не роняет прозрачный пакет с деньгами. Дальше — снова хозяин, он в недоумении и тревоге: его по телефону просят срочно куда-то пойти, он уточняет место, затем одевается и уходит.

— Но я считаю их живыми, мистер Акерман, — ответил с достоинством Химмель, — и только то, что они ущербны и не могут вести космический корабль в пространстве, еще не означает, что они не имеют права на свою скудную жизнь. Я отпущу их, и они будут себе раскатывать, может быть, лет шесть, а может быть больше. Это дает им то, для чего они предназначены.

Все, дальше можно не смотреть. Главное увидел: хозяина в момент преступления в доме не было. Убийца все спланировал и хладнокровно поджидал нужного момента. И еще, они оба — из преступного мира: тот, что в куртке и его убийца. Явно связаны одной тайной, и тайна эта каким-то образом касается хозяина дома… Вот о чем думал Сергей, спускаясь по лестнице.

— Марина, ну как, нашла что-нибудь стоящее? Наверху есть кое-что, что должно тебя заинтересовать.

Повернувшись к Эрику, Джонас произнес:

Марина, тряхнув головой, как бы сбросила с волос зацепившиеся за них видения из чужой жизни:

— Ничего, что бы могло касаться убийства. Ни одна вещь не вызывает тревоги. Так, обычная память вещей одинокого человека, увлеченного научной работой и охотой. Причем, охота, похоже, больше была нужна для обретения не трофеев.

— Если бы старикан узнал об этом...

— Почему ты так решила? — Скрипка заинтересованно глянул на коллегу.

— Все просто. Он много фотографировал. Целая полка на стеллаже отведена фотоальбомам с природой. И только один из них — старый альбом с семейными фотографиями, — Марина говорила медленно, явно еще не совсем освободившись от того состояния, в которое она входила от прикосновений к исследуемым вещам. — У него не было детей, этот дом остался от родителей. А сколько времени мы здесь? Тут почему-то нет ни одних часов.

— Мистер Вирджил Акерман знает, — сразу же откликнулся Химмель. — Он одобряет. Или, скорее, он позволяет мне, — поспешил поправиться Химмель. — Он знает, что я возмещаю убытки. И я делаю тележки ночью, в мое свободное время. У меня есть конвейер, конечно, достаточно примитивный, прямо у меня дома. Я работаю каждый день до часа ночи.

Сергей достал из кармана телефон:

— Сейчас половина одиннадцатого. А часов здесь, действительно, не видно! Ты еще останешься поработать? Хочу пройтись по поселку.

— Если все сделал — езжай. Мне, кажется, придется здесь задержаться, — тихо ответила Марина.

— Что они делают после того, как ты их отпускаешь, просто скитаются по городу?

Пожав плечами, Сергей вышел за порог. Он потратил еще несколько минут, решив все-таки обойти территорию вокруг дома. Вишни, которые он видел из окна мансарды, яблони и груши, что росли чуть ближе к забору, набирали цвет и готовы были по неведомой нам команде укрыть все вокруг белым кружевом в россыпях жужжащих насекомых. Скрипка шагнул за угол дома, взгляд его охватил лужайку, врытый столик и скамейки. Сад являл собою место для отдыха, а никак не для работы в угоду желудку и кошельку. Кое-где доступ был перекрыт зарослями когда-то культурного, садового, но теперь вполне себе дикого кустарника. Взглянув на свой костюм, Сергей решил не испытывать судьбу. В конце концов, он увидел главное, а здесь, в саду, нет ни следа от того преступления.

— Бог их знает, — ответил Химмель.

Еще раз оглянувшись на окна, Сергей повернул в сторону околицы. Там, на невысоком пригорке, открытом всем ветрам, стояла старая мельница. Чуть ниже было расположено русло высохшего ручья. От мельницы остался один остов, бревна истлели от времени, дождей и ветров, крыша скособочилась и, казалось, вот-вот обрушится. Берега ручья были глинистые и зарастали травой позже прилежащих луговин. Весной и летом после дождя там хорошо могли отпечатываться следы.

Очевидно, эта сторона дела его не касалась. Его работа ограничивалась постройкой тележек и установкой на них Ленивых Собак. И, похоже, в этом он был прав, едва ли он мог сопровождать каждую тележку, оберегая ее от всех опасностей большого города.

Сергей приблизился к мельнице, снова потянул воздух носом, и перед ним медленно возникло туманное облако. Сгущаясь, оно обернулось человеком в плаще с продолговатым свертком под мышкой. Человек пришел не от ручья, а со стороны луговины, оглянулся и юркнул внутрь мельничного остова. Спустя буквально минуту он вынырнул из-за ветхих бревенчатых стен уже без свертка и ушел тем же путем, оставив после себя густой «запах» злорадства и алчного предвкушения несметного богатства. Через несколько мгновений сгусток тумана вернулся, дымным веретеном переместился к ручью и материализовался в образ Ремезова. Ремезов из дыма был не таким четким, как предыдущее видение, он, как мираж, плавился и трепетал, грозясь растаять, но все-таки стоял довольно долго, прислушиваясь и оглядываясь. Наконец, он вздрогнул, как вздрагивают от неожиданного звука, посмотрел на небо, пожал плечами и ушел, поминутно оглядываясь.

Сергей Скрипка окинул последним взглядом мельницу и, развернувшись в сторону поселка, размашисто зашагал по улице, густо заросшей раскидистыми рябинами, ивами и березами. Он шел к автобусной остановке, кляня задание и свою простуду.

Глава 3

Она уже привыкла к тому, что вещи стали ее собеседниками, и ей, в общем-то, нравилось с ними разговаривать. Мир становился как-то полнее, когда удавалось выудить из энергетической памяти вещей какие-нибудь ценные сведения, лежавшие до сих пор мертвым молчаливым грузом.

— Вы артист, — заметил Эрик со смешанным чувством забавности происходящего и возмущения. Во всем этом деле было слишком много сумасбродства, доходящего до абсурда. Этот Химмель, постоянно занятый здесь на работе и в своем жилище, вечно озабоченный, чтобы изгои производства нашли свое место под солнцем, а что дальше? И это в то время, когда все вокруг задавлены гнетом величайшей нелепости — глупой войны. С этой точки зрения Химмель не выглядел настолько смешным. Такое время. Сумасшествие затаилось в самой атмосфере, начиная от Мола и кончая этим несчастным служащим отдела контроля качества. Спускаясь с холма с Джонасом Акерманом, Эрик заявил:

Марина медленно поднималась по скрипучей лестнице старого дома, заново концентрируясь. Она чувствовала, что в этом доме ей предстоит обнаружить нечто такое, что изменит жизнь нескольких людей, и потому она старалась делать все с особенной тщательностью.

Если экстрасенсы работали в паре или в команде, они старались не делиться друг с другом результатами до того, как закончат определенную часть задания. Потому она и не стала спрашивать Сергея, что именно он увидел во втором этаже. Это было необходимо для «незамыленности» взгляда, чтобы ничто не мешало сосредоточиться. Ведь если ты уже знаешь, что увидели другие — подсознательно обязательно начнешь подгонять свои сведения под их картину происшествия или, наоборот, опровергать ее.

— Он придурок. В настоящий момент это выражение показалось ему наиболее сильным из всех имеющихся в его распоряжении.

Марина обвела взглядом комнату со скошенным потолком: окна не открывались давно, вездесущая пыль лежала ровным пепельным налетом на каждом предмете. Запах нежилого дома путался в волосах, проникал через нос и, казалось, оседал в самых потаенных уголках мозга. Марина резко выдохнула, будто сдувая накопившуюся пыль, и приступила к исследованию комнаты. Коснулась рукой массивного стула, стоявшего возле книжных полок — ничего. Провела тонкими пальцами по корешкам книг: первая полка — ничего, вторая, третья, четвертая — тоже пусто. Марина обошла все стеллажи — ни один предмет не откликнулся на молчаливый запрос.

Она открывала шкаф за шкафом, ящик за ящиком, касалась пальцами каждого предмета, иногда даже брала их в руки, стараясь как бы прислушаться к ним. Со стороны, наверное, этот долгий процесс чем-то походил на обыск, ведь просмотреть требовалось абсолютно все. Стараясь не отвлекаться на тактильные ощущения, Марина изо всех сил пыталась услышать историю каждой вещи, но пока что ничего почувствовать не могла.

Она открыла большой шкаф, стоявший у стены рядом с окном. Книги, какие-то записи — видимо, научные статьи, запас чистой бумаги, карманный календарик. Все это лежало здесь уже давно, что только подтверждало, что с момента убийства в доме никто не бывал.

— Безусловно, — сказал Джонас, отстраняя от себя неприятные мысли. — Но все это позволяет нам по-новому взглянуть на старого Вирджила, ведь он терпит вес это вовсе не потому, что это даст ему прибыль, совсем нет. Честно говоря, я рад. Я думал, что Вирджил более жесткий. Я бы, скорее, ожидал от него, что он вышвырнет этого бедолагу куда-нибудь в трудовую армию на Лилистар. Страшно представить, какая жизнь могла ожидать этого парня. Он просто счастливчик.

На одной из полок, задвинутыми к задней стенке шкафа лежали два небольших пакета, наполненных металлическими деталями. Марина присела за стол и, высыпав содержимое пакетов в две кучки, стала перебирать эти детали. Очень похоже на «запчасти» от часов — шестеренки, стрелки, круглые крышки, встретилась даже плоская батарейка. Марина вздрогнула, будто испугавшись, и покрепче зажала в ладони одну из крышек — смутные образы уже стучались в ее сознание, нужно было только впустить их. Медленный выдох, и…

… вдоль парковой аллеи дул сильный ветер. Седоватый мужчина стоял, держась рукой за воротник пальто, закрывая шею. Громко и как-то сердито шелестела листва. Второй рукой он как бы придерживал за локоть красивую грустную женщину, словно пытаясь ее то ли от чего-то удержать, то ли успокоить. Губы женщины дрожали — ей хотелось заплакать, но она сдерживалась. Марина вслушалась: их разговор, проступал все четче, словно кто-то старательно ловил знакомую радиоволну.

— Чем, по-твоему, все ото кончится? — спросил Эрик. — Ты думаешь, что Мол подпишет сепаратный мир с ригами и вытащит нас из всего этого, оставит Лилистар воевать одних, как они того и заслуживают?

— Ну как так получилось? Я не понимаю, — женщина расстроено опустила голову. Мужчина слегка развел руками, не отпуская при этом ее локтя.

— Не переживай так. Это всего лишь вещь, в конце-то концов.

— Он не может, — безразлично сказал Джонас. — Секретная полиция Лилистар набросится на нас здесь, на Земле, а из него сделает кровавый бифштекс. Выбросит его из кабинета и за ночь заменит его кем-нибудь более воинственным. Кем-нибудь, кто любит воевать.

— Это подарок! — женщина не выдержала и всхлипнула. — Он мне дорог! Ты-то должен это знать…

Внезапно выражение ее лица изменилось, и она раздраженно бросила:

— Но они не могут этого сделать, — воскликнул Эрик, — мы его выбирали, не они. — Говоря это, он отчетливо сознавал, что Джонас прав. Джонас просто реалистично оценивал, на что способны союзники.

— Неужели ты ничего не можешь сделать? С твоими-то связями это должно быть проще простого!

Мужчина бережным жестом обнял ее, она сделала резкое движение и затихла в его объятьях. Уже улыбаясь сквозь грусть, он сказал:

— Лучшее, что мы можем сделать, — проговорил Джонас, — это просто проиграть. Медленно и неотвратимо, что мы и делаем, — он понизил голос до шепота: — Я не люблю этих пораженческих разговоров...

— Успокойся. Я знаю, что можно сделать. Все будет хорошо. Пойдем домой, простудишься.

Их фигуры медленно удаляются в тени длинной аллеи, да и сама аллея постепенно бледнеет и отдаляется, уступая место чужому кабинету с большим письменным столом.

— Не беспокойся. Джонас продолжил:

Марина вздохнула, оглядывая комнату. Это странное чувство раздвоенности, всегда посещавшее ее после видений… Аккуратно убрав детали в пакеты, Марина спустилась вниз. Этот дом рассказал ей все, что мог.

* * *

— Эрик, это единственный выход, даже если представить столетие оккупации в качестве наказания за выбор неподходящего союзника в ошибочной войне и в неподходящий момент. Наш первый опыт вступления я в межпланетную политику, и как же бездарно мы его проделали, как Мол его проделал! — он поморщился.

— Давайте-ка мы с вами постараемся вспомнить известные нам обстоятельства дела, — Краснов стоял за своим столом, прислонившись к стене и обхватив подбородок ладонью. — Ремезова застают рядом с телом убитого, а сам он утверждает, что нашел мужчину уже мертвым. Что было против него?

— Оружие, — откликнулся Сергей. — Жертва — некий Седов, вор-рецидивист, был убит из ружья Ремезова, на котором были только отпечатки хозяина. Да там вообще везде его отпечатки, что, в принципе, не удивительно. Ремезов же, кажется, один там жил. Вообще дом стоит на отшибе, так что предположить можно все, что угодно.

— А мы выбрали Мола, — напомнил Эрик. — Так что ответственность в конечном счете ложится на нас. Впереди показалась легкая хрупкая фигура, высохшая и почти невесомая, и тут же направилась к ним, издавая слабые и вместе с тем пронзительные звуки:

— Ты еще упоминал про записку и шкатулку с деньгами, — добавила Марина.

— Ах, да, — Ярослав сжал ладонями виски, — Что-то совсем я не соображаю сегодня. Шкатулка тоже была сразу изъята следствием, как одна из главных улик — в ней была крупная сумма денег, перепачканная в крови. Записка, в которой значится место — дача Ремезова, и время — час убийства, тоже, казалось бы, указывает на него. Но все это, как мы понимаем, улики косвенные.

— Джонас! И вы, мистер Свитсент, пора отправляться в Вашин-35. Тон мистера Акермана был слегка раздраженным. В своем преклонном возрасте Вирджил стал почти гермафродитом, совмещая черты мужчины и женщины в одном бесполом, высохшем и все-таки живом организме.

— Да у нас теперь есть самая прямая улика! Я же говорю: я лично видел, что Ремезов этого типа не убивал. Это был кто-то другой, — твердо сказал Сергей. — И этот кто-то был на мельнице вместе с Ремезовым. Вернее, сразу после того, как Ремезов ушел. Сверток по размерам вполне мог быть ружьем. Ружье ведь именно там нашли?

— Твои видения мы следствию предъявить не можем, — отрезал Краснов, — как бы они ни были реальны, сам понимаешь. Нужно какое-то вещественное опровержение. Марина, что там у тебя?

Ярослав взглянул на Марину, и даже в этой казенной обстановке, за обсуждением очередного дела, можно было почувствовать, как атмосфера стала как-то легче, теплее. Отведя взгляд, Марина доложила:

— Мое видение вызвала деталь от часов — круглая металлическая крышка, которая находится сзади механизма, то есть, прилегает к коже. Я думаю, мне нужно поговорить с женой генерала Садовникова, чтобы выяснить подробности их разговора в парке. Думаю, что я увидела именно их.

II

Лещинская помолчала немного и добавила:

— Часов в пакете было несколько, и все — краденые. Но Ремезов не имеет к этому отношения. Кстати, ни одних часов нет в полной сборке. Я попыталась сопоставить: там один корпус «чужой», а к двум механизмам есть только крышечки, а корпусов нет. Кроме того, в ящике письменного стола вместе со шкатулкой лежала старая фотография в деревянной рамке, на которой изображена семья Ремезова: мать, отец, он на руках у мамы, сестра, дядья и тетки, двоюродные братья и сестры, и… бабушка. Она имела довольно сильное влияние на становление Ремезова. Что-то связывало их, и очень сильно. Какое-то общее знание, может быть, тайна или семейная легенда. Если я это увидела — значит, есть почти стопроцентная вероятность, что это относится к нашему делу.

Достав старинную пустую пачку из под сигарет „Кэмел“, Вирджил Акерман смял ее и шутливо спросил:

— Ну а мне, наверное, по этому делу больше нечем заняться, — вставил Сергей. — В доме я уже все увидел. Остальное — не по моей части.

— Крестик, нолик, змейка или угол. Что выбираете, Свитсент?

— Ладно, тебя освобождаю, — улыбнулся Ярослав, — Я спрошу у Ивана Анатольевича, можно ли тебе к нему прийти, — добавил он, обращаясь уже к Марине. — Ну ладно, наше маленькое совещание считаю законченным.

С довольной улыбкой Сергей вышел из штаб-квартиры, оставив Ярослава и Марину одних. В комнате повисла нерабочая тишина.

— Крестик, — ответил Эрик.

— Ну, пойдем, провожу тебя? — Краснов обнял Марину за плечи. — Работы невпроворот, видимся только на «летучках», просто позор. Я очень, очень соскучился.

— Ну, от работы никуда не денешься. Не пропадать же нашим способностям зря, — улыбнулась Марина. Она поймала себя на мысли, что до сих пор несколько неловко чувствует себя в компании Ярослава — несмотря на то, что между ними, кажется, уже не осталось неясностей. — Давай-ка позвони прямо сейчас генералу.

…Через час Марина, еще раз сверившись с запиской, написанной рукой Ярослава, шагала через двор к подъезду, где жил генерал Садовников и его жена.

Дверь ей открыла сама Екатерина Садовникова. С некоторым удивлением Марина обнаружила, что женщина эта не только красива, но и ухожена — что несколько противоречило рассказу Горячева о том, что она очень больна.

Старик всмотрелся в значки, показавшиеся на пропитанной клеем внутренней поверхности ставшей теперь двумерной пачки:

— Не удивляйтесь, дорогая моя, — сказала Садовникова, словно читая ее мысли, так что Марина даже вздрогнула. — Я постаралась подготовиться к вашему приходу, чтобы не встречать вас этакой немощной развалиной. В конце концов, я ведь еще не старая, — Екатерина лукаво улыбнулась, и Марине стало стыдно за свои мысли и подозрения, которые, видимо, так легко было прочесть по выражению ее лица.

— Ну и потом, красота — это дело всей моей жизни. Я дизайнер, почти кутюрье, — рассказывала женщина, провожая Марину в уютную гостиную. — Вы удивитесь, но у меня до сих пор бывают заказы. Впрочем, сейчас я почти не работаю… Вам, наверное, рассказывали, как у нас все произошло. Я все никак не могу понять, кому Саша перешел дорогу. Кто подставил его?

— Змейка. Подставляйте нос. — С ликующей улыбкой он похлопал Эрика по плечу, при этом его искусственные зубы под слоновую кость хищно блеснули. — Я совсем не хотел вас обидеть, доктор, ведь мне в любой момент может понадобиться новая печень... прошлой ночью я чувствовал себя отвратительно в думаю — вы конечно проверите, — что это опять токсимия.

Последнюю фразу Садовникова произнесла тихо, словно это были вовсе не слова, а лишь печальный вздох. Марина задумалась, с чего лучше начать непростой разговор. С одной стороны, было заметно, что несчастной женщине и самой хотелось поговорить о своем брате, которого она считала оклеветанным. И это уже подтвердилось, но прямо заявлять об этом было еще рано — следовало подсобрать факты, составить какую-то картину. Пока в этой картине были видны лишь отдельные фрагменты, остальное еще было скрыто. С другой стороны — следовало быть осторожной, и тщательно «просеивать» все слова Екатерины. Все-таки речь шла об ее родном брате, и здесь было намешано слишком много эмоций. Марина вздохнула и задала первый вопрос:

Со своего кресла рядом с Вирджилом Ахерманом доктор Эрик Свитсент сказал:

— Скажите, пожалуйста, а ваш брат что, увлекался часами, собирал коллекцию?

— Часами? Бог с вами, он, наоборот, их недолюбливал. И меня отговаривал часы носить. У нас вообще с часами вышла очень странная история…

— Во сколько вы вчера легли и чем занимались?

— Да? Расскажите.

— Да к чему вам… ну да ладно, — Садовникова сделала глубокий вдох, и Марина приготовилась слушать долгий рассказ.

— Да, доктор, это была женщина. — Вирджил сардонически ухмыльнулся своим родственникам — Харви, Джонасу, Ральфу и Филис Акерман, сидящим рядом в салоне космического корабля, мчавшегося от Земли к Вашин-35, Марс. — Должен я продолжать?

В конце концов, работа следователем, пусть даже не в самом обычном ее понимании — это, прежде всего, терпение и умение слушать. И делать выводы.

Праправнучка Вирджила, Филис, строго сказала:

Глава 4

— В общем, мы с Ваней — Иваном Анатольевичем, то есть — решили пожениться всего два года назад, хотя знаем друг друга уже несколько лет. Когда-то он был женат, но жена его уже давно умерла, и жил он очень одиноко. А я замужем никогда не была, да и детей у меня нет и не будет — знаете ли, ошибки молодости… Ну так вот, перед самой свадьбой Ваня решил сделать мне подарок. Он знал, что я люблю красивые антикварные вещи, и присмотрел мне прекрасные часы. Но не стал делать сюрприз: а вдруг не угодит? Я ведь ого-го какая взыскательная. Безвкусицу терпеть не могу.

— Ради Бога, дед, ты слишком стар для таких; вещей. Твое сердце может отказать тебе в самый неподходящий момент. Представь, в какое положение ты ее поставишь, кто бы она ни была. Непристойно. умирать во время не буду говорить чего. — Она осуждающе посмотрела на Вирджила.

И вот повел меня Ваня в магазин, где присмотрел часы. Попросил продавца не говорить цену. Мне часы очень понравились, и он при мне же их купил. Я вообще-то часов никогда не носила, но у этих мне так приглянулся браслет — знаете, такой, с эмалевыми вставками, прямо шедевр, винтажная вещица. Надо же, думаю, когда-то начинать часы носить, так почему бы не сейчас.

Знаете, мы тогда такие счастливые были, и я на часы эти смотрела и радовалась, — вздохнула Садовникова. — А потом они вдруг куда-то пропали. Ваня, конечно, тут же дал своим задание, но даже его опера ничего не нашли. Ну, ладно, мало ли в жизни бывает, не все можно вернуть. И Ваня втайне от меня решил купить другие часы, похожие — мы тогда видели в салоне несколько из одной линии. Но потом, всего через несколько дней, и вторые часы пропали. Его дочь, Варя, тогда еще сказала, что это дурной знак…

Вирджил проскрипел:

— А вообще-то она к вам хорошо относится, да?

— Да как вам сказать, они с братом не слишком-то обрадовались, когда узнали, что их отец решил снова жениться — ну, вы сами представьте. Варя несколько раз говорила, что мы слишком разные, да и Боря был не в восторге. Они, конечно, живут отдельно, у каждого уже своя семья, но все равно им было не по себе от этого нашего решения. И знаете, я их понимаю…

Марина подумала, что вряд ли смогла бы понять и принять такой эгоизм, но решила промолчать. В конце концов, ее мнение здесь вряд ли кому-то интересно. Вместо этого лучше поразмыслить над тем, как поудобнее «подъехать» к нужной ей информации. Говорить напрямую о видениях — только отпугивать людей. Она уже привыкла находить обходные пути.

— Тогда маленький приборчик у меня в кулаке который я держу специально для таких случаев, вызовет мистера Свитсента, он примчится и прямо здесь же, не беспокоя даму, извлечет мое старое разбитое сердце, заменит его новеньким, и я, — он хихикнул, достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный льняной платок и вытер с нижней губы и подбородка набежавшую слюну, — и я продолжу. — Его худое тело, через которое просвечивали кости и отчетливо проглядывали контуры черепа, содрогнулось от удовольствия помучить своих родственников, не имеющих доступа в этот его мир, мир которым он наслаждался даже сейчас, в дни лишений военного времени.

— Вкусный у вас чай, Екатерина Николаевна! Какой-то необычный.

— А, я добавляю в заварку апельсиновые корочки. Так еще мама моя делала.

— Mille tre, — кисло процитировал либретто Да Понте Харви. — Это про тебя, старая развалина, хотя ты и не а ладах с итальянским. Надеюсь, что когда я буду в твоем возрасте.

— Ну надо же! И что же, история с часами на том и закончилась, их так и не нашли?

— Не нашли, но это еще не вся история, дорогая моя. Представляете, мы с Ваней тогда снова пошли в тот же самый магазин, выбрали еще одни часы… Мне кажется, тут уж он отчасти пошел на принцип, можно ведь и другой подарок было купить. Часы снова пропали, и вот тут всем нам стало как-то не по себе. Помню, мы тогда вышли с ним прогуляться в парк и едва не разругались — мне было так обидно, что он, с его-то положением, хоть и в отставке, ничего не может сделать! Да и Варя с Борей тогда как-то, не знаю… ожесточились, что ли. Говорили, что я никто и звать никак, и пришла, мол, на все готовое — к человеку с положением, квартирой… Ну, да что уж об этом сейчас вспоминать, все наладилось, слава Богу. Вот только Сашку бы выручить…

— Ты никогда не будешь в моем возрасте, — перебил его Вирджил, в его глазах забегали лукавые огоньки, — забудь об этом. Забудь и возвращайся к своим финансовым отчетам, ты, ходячие счеты. Тебя никогда не найдут мертвым в постели с женщиной. Тебя найдут мертвым с... — Вирджил на секунду задумался — с, гм... чернильницей.

Марина вздрогнула, едва услышав о прогулке в парке — вот оно, ее видение, и часы тут как тут. Но как же связать все это воедино? Казалось, разговор с Екатериной должен был привнести в дело какую-то ясность — но пока все только запутывалось. Что ж, ее задача как раз и состояла в том, чтобы распутать клубок. А для этого нужно забраться в самую глубь, снимая виток за витком.

— Скажите, Екатерина Николаевна, вы обмолвились, что раньше не носили часов, это правда или иносказание? Не может быть, чтобы современная успешная женщина жила вне времени! Вам ведь назначают деловые встречи, да вся наша жизнь подчинена слежению за стрелкой часов.

— Прекрати, — попросила Филис, отвернувшись и вглядываясь в черное небо космоса за окном.

— Знаете, Мариночка, у нас в семье не принято было держать часы. Это давняя и длинная история, интересно ли вам будет? Нас с детства приучали обходиться без них. Мне повезло: я всегда и везде успевала. Наверное, Время слушалось меня, или диктовало мне…. Такое, знаете ли, ощущение, что часы как будто живут внутри меня. И я действительно не испытывала в них потребности.

— Вы совсем не носили часов, никогда-никогда?

Эрик обратился к Вирджилу:

— Ну-у, когда-то, еще в студенчестве, подружка уговорила меня купить часики, но те постоянно барахлили, я их почти не носила, то в ремонте, то забыла надеть. Я и не заметила, где и когда их потеряла.

— Вы говорите, что история давняя? Это с вашими родителями как-то связано?

— Я хочу кое-что спросить у вас. О пачке зеленых „Лаки Страйк“. Месяца три назад...

— Нас с братом двое было у родителей. Мама меня поздно родила, в тридцать. Знаете, военное детство, ведь когда война началась, ей 11 лет было, потом страну из разрухи поднимали. Мужчин не хватало. Мама телефонисткой на коммутаторе работала. Отец приехал строить мост в 1958-м, он инженер-мостостроитель, на 12 лет старше мамы, он и в войну мосты строил. Через год поженились, еще через год я родилась. Потом они еще долго ездили по стране, восстанавливали старые мосты, строили новые. Здесь его последний мост, тут и укоренились, Саша родился.

— А откуда история с часами начинается?

— Ваша жена любит меня. Да, она купила их для меня. Просто подарок. Так что остыньте. Конечно, это может вызвать некоторые осложнения. Женщины для меня не проблема. Хирурги по трансплантации — пожалуй... — он помедлил, — да, пожалуй, и в них у меня нет недостатка.

— Дались вам, право, эти часы! Ну, если так уж интересно… Это из детства еще, от бабушки. Когда здесь обосновались, бабушку привезли. Она за нами и смотрела, пока родители на работе. Бабушка, как приехала, сразу часы из своей комнаты выставила. У нее по этому поводу свое мнение было, почти легенда даже. Она вообще много историй рассказывала. Но про часы говорила: «время против нас, нужно научиться не зависеть от него». Брат с пеленок слушал эти сказки, открыв рот. А я-то уже взрослая была, понимала, что сами по себе часы ничего плохого сделать не могут. На самом деле, мне кажется, все гораздо проще: бабушка таким образом воспитывала в нас внутреннее чувство времени, независимость от стрелок. Вот и все. Просто с легендой это проще было делать.

— Значит, легенда — выдумка?

— Все, как я и говорил тебе сегодня, Эрик, — сказал Джонас.

— Нет, у легенды была своя основа, история похожа на правду. Но я не думаю, что виноваты во всем часы, просто так совпадало…

— Вы меня совсем заинтриговали, Екатерина Николаевна! Что же это за история такая, где часы в чем-то виноваты?

— Эрик мне нравится, — продолжал Вирджил. — У него уравновешенный характер. Взгляни на него. Высокомерно-рассудительный, всегда спокоен и хладнокровен. Много раз наблюдал, как он работает, Джонас. Я-то знаю И готов помочь в любую минуту и днем и ночью. Таких людей не много.

— Я расскажу так, как бабушка рассказывала, — Екатерина прикрыла глаза ладонью и нараспев начала: — Она говорила так — в семье нашей, а это было начало двадцатого века, часы были только у отца, карманные, с крышечкой. Отец, то есть, получается, мой прадед, держал небольшую бакалейную лавку, ездил за товаром по ярмаркам, часы ему нужны были. Они, часы-то, были у него еще от деда, старые, Брегет. Простые-то люди жили тогда по солнышку, по заводскому гудку да звону колоколов. Бабушка говорила — нам, детям, часы трогать было строжайше запрещено, да Митенька-то, он младший из всех нас, своенравный был, что вздумает — непременно сделает. Вот и взял, пока отец в бане парился, часы-то поиграть, стал заводить через силу и сломал пружину. А назавтра бунт случился, лавку отцову погромили. Много тогда пострадало народу. Отец продал и лавку, и дом — бабушка это запомнила, потому что была старшей из семерых детей. Несколько лет жили в квартире в доходном доме, отец подрядился к другому лавочнику управляющим, а они, мама и четыре старшие девочки зарабатывали шитьем. Скопили денег, в дом переехали. Отец наладил продажу, на этот раз галантереи…. Через несколько дней возвращался с Нижегородской ярмарки с товаром, там же купил себе и часы. Какие-то разбойники напали, разграбили обоз. Еле живые добрались с сотоварищем до дому. А еще через несколько дней узнали, что началась война, это которая в четырнадцатом-то году. Вот и считай, как часы сломали — будто проклятье на себя навлекли. С тех пор, как появятся часы в доме — жди несчастья.

Екатерина вынырнула из воспоминаний, глаза ее расширились. Она смотрела на Марину, как смотрят в момент прозрения.

— Ты ему платишь, — резко сказала Филис. Она была как всегда неразговорчива и погружена в себя. Симпатичная правнучка Вирджила, член совета директоров корпорации, обладала, наподобие своему деда, правда без свойственного ему оттенка эксцентричности одним важным свойством. Для Филис все и делилось на две категории — бизнес или не стоящая внимания ерунда. Эрик понимал, что она не потерпела бы чудачеств Химмеля. В се мире не было места пустякам. Филис немного напоминала Эрику Кэти. И,подобно Кэти она тоже сексуальна. Ее волосы морской волны были собраны в пучок; уши украшали беспрестанно вращающиеся кольца. Довершало облик девушки из высших кругов буржуазии вступившей в пору половой зрелости, очаровательное кольцо в носу. Последнее, впрочем, не вызывало у Эрика особенного восторга.