Например, Энгельс писал, что швейцарцы представляли собой «неподдельный образец той человеческой расы, которая когда-то избивала римлян в Тевтобургском лесу по-вестфальски – дубинами и цепами». Дельбрюк выразил ту же идею в следующих словах: «Способ ведения войны швейцарцами носил тот же разбойничий и насильнический характер, как когда-то у германцев». Сходство идет еще дальше: германцы, несмотря на всю свою ненависть к римским угнетателям, массами поступали на службу к ним же, так ведь и швейцарцы продавались кому угодно. Деньги, а пуще того «хорошие деньги» решали исходы войн.

Но мы можем показать даже еще более поразительные параллели.

Прочтем в Энциклопедическом словаре, кто такие гунны:

«Кочевой народ, сложился во 2–4 вв. В Приуралье из тюркоязычных хунну и местных угров и сарматов. Массовое передвижение Г. на запад (с 70-х гг. 4 в.) дало толчок т. н. Великому переселению народов.[57] Подчинив ряд герм. и др. племен, возглавили мощный союз племен, предпринявший опустошит. походы во мн. страны. Наиб. могущества достигли при Аттиле. Продвижение Г. на Запад было остановлено их разгромом на Каталаунских полях (451). После смерти Аттилы (453) союз племен распался».

А теперь мы легко найдем среди германских племен их собственных гуннов.

Высшую суверенную власть у этих племен представляли собой всеобщие народные собрания. Во время войны сородичи, бывшие в одно и то же время односельчанами, выступали одним отрядом. Поэтому, как сообщает Франц Меринг, еще и сейчас на севере называют военный отряд «thorp», «деревня», а в Швейцарии говорят «Dorf», «деревня», вместо «Haufe», «отряд». «Schar» (толпа), жившая вместе и сообща выступавшая в войне, являлась одним и тем же понятием. Поэтому из одного и того же слова возникли названия: для местожительства – «деревня» (Dorf) и для солдат – «отряд» (Truppe).

Во главе каждой германской общины стояло выборное должностное лицо, которое называлось альтерманом, или гунно (Hunno), так же, как сама община называлась то родом, то сотней. «В Германии «гунно» в течение всех средних веков под названием «гунне, гун» обозначал деревенского старосту и до сих пор еще существует в Трансильвании как «хон», – пишет Меринг.

А теперь еще раз посмотрим, что же сделали традиционные гунны, якобы пришедшие в Германию издалёка: «Подчинив ряд герм. и др. племен, возглавили мощный союз племен…»

А оказывается, что гунны – представители общины в мирное время и предводители мужчин во время войны. Они жили с народом и в народе, они были такими же свободными членами общины, как и все другие. Из них начала образовываться аристократия; отдельные семьи вставали выше других не в силу существовавшего права, но в силу естественного преимущества, которое дается при выборах сыновьям выдающихся отцов и которое превращается затем в привычку выбирать на место умершего прежнего деятеля его сына.

Авторитет вождя – гунно – был непререкаем; «сплоченность подобной германской сотни под руководством их гунно вырабатывала такую крепость, которой не могла создать даже самая строгая дисциплина римского легиона».

Швейцарские воины. Рисунок из книги Франца Меринга «История войн и военного искусства»

Эта же старогерманская военная организация, родившая строй – четырехугольник (каре), по словам историка, существовала и в XIII–XIV веках под названием швейцарской пехоты. Каре – тесно сплоченная масса, одинаково сильная со всех сторон, не только с фронта и тыла, но и с флангов. «Каре являлось основным тактическим построением у германцев, как фаланга у греков и римлян», – пишет Меринг, а по утверждению Ганса Дельбрюка, обе формы не представляют противоречия друг другу; в самом деле, фаланга – то же самое каре, лишь на более высокой ступени своего исторического развития.

Обратите внимание на следующие слова Франца Меринга:

«В своей первой книге Дельбрюк не рассматривает вопроса о происхождении фаланги; это объясняется тем, что мы не имеем относительно этого никаких исторических данных».

Красноречивое признание!

Преимущество тонкой фаланги перед глубоким каре состояло в том, что она могла ввести в бой гораздо больше бойцов и оружия. 10 000 чел. в 10-шеренговой фаланге имели в первой шеренге 1000 чел., тогда как каре той же силы имело 100 чел. в глубину и 100 чел. по фронту. Таким образом, фаланга могла охватывать; если каре не пробивало ее немедленно, оно очень быстро могло быть окружено со всех сторон.

Греко-римская фаланга могла считаться разбитой, как только она была разорвана. Германцы, начиная бой в составе каре, гораздо скорей могли потерять всякий внешний порядок, но могли беспорядочными группами и совершенно разрозненно наступать или отступать среди скал и лесов. Душа тактической части сохранялась неизменной; сохранялись внутренняя связь, взаимное доверие, умение действовать в подчинении инстинкту или призыву вождя. Германцы не только были пригодны для правильной битвы, но особенно годились для рассыпного боя, для нападения в лесу, для засад, притворных отступлений и вообще для малой войны всякого рода.

Вести малую войну на германской земле римляне не отваживались, и даже не пытались. Меринг указывает такую причину:

«Завоевание суровой негостеприимной страны привлекало их очень мало. Им нужно было задушить германскую свободу лишь для того, чтобы защитить завоеванную Галлию от нападения германских варваров. Если бы они могли надеяться смирить дикий народ подавляющим количеством своих войск, то перед ними, как самое большое затруднение, вставал вопрос о продовольствии, и притом в такой форме, которой не знал Цезарь при завоевании плодородной и богатой Галлии. Прокормить большое войско в глубине Германии было очень трудно; страна с таким скудным земледелием могла дать лишь очень мало, а продовольственным обозам приходилось проходить большие расстояния по проселочным дорогам – это требовало мощного аппарата, – что было особенно затруднительно в такой стране, как тогдашняя Германия, где совершенно отсутствовали искусственные дороги».

Прекрасные рассуждения!.. Если бы еще кто-нибудь догадался применить их к истории завоевания России татаро-монголами…

Монголо-парфяне

Итак, зеркало разбито. Всемирной истории больше нет, нет потому, что она и была-то только миражом Европы, кроившей ее на свой лад в зависимости от собственного состояния. Других народов она касалась лишь мельком, постольку, поскольку их пути пересекались с путями Европы. М. Ферро
Версии

Взаимоотношения между государствами и государями Евразии XIII века изучены мало. Можно сказать, история этого периода есть не история событий, а опись фантазий и толкований. Картина конфликтов, происходивших между участниками 4-го Крестового похода, и многообразных международных и межплеменных союзов «смазана» татаро-монгольским нашествием.

У любого события в истории есть причины; если оно инициировано людьми, то, значит, имеются его организаторы. Затем, есть участники событий, в большинстве случаев не понимающие замысла организаторов, а также, в силу племенных, религиозных или политических пристрастий, различающиеся между собой в оценках происходящего. Имеются свидетели, непосредственно в событиях не участвовавшие, но тоже склонные толковать происходившее на их глазах, и тоже по-разному. Летописцы будущих времен, до слуха которых донеслись самые разнообразные сообщения, начинают их сравнивать между собой и записывают, перетолковывая по-своему.

Вот на основании их записей историки XVIII–XIX веков составили историю человечества, истинных причин событий которой зачастую невозможно назвать. А ведь они были!

В качестве примера напомним историю набегов на Русь крымских татар в XV веке. Об этих набегах довольно много сведений. Но ни в одной русской летописи вы не прочтете, что набеги инициировались Турцией. Турецкие эмиссары снабжали татарского князя оружием и забирали награбленное. Об этом не знали ни простые татарские воины, ни страдавшие от их набегов русские селяне. И летописцы, соответственно, не сообщали об этом потомкам. К счастью, в это время, то есть в XV веке, были уже достаточно развиты письменность и дипломатия, и кое-что позволяет сделать правильные выводы.

XIII век в этом отношении более «темный». Тогда, аналогично крымским татарам, в Эгейском море действовали греческие пираты, за спиной которых, как можно предположить, стояла Византия. Возможно, так «добирался» налог, на который, как считали императоры, они имели право. Известно, что позже таких же «своих» пиратов применяла на морских дорогах Англия и некоторые другие страны.

Во многих случаях подвиги пиратов воспевались. Что помешало бы этим песнопениям превратиться в «народный эпос»? А уж «удревнить» эпос и сочинить целую Древнюю Грецию было для историков и хронологов делом техники.

В конце концов, эти пираты так достали европейцев, настолько напортили в морской торговле, что стало ясно: надо давить не только их, но и тех, кто за ними стоит. Незнамо куда девшаяся «крито-микенская культура» – это, смеем предположить, разоренное в XII–XIII веках пиратское гнездо, хотя находящиеся здесь колоссальные постройки могли быть возведены и одним-двумя столетиями раньше. В решении направить удар 4-го Крестового похода против византийцев соображения пресечения пиратской деятельности, возможно, тоже играли не последнюю роль.

Иная хронология, которую мы вам предлагаем, позволяет «найти» древнегреческих пиратов именно в XIII веке. А то, что античные герои – пираты, специалистам известно и без нас. Я. Маховский в «Истории морского пиратства», вышедшей в свет еще в 1972 году, прямо писал об этом, называя имена владельца острова Самос Поликрата, а также Ахилла и Одиссея. А великий Гомер повествует о воровских подвигах Одиссея в обычном эпическом духе:



Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,Исмару, град мы разрушили, жителей всех истребили,Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши многоСтали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.



Пират Одиссей грабит всех подряд. Даже вырвавшись из грота Циклопа, не упускает случая прихватить «козлов тонконогих и жирных баранов». Ничуть не лучше и Менелай, который, по словам Нестора, упер из Египта столько богатств, «сколь могло в кораблях уместиться». М. К. Петров в книге «Пираты Эгейского моря и личность» отмечает, что даже «сам Нестор не без греха. Растроганный встречей с Телемахом, старец вспоминает о тех временах, «когда в кораблях, предводимых бодрым Пелидом, мы за добычей по темно-туманному морю гонялись».

Эрколе де Роберти. Аргонавты покидают Колхиду. XV век.

Еще двести лет назад не было секретом и то, что именно морские грабежи «античных греков» привели к крестовым войнам и захвату византийских земель. Государства, участвовавшие в захвате, выгнав пиратов, поделили эти земли между собою, дабы надзирать за морскими путями. В «Фаусте» Гете, написанном в XIX веке, читаем:



Отбросьте Менелая живоК морскому берегу назад.Пусть грабит бухты и проливы,Испытанный морской пират.Когда он в бегство обратится,Отброшенный от этих стен,Раздаст спартанская царицаВам герцогства за это в лен.…В Элиде станут франки станом,Мессену саксам отдадим,И Арголиды край – норманнам,С надзором за путем морским.



Как трансформировался приход на их земли этих чужестранцев – франков, саксов, норманнов, – в рассказах простых, скажем так, греков? Что за сказки и песни породил ответный «ход» византийцев? И разве не видим мы появления таких же точно иностранных воинов в сказаниях о Батыевом нашествии?… Отчего же не поискать другие причины нашествия, кроме «гениальности» Чингисхана. Почему не увязать «иго» с военно-политической ситуацией в мире, прежде всего в столь близкой России Византии и на Балканах?

Наши летописи сообщают о приходе свирепых чужаков и страданиях аборигенов, и о том, что в неизвестном месте живет царь, приславший этих воинов. К царю ездили русские князья, чтобы получить не только разрешение на княжение, но и, наверное, какие-то указания политического и экономического свойства.

Кто организовал, кто оплачивал этот колоссальный военный поход, какие цели преследовали его инициаторы? Где они находились? Судить об этом можно лишь по косвенным данным. И вот, историки составили версию, в которой основной движущей силой мирового нашествия названы скотоводы пустыни Гоби и лесостепей севернее этой пустыни. Традиционная версия показывает старейшин монгольских семей как политиков мирового уровня, первым из которых был Чингисхан. Сначала было две версии: монгольская и татарская, причем о местонахождении ни «монголов», ни «татаров» никто из тех, кто первым попытался составить связную историю, не знал, что не помешало историкам объединить две версии в одну, росчерком пера создав немыслимый новый «этнос»: монголо-татар.

Буквально лезущий в глаза вывод, что любых, весьма разноплеменных кочевников могли нанимать в своих целях кто угодно – византийские императоры, европейские светские и церковные князья, – историки даже в уме не держат. Если летописцы XV столетия в налетах татар Крыма не видели направлявшей их силы, то тем более летописцы XIII века не могли предположить ничего иного, кроме того, что раз приходили «тартары», то, значит, они и организовали поход.

Но у летописцев кругозорчик был узенький, они, быть может, и в самом деле полагали, что «тартары» – «адские люди», – пришли прямиком из Ада и туда же ушли. А наши современные историки?… Как у них-то с кругозором? Похоже, не лучше, чем у средневековых монахов. По этой причине они и вцепились в очень уязвимую версию, которая давно уже подвергается заслуженной критике.

«Несмотря на то что проблема создания и разрушения державы Чингисхана волновала многих историков, она до сих пор не решена, – пишет Л. Н. Гумилев в книге «Поиски вымышленного царства». – В многочисленных общих и специальных работах нет ответа на первый и самый важный вопрос: как произошло, что нищий сирота, лишенный поддержки даже своего племени, которое его ограбило и покинуло, оказался вождем могучей армии, ханом нескольких народов и победителем всех соседних государей, хотя последние были куда могущественнее, чем он?»

Вслед за этим вопросом встает и масса других: кто вооружал воинов? Кто и как определял стратегию? Какие цели были поставлены и достигнуты? Монголия, если ее ханы были во главе всей авантюры, совершенно точно не достигла никаких целей. Вот что получается, если даже чуть-чуть присмотреться к общему положению дел в мире.

Одна из самых больших загадок, – еще более загадочная, нежели нашествие на Русь, – это история завоевания монголами Китая.

По сообщению БСЭ, в ХI–XII веках монгольские племена делились на лесных и степных кочевников. Лесные еще не вышли из стадии первобытно-общинных отношений, степные же только-только приобрели родовые черты. Основной хозяйственной единицей в это время стала семья – аил. Вся этнография говорит нам, что военные структуры в таких условиях не возникают.

А в Китае уже имелись развитые государственные формы. За двенадцать столетий до нашей эры, говорят историки, здесь уже были составлены специальные руководства по ведению военных действий, – то есть к моменту, когда первобытные монголы начали боязливо выходить из лесов, чтобы создать родовой строй, первым китайским правилам ведения войн уже было более двух тысяч лет. И ведь развитие военной (и прочей) мысли в Китае не стояло на месте; здесь развивалась и военная техника.

За четыре века до н. э. зажигательные составы «были известны китайцам отчасти», но употреблять их с военными целями начали только через шестьсот-семьсот лет, в III веке н. э. Еще через семь-восемь столетий, в начале XI века китайцы стали применять зажигательные составы «более постоянно». А в XIII веке, к моменту, когда монголы, наконец, вышли из лесов, у них уже появились особенные орудия разного рода для метания этих составов на противника.

Тут-то монголы проснулись окончательно и завоевали китайцев. Победили так, с кондачка, не имея абсолютно никакой истории, никаких знаний, никакой техники, никакой идеологии. Как только приобрели родовые черты, так сразу и отняли у китайцев наработанные за многие столетия технологии. А китайцы всё отдали. Ну, а уж изучив экстерном китайские теоретические труды и вооружившись китайской техникой, монголы пошли показывать всем кузькину мать и чуть не в месяц захватили полмира.

Казалось бы, мало их было, монголов. Кочевников вообще много не бывает. Но – ничего, историки легко объясняют и этот удивительный факт: к малочисленным монголам, говорят они, примкнули многие народы Средней Азии. Вот и стало их много.

А слышал ли кто-нибудь о том, чтобы полмира завоевывали китайцы, хотя бы в составе армий покоривших их монголов? Нет, китайцы этого не делали. Некоторые скотоводческие племена, якобы жившие на территории современного Китая, с монголами объединились. Но все же не они были изобретателями новой техники, а какие-то «усредненные» китайцы, хотя таковых вообще нет в природе.

Н. И. Конрад, «объехав на кривой» вопрос о появлении и применении военной техники китайцами, рассказывает нам о бытующих среди историков объяснениях, как монголы завоевали и Китай, и Среднюю Азию, и прочее. Рассказ его весьма примечателен:

«В исторической науке выдвигалось много объяснений военных успехов монголов. Говорят о том, что эти успехи были обусловлены прежде всего внутренней слабостью тех стран, на которые обрушились монголы. В самом деле, и Чжурчжэньское царство и Южносунская империя в Китае были ослаблены длительной борьбой друг с другом, распрями вождей и военачальников; в Средней и Передней Азии наиболее крупные тогда центры – Хорезм и Багдадский халифат – находились в смертельной вражде, подрывавшей их силы; в состоянии раздробленности и внутренних столкновений находилась и Русь. Монголы же противопоставили этому всему свое единство, сплоченность, строжайшую дисциплину».

Признать эти выдумки, не подкрепленные никакими цифрами и другими данными, за объяснение никак нельзя. Предположим, существует пять государств: Чжурчжэньское царство, Южносунская империя, Хорезм, Багдадский халифат и Монголия. Первые четыре длительное время воюют, причем первые два имеют более высокую военную технику, нежели Монголия, а также обладают хорошей теоретической базой и подготовленными полководцами. По численности населения Монголия проигрывает всем четырем на несколько порядков: даже накануне ХХ века в этой стране проживало менее 600 тысяч человек, а земледельческие страны заведомо имеют более высокую плотность населения.

Чтобы противопоставить пусть даже разделенной четверке «свое единство, сплоченность, строжайшую дисциплину», монголам следовало бы иметь единую идеологию, а ее у них не было. На какой базе вообще можно «сплотить» скотоводов, по характеру своей деятельности живущих семьями, далеко разбросанными друг от друга? Откуда возьмется «сплоченность и дисциплина», если юноши воспитываются в семье и не способны признавать ничьего авторитета, кроме авторитета собственного папаши? Но если даже свирепым насилием и угрозой убийства удастся заставить их идти в бой, то для победы над культурным противником потребуется подавить его численно, а достаточной численности-то и нет.

Так что перед нами не объяснение исторических событий, а словоблудие, призванное замаскировать слабость позиции историков. Они просто исходят из когда-то сделанной «догадки», что монголы завоевали Китай. Но как такое завоевание могло произойти? Никак. Наступает время домыслов. Н. И. Конрад продолжает:

«Говорят и о том, что успехи монголов объясняются их военным превосходством, проявившимся как в наличии более совершенных видов вооружения и более крепкой организации армии, так и в гораздо более искусной стратегии и тактике. В самом деле, у монголов была китайская артиллерия – в виде разнообразных метательных орудий; они пользовались заимствованными у китайцев же зажигательными средствами и орудиями; у них было много разных типов осадных орудий, взятых от китайцев и от персов; они заимствовали, наконец, от китайцев и учение о войне, выработанное древним китайским стратегом Сунь-цзы и обновленное в танское время императором Тайцзуном и его военачальником Ли Цзином».

Как видим, для историков нет проблем: чтобы победить китайцев, монголы «позаимствовали» артиллерию, зажигательные средства, осадные орудия у… китайцев. Правда, остается непонятным, почему китайцы им все это дали и зачем монголам потребовалось китайское «учение о войне» если они и так имели «более искусную стратегию и тактику».

Но если обратиться к истории Византии, мы легко обнаружим те же самые достижения, которые ныне приписывают Китаю.

С. Лучицкая в книге о крестовых походах пишет, какой шок вызвал у европейских рыцарей «греческий огонь», применяемый сарацинами в XII веке. Оказывается, в пику «Древнему Китаю», использование зажигательных смесей, состоящих из смолы, селитры и других веществ, было обычным делом в византийском мире, к которому примыкали и так называемые сарацины.

То же самое можно сказать и о приспособлениях для осады крепостей и прочей техники. Оставим в стороне монголов: у них до ХХ века не то что крепостей, ни одного города не было. Какие уж там машины для осады несуществующих крепостей.

А вот на одной из иллюстраций к хронике Гийома Тирского, участника 1-го Крестового похода, изображена осадная машина. С. Лучицкая сразу же «устанавливает», что это античная модель оружия. Для нас в этом нет ничего удивительного, так как византийское средневековье XI–XIII веков и есть та самая «античность», о которой грезили гуманисты Возрождения. В устах же наших оппонентов это выглядит довольно странно. Как и то, что жители завоеванных крестоносцами земель Передней Азии (которых историки называют «мусульманами») поклонялись языческим богам Тервагену, Аполлену и Марго. Как и то, что они соблюдали обычаи древних язычников, содержали голубиную почту (известную в «древнем» Риме, но не в средневековой Европе), занимались зловредной магией, верили в переменчивость судьбы и возможность заглянуть в будущее. Параллели с «Китаем» весьма основательные!

Мало того. Хронист Бадри Дейльский обращает внимание на кочевой образ жизни иноверцев. По его наблюдениям, они не живут в городах, а передвигаются с места на место со всем своим скарбом, используя для этого вьючных животных, при этом берут с собой большие запасы еды, а также скот: быков и овец. Это уж и не мусульмане, и не древние греки, а прямо «монголо-татары»!

Гийом Тирский тоже рассказывает, что здешние жители не занимаются земледелием и торговлей, а постоянно кочуют, ведя с собой домашний скот, рабов и служанок. По его словам, сарацин привлекают лишь обширные пастбища, на которых они пасут свой скот. Все они живут, как и подобает кочевому народу, в палатках, питаясь «звериной добычей». Чем же в таком случае король Хорасана отличается от своего близнеца – Чингисхана? Только тем, что Гийом Тирский описывает XI–XII века, а Чингисхан привел своих кочевников в Хорасан в XIII?

Перед историей, если она желает быть наукой, а не сборником сказок, встает проблема выработки версий, не противоречащих точно установленным фактам. Ерунда про «гениальных кочевников» не устраивает уже многих, прежде всего военных историков. Они, оставаясь на позициях традиционной истории, начинают задумываться: откуда, на самом деле, получили монголы знания о военном деле?… Вот что пишет генерал-лейтенант М. Иванин:

«Приняв за несомненное, что монголо-татарские войска имели правильное устройство и соблюдали строгую дисциплину, что начальникам определен был их круг обязанностей, что конница их умела сражаться в поле, осаждать и брать крепости… рождается вопрос: откуда полудикие монголо-татарские пастухи могли получить такие сведения о всех отраслях тогдашнего военного искусства?…

А так как в то время в языческой, восточной части Средней Азии была полная веротерпимость и имеются исторические сведения, что там христиан, особенно несториан, было немало, то, вероятно, они… сообщили некоторые сведения о военном искусстве римлян и греков, а эти сведения могли быть переданы и монголам».

Как вам нравится такое объяснение, с хронологической точки зрения? Христиане, придя в Среднюю Азию, передали язычникам науку воевать тысячелетней давности, при том, что там, откуда они пришли, эту науку хорошенько забыли!

Н. А. Морозов в первой половине ХХ века, отказавшись от традиционной версии полностью, выдвинул свою: версию «западного исхода» ига. В целом она менее противоречива, чем традиционная, но проблема в том, что имеется немало западноевропейских преданий о нашествии «тартаров» на саму Европу. К тому же его версия, как и традиционная, не обращает должного внимания на Византию: империя со столицей в Константинополе имела не только Западную, европейскую часть, но и весьма протяженную часть восточную, в которую входили и Хорасан, и, вполне возможно, Самарканд, и даже Китай. Мы сейчас вернемся к этому вопросу.

Еще одну версию предложили Г. В. Носовский и А. Т. Фоменко. В соответствии с ней истоки «ига» нужно искать в России; это ее князья создали по всему миру орды, захватили Пекин и даже посадили на престол самого папу римского. Но у князя малоизвестного русского города Ростова Юрия Даниловича, тем более, что и жил-то он во времена уже состоявшегося «ига», превратиться в повелителя половины мира было немногим больше шансов, чем у неграмотного кочевника из Монголии. И причины те же самые: отсутствие ресурсов, опыта государственности и идеологии.

А кто же из правивших тогда владык имел эти ресурсы, опыт и идеологию? Кто мог иметь «зуб» на крестоносцев-латинян, чтобы совершать набеги и на их земли? Кто мог привлечь на свою сторону Иран? Кто имел сильнейшее влияние на Россию?

Такой владыка был. Это лишенный латинянами константинопольского трона, бежавший в Никею византийский император. Для решения загадки нашествия надо обратить сугубое внимание на византийцев, оскорбленных крестоносцами, потерявших свою столицу, но не потерявших основных земель своей империи, включавшей в себя, вполне возможно, и Китай, и Индию. Византия организовала сопротивление, которое и названо теперь «татаро-монгольским» нашествием.

Была предложена новая версия: под именем Чингисхана скрывается действительный император Феодор I Ласкарис, а под именем хана Батыя – его зять Иоанн Дука Ватац.[58]

Никейский император, как и «великий монгольский хан», мог привлечь ресурсы не только России и Украины, но также Турции, всей Центральной Азии и даже Китая. Граждане его империи так же, как и в империи «монголов», исповедовали разные религии, и среди них тоже были мусульмане. Однако, в отличие от случая с незнамо как появившимся «великим властителем» из никому не ведомой Монголии, владыка из византийской династии, по представлениям того времени, имел право на мировое господство.

Полагают, что никейская империя была слабым государственным образованием, зажатым между враждебными латинянами и турками. Даже иногда берут слово «империя» в кавычки. Но ответ императора этой «игрушечной империи» Иоанна Ватаца духовному владыке западного мира, папе Григорию IX, показывает, кто в доме хозяин:

«Хотя какая нам в том нужда знать, кто ты и каков твой престол? Если бы он был в облаках, то было бы нам нужно знакомство с метеорологией, с вихрями и громами. А так как он утвержден на земле и ни в чем не отличается от прочих архиерейских, то почему было бы недоступно всем его познание. Что от нашей нации исходит премудрость, правильно сказано. Но отчего умолчано, что вместе с царствующей премудростью и земное сие царство присоединено к нашей нации великим Константином? Кому же неизвестно, что его наследство перешло к нашему народу и мы его наследники».

Интересно, что в таком же стиле отвечает папе Иннокентию IV и хан Гуюк. Он мог это делать, только если представлял «власть от Бога», как это было в случае с византийскими императорами.

Надо понимать, что империя состояла из множества частей, фем, и название «Византия» закрепилась только за территорией вокруг столицы, так же, как название «Московия» применяется сейчас не ко всей России, и даже не к столице, а лишь к Московской области. Но власть императора, сиди он хоть в Царьграде, хоть в Никее, или даже в Багдаде, простиралась на все эти фемы.

О временах Ласкариса и Ватаца в книге «История Византийской империи» содержится такое замечание:

«Турки-сельджуки… в сильной степени подверглись влиянию греческого мира… При Ласкаридах султаны Рума опирались на христианские полки».

Великая Ромея как мировая империя, можно предположить, присоединила Дальний Восток еще в XII веке. Причем известно, что китайцы того времени рассматривали династию Цзинь (Золотую) как иноземную и не прекращали борьбы против этих «римлян». Не исключено, что к 1230-м годам в империю Ласкариса входила и Монголия, а в войске Ватаца были монголы. По мнению Гумилева, их было 10 % в войсках Чингисхана – и это как раз могло быть, если Монголия того времени была перенаселена. Правда, сам Чингисхан в этой версии перестает быть монголом, да и само название монголов следует отнести к разноплеменным жителям этих мест.

Тот же Гумилев сообщает:

«На Руси считалось, что существует лишь один царь – василевс в Константинополе. В Русской земле правили князья – самостоятельные властители, но вторые лица в иерархии государственности. После взятия крестоносцами Константинополя (1204) и крушения власти византийских императоров, титулом «царь» на Руси стали величать ханов Золотой Орды».

Не проще ли предположить, что василевсы константинопольские, уйдя от латинян на Восток, стали именоваться ханами? А на Руси их как звали царями, так и продолжали звать.

Об интересном факте можно прочесть у Г. В. Вернадского:

«В киевский период русскими еще не была тщательно выстроена теория монархии, поскольку русская политическая почва того времени сильно отличалась от византийской». А вот после монголо-татарского владычества «московские монархические теории… во многих отношениях отражали византийскую доктрину».

Это могло произойти, если византийскую доктрину принесло с собой византийское же владычество, только по названию – татаро-монгольское.

Империя «монгольских» ханов возникает, словно в ответ на захват крестоносцами Константинополя и появление Латинской империи, и распадается, когда после освобождения Константинополя от крестоносцев к власти в столице опять приходят византийцы.

Император Феодор I Ласкарис родился около 1175 года, до 1204-го – деспот, с 1205 или 1206-го – император никейский, умер в 1221 или 1222 году. Его зять Иоанн Дука Ватац родился около 1192 года, император никейский с 1221 или 1222-го, в 1224 или 1225 году разбил Алексея и Исаака Ласкарисов, в 1235-м заключил союз с болгарским царем Иоанном II Асенем (Хасаном?). Для 1241 года мы имеем совпадение не только по имени (Ватац – Батый), но и по месту, ведь в один и тот же год по традиционной же версии и Ватац и Батый находятся со своими армиями на Балканах, не мешая друг другу.

Батыеведы обычно не интересуются византийской историей. Эллинофилы не обращают внимания на монгольские походы. А в результате греко-иранские и монгольские войска, одновременно находясь в одном и том же месте «истории», не заметили друг друга!

В 1242 году (?) власть Ватаца признала Фессалоника, в 1252-м – Эпир. Умер он в 1254-м в Нимфее, когда судьба Латинской империи уже была предрешена. Почитается в Турции как святой.

Воспользовавшись случаем, укажем еще и параллель с эпохой Александра Македонского. Александр, как известно из сочинений историков, был большой философ, ученик Аристотеля. Царь Филипп («Любитель коней») постарался дать сыну всестороннее образование, нанимая для него лучших учителей. А вот что пишет о сыне Ватаца, Феодоре II Ласкарисе, Ф. Успенский:

«Сыну своему Ватаци дал самое широкое философское образование под руководством Акрополита и лучших учителей… От природы Феодор получил блестящие способности, вкус к наукам привился легко, но развился он слишком рано, характер его с юности был надменный, насмешливый, увлекающийся и неуравновешенный…

В личности Феодора преклонение перед наукой является органическим, служит краеугольным камнем миросозерцания… Учением Аристотеля проникнуты философские сочинения Феодора… Ссылаясь на учение Аристотеля о материи и форме (в трактате «Об общении природных сил»), Феодор развивает тезис, что образование для человека является тем же, чем форма – для материи. Образование – вторая, высшая природа человеческой личности…

Ни в чем не выразилось его чувствительность так ярко, как в оставленных им церковных песнопениях. Таков его Канон Богородице: «Колесницегонителя Фараона погрузи…»

Вы только вдумайтесь! Православный византийский император XIII века пишет о фараонах, когда никаких фараонов с их колесницами в христианскую эпоху не было (если верить скалигеровской хронологии). Свою деятельность основывает на учении язычника Аристотеля. И кстати, Феодор II Ласкарис яро преследовал колдунов и прочих чародеев, столь наводнивших его земли; он заключал в темницу даже знатных людей, если появлялось подозрение, что они занимаются колдовством.

«Татаро-монголы» оттянули на себя слишком много внимания историков и читателей исторических сочинений. А Восточная Византия, наоборот, вниманием обделена. Случайно ли, что С. Дашков в своей книге «Императоры Византии» уделил Феодору II очень мало места?

Гипотеза о том, что Феодор I Ласкарис известен ныне как Чингисхан, а Ватац – как Батый, не хуже и не лучше других. В таком случае наша история приобретает следующий вид.

Отойдя в 1204 году в малоазиатскую часть Византийской империи – румский султанат, Феодор I Ласкарис с помощью немногочисленного, но хорошо вооруженного и обученного войска создал на землях Иконии военное государство: Никейскую («монгольскую») империю и обратился за помощью к союзнику Византии – Киевской Руси. Однако вслед за Египтом и Сирией юго-западная Русь проводила в то время политику независимости.

В 1223 году никейские войска перешли Кавказ, но были атакованы князьями Чернигова, Киева и Галича (возможно, их подговорили братья Ласкариса, перешедшие на сторону западных рыцарей). Греческие войска Ласкариса одержали победу, но потом были разбиты волжскими болгарами. Через десять лет преемник Ласкариса Иоанн III Дука Ватац (Батый) основал в низовьях Волги свою ставку. В 1235 году ему удалось взять г. Булгар.

Но что за «татарове» брали Рязань в 1237 году, а Владимир в 1238-м, осаждали Козельск, совершали прочие погромные деяния на русской земле? Возможно, это были войска того же Ватаца, но, возможно, прав Н. А. Морозов, предполагая, что это – деяния Ордена Святого креста, стоявшего в это же время в Татрах и получивших по месту своего нахождения название татарове, то есть татаровцы, жители страны Татар, Татр. Если так, то орденское (ордынское) войско, состоящее из разноплеменных кочевников и западных славян, с командирами из числа рыцарей-крестоносцев подошло к границе Рязанского княжества, и при отказе князей Рязани и Владимира подчиниться последовал штурм и перемена власти.

В такой истории татарами оказываются западные крестоносцы, а монголами – или моголами, то есть Великими – византийцы. В первой половине XIII века «монгол» Ватац-Батый, имея своей главной целью борьбу с европейскими крестоносцами, двинулся через Киев на Европу. Возможны и дополнительные толкования: поскольку в Европе шло противостояние папы Римского и императора Священной Римской империи Фридриха II, то «татарами» могут оказаться войска кочевников, нанятых папой для разгрома сторонников императора.

В это время какой-либо из представителей династии Ласкарисов (известный нам как Угэдэй) утвердился в Хорасане, создав государство хулагуидов со столицей в Харахорине – Тегеране. Если отождествить эту столицу с «монгольским» Каракорумом, становятся достоверными легенды о поездках русских князей из Сарая-на-Волге в этот Карако-РУМ: ведь Тегеран значительно ближе, чем неизвестно куда девшийся городок на реке Аргун в Забайкалье.

Г. В. Вернадский так и пишет: «Никейская империя традиционно находилась в дружеских отношениях с монголами в Иране». Нам представляется важным, что сохранившиеся документы «монголов», в частности письма ханов римским папам, написаны на персидском языке. Речь скорее всего следует вести не о дружеских отношениях Никеи с Ираном (и Турцией), а о государственном союзе и общей политике.

Естественно, правящие династии разных стран этого региона роднились между собой, а самой высокой из них была династия ромейских (византийских) императоров. К тому же, оказавшись в новом религиозно-политическом окружении, члены ромейской династии, оставшиеся на востоке империи после 1261 года, из политических причин без тени сомнения могли отойти от православия и стать правоверными мусульманами. Они, конечно, хорошо помнили, что именно заигрывание христиан восточных с христианами с Запада привело к крестовым войнам и неисчислимым бедствиям на их земле.

Понимая это, можно легко понять и ту уверенность турецких султанов, с которой они, после захвата в 1453 году константинопольского престола, объявляли себя наследниками Византии: правоверные члены правящей верхушки империи, скрывавшиеся «в тени» в качестве региональных руководителей, совершили государственный переворот.

М. М. Постников пишет:

«На самом деле это «завоевание» (Константинополя турками. – Авт.) было, судя по всему, довольно спокойным «верхушечным» переворотом, мало затронувшим массы. Пришедшие османы просто сбросили правящую верхушку и сами сели на ее место.

… Надо полагать, что современные турки – это потомки средневековых ромеев, перешедших в мусульманство и воспринявших вместе с религией язык своих господ, подобно тому, как современные греки – это потомки тех же ромеев, но оставшихся верными христианству и родному языку».

Причины событий были сложными. Здесь смешались и экономика, и политика, и религия. Турки могли бы взять Константинополь полувеком раньше, но это помешало бы международной торговле, которую в основном держали венецианцы и генуэзцы. Ведь через территорию Малой и Передней Азии пролегали трассы Великого шелкового пути. И что же? В 1402 году пришел Тимур из Самарканда и навел порядок в «монгольском» мире. Ведь турецкие эмиры тоже имели монгольские, а на самом деле византийские ярлыки! Так Тимур не только спас Константинополь, но и защитил интересы европейских торговцев.

А к 1453 году уже вовсю развилась морская торговля, корабли европейцев бороздили океаны, и это было стократно выгоднее торговли сухопутной. Константинополь как ворота в Азию потерял свое значение, и за его спасение некому было платить. В итоге на его защиту, кроме местных латинян, по призыву папы отправились войска лишь Польши и Венгрии, причем за свой счет.

Причины войн и многих других исторических событий надо искать в экономике, в международной торговле.

Что происходило 200–300 лет назад, полностью зависит в нашем сознании от интерпретации историка. Документы одного и того же времени, как правило, противоречат друг другу. Достаточно было поверить лишь одной стороне и объявить о «турецком завоевании», как сразу на этом мнении выстроилась историческая традиция, опровергнуть которую практически невозможно. Если же речь идет о еще более давних событиях, то разобраться тем более трудно.

XIII век сейчас представляют, как время бандитов (пришли то ли татары, то ли монголы грабить русских), а на самом деле – это рассказ о борьбе Византии и Западной Европы за политическую и духовную власть над миром. Традиционная версия, выводящая «татар» из «Монголии», возобладала, поскольку была востребована определенными кругами и европейского, и российского общества, потому что была полезна им на тот момент.

Затем появилась версия Н. А. Морозова о западном происхождении татаро-монголов, версия, поддержанная С. И. Валянским и нами. Но она недооценивает политическое значение византийских императоров во весь этот период. И это, конечно, должно быть исправлено.

Военная тактика «мусульман»

Из книги С. Лучицкой «Образ другого» следует, что в хрониках Крестовых походов мусульмане нигде НИ РАЗУ не названы мусульманами или магометанами. Средневековые писатели употребляют термины gentiles (язычники), pagani (опять же язычники, не христиане), infideles (неверные), perfidi (вероломные). Почти все эти термины могут быть применены и к античным язычникам, и к схизматикам, и просто к врагам. В русских летописях точно так же НИ РАЗУ не появляется слово «монгол», а пришельцев чаще всего зовут поганые (pagani), тартары (tartari, адские люди) или татарове (жители страны Татр).

В предыдущей главе мы писали, что европейцы обнаружили среди своих врагов и кочевников, и войска, применяющие «греческий огонь». Они увидели «диких язычников», но и воинов, использующих сконструированные искусными инженерами военные машины. Удивительно ли, что единый образ врага в интерпретации историка распался на многие составляющие. Это араб и турок, это античный грек, поклоняющийся украшенным золотом и драгоценными камньями идолам Юпитера и Аполлона, и монгол, кочующий со стадами быков и овец, живущий в юрте… То, что перед нами – одновременно и языческая «античность», и эпоха арабских завоеваний, и времена Крестовых походов и Монгольской империи, – в рамках жестко заданной схемы остается незамеченным.

Эпохи накладываются друг на друга. Мы неоднократно писали об этом, и анализ хроник Средневековья подтверждает наши выводы. Надо только понимать, что каждый хронист повествует лишь о части правды. Он пишет в меру своего разумения и в тех терминах, к которым привык. Затем «первичные» историки вроде Фукидида обобщали разнообразные сведения о своей эпохе, «подгоняли» терминологию под свой шаблон, а история представала как бы в другом свете.

Историки скалигеровской школы понять этого просто не в состоянии. Они давно уже выработали «свою» терминологию и выстроили «свою» историю из собственных догадок и словечек. «Татаро-монголы» – хотя такого этноса нет и не существовало никогда. «Древняя Греция» – но не было такой страны ни на каких картах. И карт не было. «Мусульмане» – хотя ни о каких мусульманах очевидцы событий не пишут. Трудно поверить, но С. Лучицкая – ученый, специалист по хроникам той эпохи, причем специалист серьезный и обстоятельный, насколько можно судить по ее книге, – сообщив, какие слова употреблялись хронистами вместо слова «мусульмане», тут же утверждает, что «описание… вооружения мусульманских воинов занимает немалое место в хрониках…» Схема сама диктует историку, что писать!

Представьте себе, что вы – офицер и вас назначают командовать полком, ведущим боевые действия. Но когда вы отбываете к месту дислокации полка, вам дают карты местности, где стоит совсем другой полк, список личного состава третьего полка, и донесения разведки вообще другой войны. Приехав на место, вы обнаруживаете не французских уланов, а немецких танкистов и прочие удивительные вещи. И вот вы отсылаете реляцию в генштаб: дескать, все здесь говорят по-немецки, вместо костелов кирхи, и ружья кирпичом не чистят. Однако, оставаясь в рамках заданной схемы, вынуждены сообщать далее, что французы ведут сильный пулеметный обстрел с редутов, а маршал Ней наслал на вас авиацию. Вот такая история.

Но вернемся к ближневосточным событиям XII века.

Итак, способам ведения войны и вооружению противника в хрониках европейских очевидцев уделено немало места. Хронистов поражает умение азиатов выпускать «дождь стрел» и избегать прямых столкновений. Гвиберт Ножанский сообщает:

«Нашим же (европейцам. – Авт.) по опыту неизвестна была такая живость в верховой езде и такая поразительная ловкость в умении избегать наших натисков и атак, особенно потому, что наши не имели обыкновение пускать стрелы или же сражаться во время бегства».

И Роберт Монах, и Фульхерий Шартрский, и Тудебод говорят о луке и стрелах как наиболее распространенном оружии азиатских воинов, а также об их резвых боевых лошадях.

А мы скажем, что точно так же и «древние» авторы – Геродот, Ксенофонт – противопоставляли «своих» тяжеловооруженных воинов «чужим» всадникам и стрелкам из лука, кочевникам, которых они рассматривали как варваров.

«Арабы, или сарацины, уже с давних пор принадлежали к варварам-всадникам, которых римляне брали к себе на службу и из которых формировали свою кавалерию», – говорит историк Ганс Дельбрюк. А ведь самого слова «араб» не было как минимум до VII века н. э. То есть крестоносец XII–XIV веков мог написать слово «араб», а «традиционный» римлянин – нет. Хотя в «древнеримских» трудах оно иногда попадается в качестве анахронизма.

Сарацины часто были вооружены пращами, а также имели щиты иной, нежели у христиан, формы. Примечательно, что европейцы изображают всадниками турок, а арабов и эфиопов – преимущественно пехотинцами, сражающимися копьями. Рауль Канский так описывает победу крестоносцев: «В тот момент уже ни араб копью, ни турок луку не могут доверять».

Раймунд Ажильский и другие хронисты заявляют, что сарацины вообще не имеют обыкновения сражаться мечом. Крестоносцы же почти не использовали лук, редко сражались копьем, а в основном махали мечами. У Роберта Монаха никейский султан Кылыч-Арслан говорит о христианах – тоже, кстати, не называя их христианами: «Все прочие народы опасаются наших луков и боятся наших стрел, но эти (франки. – Авт.) поскольку покрыты броней, боятся наших луков не больше, чем соломы, а наших стрел – не больше, чем палицы».

Француз Амбруаз о турках: «Они называют нас «людьми железа», так как у нас есть оружие, защищающее наших людей, а турки взваливают на спины свои стрелы и атакуют нас своей массой».

Раймунд Ажильский: «Турки же или арабы, как увидели, что уже не стрелами в дальнем бою, а мечами в ближнем бою надо сражаться, обратились в бегство».

Как правило, историки не замечают всей степени преувеличения, свойственной хронистам как при указании численности сражавшихся и погибших, так и в описании различий в тактике у сарацин и франков. Смысл европейских рассказов в том, что рыцари – честные воины и сражаются в открытом бою, а сарацины стараются избежать боя, проявляя трусость или хитрость. Из хроник можно сделать вывод, что франки (европейцы) все время преследуют сарацин (азиатов), но никогда не настигают их. Затем хитрые азиаты, меняя коней, возвращаются к уставшим франкам и уничтожают их. Они «окружают нас, уповая на свою многочисленность, таков способ сражаться у сарацин», – говорит Бодри Дейльский. Петр Тудебод пишет, что сарацины приканчивают раненых, «жестоко рубя головы мечом». Так что мечи у них все-таки были.

И Фульхерий пишет, что сарацины постоянно прибегают к коварству и различного рода уловкам. То стремятся пустить стрелу в спину храброму воину, то убить коня под ним. Подлые и вероломные, пишет Гвиберт Ножанский, «они имеют обыкновение, отрубив головы противникам, забирать их в знак победы и выставлять напоказ».

Авторы хроник XII–XIII веков все же признают воинственность и смелость азиатских воинов. Бодри Дейльский именует их всех «мужами даровитыми, хитрыми и воинственными, но – о, горе! – далекими от Бога», а Альберт Аахенский называет турок «мужами-воинами, прославившимися в военном искусстве».

Основой противостоящих европейцам войск была тяжелая конница. Это была сильная кавалерия, сражавшаяся в плотном строю, как говорят, на византийский манер. А она и была византийской, хотя чаще такую кавалерию называют турецкой. Легкую же кавалерию составляли отряды народов, подчиненных султану или находящихся с ним в союзе: арабов, бедуинов, сербов, валахов, татар, персов. Этим же отличались и монгольские войска: наличием легкой конницы при отрядах тяжеловооруженных всадников.

А различия в тактике ведения боя между разнообразными местными войсками и европейцами сводились к следующему: первые применяли сложные тактически приемы – ложное отступление и заманивание противника; а вторые – европейцы, действовали прямолинейно и неосмотрительно. То же самое мы видим и в случае с «монголами». Плано Карпини писал о принятом у них притворном отступлении и о том, что начальники их «стоят вдали против войска врагов». Эту же тактику историки находят, говоря о византийцах:

«Сила византийской конницы была в ее универсальности. Она могла использоваться для таранного удара или врассыпную. Все кавалеристы (кроме «контосеров») владели луком, и, в случае неудачной атаки, тяжелая конница, рассыпавшись, могла применить это оружие… Собственно, иначе и быть не могло, потому что границы государства (Византии) окружали народы скотоводов, воины которых в первую очередь в бою применяли луки. Чтобы научить этому искусству своих конников, по приказу Юстиниана было даже выпущено специальное пособие: «Руководство для стрельбы из лука».

Для порядка отметим, что Юстиниана традиционная история относит на V век н. э., который лежит на той же линии № 4 нашей синусоиды, что и «крестоносный» XII век и, кстати, IV век до н. э., время Александра Македонского.

Вот мнения разных специалистов.

Д. Зенин (в статье «Реабилитация Чингисханова воинства»):

«Вооруженные силы, имевшиеся в распоряжении Чингисхана, состояли из национальной знати – рыцарей – и феодально-зависимой легкой конницы – лучников».

Б. Лиддел-Гарт («Энциклопедия военного искусства») сообщает, что основой византийской армии во времена Юстиниана была тяжелая конница, вооруженная луками и пиками. Ее поддерживала легкая конница, состоящая из лучников.

Г. Брикс пишет:

«Когда Александр по возвращении из индийского похода задумал слияние народа и войска македонского и персидского, он из последнего зачислил в гетеры (тяжелая конница. – Авт.) некоторое количество юношей… и вследствие этого образовалась 5-я гинпархия. Она хотя и не состояла вся из варваров, но тем не менее таковые были в корпусе гетеров… С завоеванием Персии многие ей подвластные или платившие ей дань племена перешли под власть Македонии, и потому в войске Александра появились всадники (легкая кавалерия. – Авт.): арахозские или паропамизские, бактерийские, согдианские, скифские, дрангийские, арийские и парфянские, а по временам даже и индийские».

Говоря привычным нам языком, войска Александра, в параллель и войскам Чингисхана, и войскам Ласкарисов, были многонациональными. К тому же от племенной принадлежности воина зависело и деление конницы на тяжелую и легкую. И пехота была во всех случаях.

Обученные китайцами монголы в XIII веке, как это ни удивительно для историков-ортодоксов, воюют совершенно по-византийски:

«Конный бой начинался, только когда вражеские воины и их кони уже были сильно ослаблены стрелами. Тогда монгольские лавы следовали одна за другой, поражая противников копьями и саблями. В начале атаку производили средневооруженные конники. Завершался бой атакой ударных подразделений тяжеловооруженной конницы, которая направлялась в наиболее слабые места во вражеских боевых порядках. Если все же с первого раза не удавалось рассеять противника, атаку возобновляли, и действовали так до тех пор, пока враг не дрогнет».

Это пишет В. Тараторин и тут же пытается исправить впечатление от своих же слов: и вооружены-то монголы не так, как европейцы, и столкновение с рыцарями не выдерживают. Все это естественное желание традиционного историка показать инаковость: отличить монгола от турка, турка от араба, араба от византийца, а последнего – от европейского рыцаря.

А Франко Кардини приводит данные, которые позволяют увидеть прямую параллель между тактикой древних парфянцев и тактикой как монголов, так и византийцев. Хотя расцвет Парфянского царства, существовавшего якобы на юго-восток от Каспийского моря, пришелся на I век до нашей эры, его военные достижения известны римлянам III века н. э. – и то, и другое находится на одной и той же линии веков (если смотреть по «римской» волне синусоиды):

«Конечно, ударные отряды иранской кавалерии не были вообще непобедимыми, вернее сказать – были непобедимыми при определенных условиях и на определенной местности. Так, в ходе кампании 271 г. знаменитые пальмирские клибанарии были разбиты римской легкой кавалерией, состоявшей из мавров и далматинцев, которые пустили в ход старую парфянскую военную хитрость: сначала притворное бегство, затем неожиданная атака на утомленного преследованием противника».

В нашей версии эти «римляне» – просто ромейские (византийские, то есть никейские или турецкие) войска ласкаридов, подчиняющих себе Иран и прочие страны региона. И до XIII века византийским императорам приходилось усмирять подвластные земли, а уж тем более когда они оказались в изгнании. Выбитые в 1204 году франками из Константинополя – Рима на Восток, они вынуждены были организовывать сопротивление западным европейцам, а для этого – объединять силы.

Интересно, что Феодор I Ласкарис, дабы подчинить себе Турцию, пошел на поединок с турецким султаном и убил его (султана подзуживал тесть Феодора, бывший император Алексей III Ангел, которого Феодор впоследствии отправил в монастырь). Причем третьей женой Феодора стала сестра латинского императора Генриха I, а свою дочь он сосватал за императора Роберта.

Представление о том, что западные страны, все как одна, вели борьбу с турками («мусульманами»), а Византия была форпостом этой борьбы в Азии – непростительное упрощение. Бывало, что европейцы дрались на этих землях между собой, а греки входили в союз с «мусульманами». В XIII веке Фридрих II Гогенштауфен проводил в Италии провизантийскую («промонгольскую») политику. А в XV веке, по словам Я. Буркхардта, не было ни одного итальянского государства, которое не заключало бы военный союз с Турцией против другого или других.

Но самое поразительное, что многие хронисты считают турок и франков одним народом, ведь и те и другие имеют троянское происхождение. И тут мы понимаем, что Крестовыми походами названы впоследствии гражданские войны династического свойства, с участием представителей всех племен некогда единой Византийской (Ромейской, Римской) империи. Религиозного начала в них было мало. Так, писатель XII века Ришар Пуатевинский рассказывает о том, что пророк Мухаммад был изгнан из христианской земли, и его «неверный народ удалился от нас и равным образом от Римской империи и христианской веры». А некоторые авторы вообще называют Мухаммада римским кардиналом, отлученным за ересь от римской церкви.

Религиозную подоплеку вносят в историю сами историки! Ни один хронист не называет местных жителей мусульманами, зато многие отмечают их идолопоклонство. Между тем в книге С. Лучицкой слово «мусульмане» встречается столь часто, что у читателя невольно складывается неверное представление о всей эпохе. А заодно историк выражает недоверие тем сообщениям очевидцев, которые противоречат ее «схеме», например, о статуях Мухаммаду, которые они видели в «мусульманских» странах. Вот как она пишет (выделено нами):

«Если хронисты начала XII в. рассказывают об идолопоклонстве мусульман и описывают статуи Мухаммада в храмах, то Гийом не рисует такие фантастические картины… Поразительно, что и намного позже, в конце XIII в., известный паломник Одорико де Форо рассказывал о том, что находившийся на священной горе Мория храм Куббат-ас-Сахра был предметом особого почитания у мусульман именно потому, что там якобы можно было увидеть нарисованное изображение Мухаммада… Если Гийом не рассматривает мусульман как идолопоклонников, то немецкий автор Оливер Кельнский (1170–1227) даже осознает, что мусульмане могут приписать идолопоклонство христианам… Еще дальше идет францисканский монах Фиденций Падуанский (1266–1291): он хорошо знает о том, что у мусульман запрещены изображения пророка и вообще людей; по его словам, мусульмане, упрекая христиан в идолопоклонстве, имеют в виду почитание ими Троицы (то есть многобожие. – Авт.)».

Историку приходится делать вывод, что Фиденций – самый «правильный» свидетель в вопросах веры. А Одорико не демонстрирует тонкостей знания ислама. В вопросах же военной тактики у историка нет шпаргалки, поэтому в книге о крестовых войнах то и дело мелькают противопоставления типа «эллины – варвары» и «римляне – варвары». Разумеется, С. Лучицкая далека от того, чтобы осознать: эллины, римляне и византийцы – одно и то же.

Параллели с «древностью»

Описания античных сражений, кочующие из учебника в учебник (в частности, приведенные Е. А. Разиным в «Истории военного искусства»), опираются на античные же источники, то есть сочинения античных писателей. А о них Ганс Дельбрюк высказал такое вот мнение:

«Эти писатели вовсе не стремятся рассказывать о том, что было на самом деле или что данные события развертывались именно так, как это они хотят изобразить, заставив читателя верить их рассказу, но они прежде всего стремятся к тому, чтобы своим ораторским искусством произвести на читателя определенное впечатление… Объективно недостоверно не только то, о чем эти источники говорят самым определенным образом, но еще более недостоверны те выводы, которые извлекаются из их описаний, так как сами авторы, создавшие эти описания и эти ассоциации мыслей, не смотрели на них как на объективные картины реальной действительности».

Итак, историк говорит: очевидцы древних событий описывали не то, что было в действительности, а выводы исследователей этих текстов – наших современников, и вовсе недостоверны. Короче, все было совсем не так, как на самом деле. При этом Дельбрюк остается в уверенности, что античные писатели жили до нашей эры. Мы же в дополнение к его сомнениям в верности понимания текстов историками утверждаем, что жизнь писателей и описанных ими войн неправильно хронологизирована, а войны зачастую и неправильно локализованы.

Теперь обратимся к книге С. Лучицкой «Образ другого». Книга имеет подзаголовок «Мусульмане в хрониках крестовых походов».

Читаем:

«… В какой мере созданный хронистами образ мусульман отвечает действительности, как отделить фантастические элементы от реальных деталей? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны были бы сопоставить то, что говорится в тексте, с тем, что известно – по другим источникам, сообщающим «достоверные» сведения о «реальных» мусульманах. Такой метод… представляется вполне оправданным. Выявляя «зазоры» между исторической действительностью и фантазиями хронистов, мы могли бы выяснить, в какой мере хроники передают не только вымысел, но и реальность, а значит, разрешить вопрос о том, какую роль играет историческая реальность в повествовании хронистов, что субъективного привносят они в свое изложение».

В целом задача поставлена правильно, однако мы видим здесь, что, по мнению С. Лучицкой, историкам известна «реальность» прошлого. На самом-то деле известна лишь, – и об этом можно говорить уверенно, – только некая СХЕМА исторического развития, разработанная разрозненными мыслителями XVI–XX веков. И взявшись «разделять» реальность и вымысел в текстах европейских хронистов XII–XIII веков, С. Лучицкая просто проверяет их на соответствие схеме. А в схеме есть античность (до н. э.), населенная греками и варварами, и средневековый мир, населенный христианами и мусульманами.

Никем не доказано, что если хронист XII века пишет «варвар», то он имеет в виду непременно мусульманина. Однако читаем у С. Лучицкой:

«Мусульмане не случайно называются варварами. Этот термин существовал еще в античной традиции. Для греков варвары – народы, не занимающиеся земледелием и не имеющие городов. В хрониках термин чаще всего употребляется в оппозиции «варвар-латинянин». Гвиберт Ножанский придает этому термину еще более точный смысл: для него barbarae natiоnes – те, кто отличаются от латинян, франков по своему языку и своим обычаям».

Такой «точный смысл» совершенно точно ведет к признанию варварами даже христиан: например, греков и армян, которые отличаются от латинян по своему языку и своим обычаям.

Далее анализ средневековых хроник приводит историка к выводу, что из всех варваров своим числом и исключительной ролью выделяются турки, арабы и сарацины. Что это за нация такая – сарацины? По мнению европейских теологов, это искусственный термин для обозначения врагов христиан, произошедших от Агари, египетской наложницы Авраама. В таком случае сарацины – не отдельный народ, к их числу относятся и турки, и арабы, а называться они должны агарянами (как предлагал Матвей Парижский). Но вот воины Христа в своих записках называют кого-то, помимо турок и арабов, сарацинами, от имени законной жены патриарха – Сары, от которой, по мнению тех же теологов, произошли… христиане. Может, в некоторых случаях под именем сарацинов скрываются греки, – тогда хотя бы понятно, почему они находятся в одной компании с турками и арабами, противостоящими «не варварам» – латинянам.

Итак, терминологический и теологический анализ не позволяют определиться с этнической картой ближневосточного региона времён крестовых войн. Однако хронисты не всегда ограничивались обзываниями своих врагов «неверными» или «вероломными», – как видим, они записывали и названия народов! Что же это за названия, помимо турок, арабов и сарацинов? Вот они в той последовательности, как изложено в книге «Образ другого»: ливийцы, ассирийцы, индийцы, финикийцы и даже эламиты. В хрониках встречаются также персы, мидяне, халдеи.

Разумеется, упоминание «древних» народов наряду с «реально», по мнению С. Лучицкой, существовавшими есть факт если не прямой фантазии, то заблуждений хрониста. «Рисуемая хронистами этническая карта Ближнего Востока основана на произвольных сведениях античных историков, например Помпея Трога», – пишет она. Так и должно быть, если оставаться в рамках заранее заданной схемы.

Однако предположим, что кто-то из хронистов и в самом деле нашел древнюю рукопись Помпея Трога и прочел в ней о жившем когда-то народе, – например «финикийцах», то есть жителях страны Финикии, которая уже в VI веке до н. э. была ликвидирована, будучи завоеванной персами. А позже ее добил Александр Македонский. Где эта страна находилась и кто из «варваров», отличающихся от хрониста по своему языку и своим обычаям, наследник тех финикийцев, не может знать ни хронист, ни сами варвары. Ведь согласно традиционной истории, с тех пор прошло полторы тысячи лет![59] И вдруг этот хронист пишет в своей средневековой летописи, что вот, бродят здесь финикийцы… эламиты… другие всякие народы. А ведь он хочет, чтобы читатель его понимал, иначе и читать-то никто не станет!

Он так жаждет понимания, что зачастую пытается пояснить, что имеет в виду. Вот что получилось у Гвиберта Ножанского:

«Парфяне, которых мы неверно называем турками».

Парфяне, как утверждают историки, до II века проживали в Иране, Персии «по-старому». Так случайно ли, что, по сообщению Фульхерия Шартрского, папа римский в своей речи на Клермонском соборе говорил: «Турки, народ персидский»?

С. Лучицкая вынуждена писать: «Под турками хронисты подразумевали сельджуков, завоевавших Малую Азию и Палестину».

И дальше: «Под термином «персы» подразумеваются те же турки-сельджуки».

И еще дальше: «Этническая карта Ближнего Востока, которую чертят хронисты, ничем не отличается от античной. Древние наименования (такие как «парфяне, «мидяне» и пр.) употребляются для обозначения мусульман. Описывая мусульман Ближнего Востока, хронисты на самом деле излагают античную историю».

А теперь вспомним: несколько страниц назад выяснилось, что средневековые хронисты, описывая систему верований тех же «мусульман», на самом деле излагали систему верований античных греков… Разве не так?

Рауль Канский и другие сообщают о колоссальной статуе Мухаммеда; искусствовед К. Муратова отмечает совпадение этих описаний с античным «идолом» – изображением Юпитера Капитолийского. В героических песнях нередко говорится, что в городе Кадисе вплоть до середины XII века стояла огромная статуя Геркулеса. Песня «Фьерабрас» повествует, как французские рыцари Ролан, Ожье и Оливье обнаружили роскошные, покрытые золотом статуи богов Тервагана, Аполлена и Марго. И так далее, и так далее, и так далее.

На этой же линии веков № 3–4, но на 2-м траке, в «домусульманский» период, в Царьграде тоже были античные статуи:

«Христодор уже на грани V и VI вв. составил поэтическое описание… античных статуй, стоявших в одном из общественных зданий Константинополя».

Это – V–VI столетия, и наличие памятников не удивляет ни нас, ни историков-ортодоксов. Но ведь по сообщениям крестоносцев, они видели подобные статуи Юпитера или императора Адриана в образе Юпитера в храмах Палестины и других местах существенно позже, когда их вроде бы и не должно здесь быть! Фулькерий Шартрский, посетивший Константинополь в XII веке, восклицает: «Какие чудные статуи на площадях и улицах», и амьенский рыцарь Роберт де Клари вторит ему:

«Повсюду стояли конные статуи императоров, сделанные из бронзы. На spina ипподрома стояли статуи мужчин, женщин, лошадей, быков, верблюдов, медведей, львов и всяких других зверей – все из меди, сделанные так хорошо и естественно, что ни в языческих, ни в христианских странах не найдется мастера, который мог бы лучше воспроизводить образы… Вот Беллефон верхом на раскрывшем крылья Пегасе; вот Геркулес великого ваятеля Лизимаха в своей львиной шкуре… вот сфинксы с берегов Нила…»

Неужели это те же самые памятники, которые стояли здесь в V–VI веках? Или они сохранились от веков «до н. э.»? Но они же должны были разрушиться от старости или пострадать от войн или религиозных фанатиков! Почти полтора столетия (с небольшими перерывами) здесь шла гражданская война 726–843 годов, названная эпохой иконоборческих войн. Неужели памятники, установленные еще за тысячу лет до этого, устояли?

Наконец, их давным-давно сбросили бы на землю землетрясения. Летописцы зафиксировали опустошительные землетрясения в 438, 450, 525, 528 (29 ноября), 536, 554 (16 августа), 557 (7 октября) 558 (14 декабря), 582-м годах, а в 599–600 годах в сопровождении эпидемии чумы. Это, конечно, даты традиционной истории. Были землетрясения и в VIII веке, – одно произошло незадолго до кончины императора Льва III Исаврийца, и в IX веке они были, а в 989 году почва колебалась столь сильно, что частично обрушился даже храм Св. Софии.

Сами же историки уверяют, что между 404 и 960 годами только Константинополь пережил 18 тяжелейших землетрясений. На периферии империи они также вели к гибели материальных ценностей. А потому, если в XI–XII столетиях европейские крестоносцы обнаруживают на этих землях античные статуи, то, очевидно, их должны были установить после землетрясений!

Историкам следует принять тяжелое решение. Если средневековые крестоносцы в своих записях описывают не крестовые войны, а античность, то придется делать выбор. Или 1) о так называемых крестовых войнах нет в действительности ровным счетом никаких данных, и нужно выкинуть всю эту эпоху из истории, или 2) крестоносная эпоха – это и есть античность, а хронология требует серьезной реконструкции.

Повторим изумительную фразу С. Лучицкой:

«… Хронисты на самом деле излагают античную историю».

Новой хронологии пока еще нет. Ее только предстоит создавать. Но мы, в соответствии с любым из двух выше означенных пунктов, получаем возможность заявить, что войны турок с монголами конца XIII–XIV веков – это и есть знаменитые римско-парфянские войны I века до н. э. Трудно с ходу разобраться, кто скрывается в «древней истории» под именем римлян (так же, как кто в истории средневековой скрывается под именем варваров). Это могут быть воины императора, занимающего Константинопольский (Царьградский) престол, или никейского императора, или бойцы, прибывшие из Южной Италии, до середины XV века входившей в состав Византийской империи. Это могут быть и войска турецкого султана, императора Румской (Римской) империи. Почему нет?

Судить о ходе событий, – о направлении, так сказать, процесса, – можно отнюдь не только на основе фраз типа «Парфяне, которых мы неверно называем турками», или «Турки – народ персидский». Это «направление» показывает нам анализ стилей искусства и литературы, то есть сравнение описаний, в том числе войн, а также и анализ применяемой в войнах тактики и стратегии.

В истории древних парфян знаменито сражение с римлянами в 53 году до н. э. при Каррах. Место боя историки установили недалеко от Эдессы (Урфы). Возможно, археологи нашли там наконечники стрел и решили, что это и есть Карры; ведь каждому из них хочется найти место, упомянутое в древней истории.

Если приложить к этому сражению нашу синусоиду («римской» волны), то дата ляжет на линию № 5, это XIII век. А на северо-востоке Турции есть город Карин, расположенный у истоков Евфрата. В XIII веке здесь, как и по другую сторону реки, проходили бои между турками и монголами (а где они не проходили?). Ф. И. Успенский, основываясь на средневековых текстах, описывает их так:

«Чормагун с 4 туманами вторгся в Армению и Грузию, взял богатый Гандзах (Елисаветполь)… Преемником ему был назначен его сотрудник Бачу, начавший с разорения Карина (Эрзерум). Теперь не могло быть и речи о греческом влиянии на Кавказе… Могущественного Ала ад-дина Кейкубада сменил слабый преемник Гиас ад-дин Кейхозрев (1236–1245 или 1238–1246), вместо войн и управления возлюбивший магию, редкостных зверей, вино и женщин. Его покинули лучшие полки, и, когда приблизились монголы Бачу, [то] подчиненные Конии (то есть Турции. – Авт.) государи – между ними и трапезундский – заняли выжидательное положение. В окрестностях Сиваса (Севастии) Кейхозрев разбит был наголову монголами (1244) и бежал к греческому никейскому царю Иоанну Ватаци».

Нет, мы не утверждаем, что эта битва и парфяно-римское сражение – одно и то же, несмотря на схожесть географических названий (Карры – Карин, Сивас – Сиваш, или, например, Севастия – Севастополь). Нам важно показать вам, насколько трудно разобраться в средневековой картине, – каждый «государь» воюет за кого хочет, а точнее только за себя, – кто из них за греков? кто за турок? – в отличие от античной древности, в которой все ясно и понятно. Чтобы объяснить средневековые сложности, историки придумали термин «феодальная раздробленность», а до феодализма – что, разве раздробленности не было? Каждый знал своего хозяина и отличался высокой дисциплиной?

Вот теперь перейдем к сражению парфян с римлянами при Каррах (53 год до н. э.), по книге Е. А. Разина. В этом случае автор описания берет за образец «древнее» сообщение. Казалось бы, чем раньше происходило событие, тем беднее должен быть язык, тем меньше деталей. В конце-то концов, и писать особо размашисто было не на чем, за отсутствием даже бумаги. Но нет:

«Парфяне накапливали свои силы и в то же время, искусно маневрируя специально выделенными отрядами, изнуряли римлян и заманивали их в пустыню, где могли использовать своих конных лучников. Когда римские легионы подходили к реке Баллис, южнее Карры, парфяне перешли в контрнаступление. Сурен правильно оценил обстановку и хорошо использовал время для подготовки контрнаступления. Момент для перехода в контрнаступление он также выбрал удачно – начал его тогда, когда римская армия была изнурена длительным переходом по безводной пустыне и морально подавлена неясностью обстановки…

Парфяне завязали бой, применив незнакомую римлянам тактику.

Первый этап боя – уничтожение парфянами римского отряда разведчиков, построение Крассом боевого порядка и уклонение парфян от общего боя.

Первые сведения о переходе парфян в контрнаступление Красс получил от своих разведчиков, спасшихся бегством после того, как их отряд был окружен и почти полностью уничтожен противником. «Вслед за этим он построил свое войско двойным фронтом в глубокое каре, причем с каждого из боков его выставил по двенадцати когорт, а каждой когорте придал по отряду всадников, дабы ни одна из частей войска не осталась без прикрытия конницей» (Плутарх. Марк Красс, 23). Командовать одним из флангов Красс поручил Кассию, другим – своему сыну, а сам стал в центре. Подойдя к реке Баллис, Красс отдал приказ, чтобы воины утоляли жажду и голод, не покидая строя. Но затем он двинул свое войско вперед, даже не дав закончить обед, шел быстро и безостановочно до тех пор, пока не увидел неприятеля. Войска противника показались римлянам не многочисленными и не грозными, так как Сурен прикрыл свои главные силы передовыми отрядами.

Когда парфяне приблизились, римляне увидели перед собой большое количество всадников в шлемах и латах из железа; лошади у них также были в железных и медных латах. Парфяне попытались было с копьями ворваться в ряды римлян, но получили отпор и отступили. Вскоре, однако, они окружили каре римлян, действуя в рассыпном строю своими тугими большими луками и поражая противника почти не целясь, так как неподвижное каре представляло собой огромную мишень. Красс приказал своим легко вооруженным пехотинцам разорвать кольцо окружения. Однако их атака была отражена парфянскими лучниками. Тогда Красс приказал легионам перейти в наступление, но парфяне не принимали удара, и отступали, не переставая обстреливать римлян. Kpacc надеялся вначале, что парфяне израсходуют свои стрелы; но вскоре увидел, что лучники с пустыми колчанами отъезжают к верблюжьему обозу, наполняют там свои колчаны и снова возвращаются для ведения боя.

Второй этап боя – уничтожение парфянами отряда римлян (под командованием сына Kpacca), который был выделен для обхода главных сил парфянского войска.

По приказу Kpacca его сын взял 1300 всадников, 500 лучников и 8 когорт пехоты и повел их обходным движением в атаку. Парфяне начали поспешно отступать, отряд под командованием молодого Kpacca бросился их преследовать. Это подняло настроение римских солдат; легионеры в преследовании не отставали от своей конницы. Как только отряд римлян удалился от своих главных сил, парфяне крупными силами контратаковали его, заставили остановиться, затем окружили латниками и стали поражать римских воинов стрелами. Отряд римской конницы попытался прорвать кольцо окружения, но его атака была отражена парфянскими всадниками, вооруженными копьями и имевшими лучшее защитное вооружение.

После этого римский отряд отступил к песчаному холму и занял круговую оборону, поместив лошадей в середине круга и сомкнув щиты. Но римляне, расположившиеся на склонах холма, оказались еще лучшей мишенью для парфянских лучников, которые начали их истреблять. Атакой копейщиков было довершено уничтожение римлян; 500 человек парфяне захватили в плен. Молодой Красс приказал рабу заколоть себя, другие римские командиры покончили жизнь самоубийством.

Третий этап боя – окружение парфянами главных сил римской армии.

Пока парфяне уничтожали передовой отряд, главные силы римлян заняли оборону на возвышенности. Красс ожидал возвращения сына, но вместо него появились парфяне, которые везли голову молодого Kpacca, надетую на копье. Вскоре римляне были окружены. На них посыпались стрелы, затем после атаки копьеносцев они оказались стиснутыми на небольшом пространстве. С наступлением ночи парфяне отошли. Римские легионы под командованием Красса бездействовали.

Четвертый этап боя – преследование парфянами римских легионов и уничтожение их.

Видя бездействие Kpacca, два римских легата собрали на совещание центурионов и командиров манипул; на совещании было решено ночью скрытно отступить. Брошенные в лагере раненые подняли крик, чем обнаружили отступление. Но парфяне, заметив бегство римлян, ночью не стали их преследовать.

Отступление проходило неорганизованно, много раз объявлялась тревога, так как всем казалось, что парфяне снова идут в атаку. Легионы сходили с дороги, выстраивали боевой порядок, но, выяснив, что тревога была ложной, опять перестраивались в походную колонну и продолжали движение. Один легат с четырьмя когортами, оторвавшийся от главных сил, сбился с дороги. Парфяне окружили этот отряд на холме и уничтожили его. Утром они захватили римский лагерь и перебили около 4 тысяч оставшихся там римлян.

После этого Сурен организовал преследование отступавшего противника. Крассу с остатками римских легионов (свыше 7 тысяч человек) удалось укрыться в крепости Карры, но ненадолго. По настоянию деморализованных легионеров он ночью выступил из крепости, и римляне продолжали отступление на север, в горы, чтобы укрыться от парфянской конницы. По выходе из крепости они сбились с дороги и на следующий день были окружены парфянами. 12 июня 53 года до н. э. у крепости Синнака Сурен предложил римскому полководцу начать переговоры о мире, но как только Красс спустился с холма, где он находился со своим отрядом, парфяне убили его. Остатки римлян частью рассеялись, частью сдались Потери римлян составили до 20 тысяч убитыми и до 10 тысяч пленными. Так закончился этот поход римских легионов под командованием Kpacca. Бой при Каррах был первым столкновением Рима и Парфии».

В том, что столь подробное описание оставил очевидец, живший в первой половине I века до н. э., легко убедить школьников, но не взрослых. Так же, как и в том, что за прошедшие после Каррской битвы четырнадцать столетий люди сильно поглупели, забыв даже умение составлять тексты. Так же, как и в том, что десяток скотоводов, бросив своих овец с не вычесанными шкурами, сходили к китайцам, дали тамошнему императору по шее, отняли у него оружие и доспехи и отправились вслед за Солнцем, чтобы убить всех на своем пути.

А мы, если считаем себя взрослыми и разумными людьми, скорее поверим в неуправляемость средневековых войск, как об этом написал Дельбрюк, чем в «гениальных кочевников» из Монголии, великих и ужасных, несравнимых ни с кем по степени своей дисциплинированности. Мы стоим на том, что турецкий султан, побитый отрядом «монголов», побежал с жалобами к Ватацу, чтобы тот навел порядок в распоясавшейся Парфии и вернул ему имущество. А на основе этой истории, возможно, искушенный в своем ремесле писатель «Возрождения» сочинил эпизод про римского полководца Красса.

Характерно, что Макиавелли, довольно безапелляционно утверждавший превосходство пехоты над конницей, в своем написанном в форме диалога трактате «О военном искусстве» начинает путаться, когда речь заходит о парфянах:

«Римляне, можно сказать, сражались почти сплошь пешими и сомкнутым строем. Оба войска одерживали верх попеременно, смотря по просторности или тесноте поля сражения. В последнем случае побеждали римляне, в первом – парфяне, которым удавалось с таким войском многое сделать, принимая в расчет защищаемую местность, т. е. бесконечные равнины, лежащие за тысячи миль от берега моря и пересеченные реками, отстоящими друг от друга на расстоянии двух или трех переходов. Городов в этой стране мало, население редкое. Таким образом, римское войско, тяжеловооруженное и медленно наступавшее походным порядком, могло продвигаться вперед только с большим риском, потому что противником его была легкая и быстрая конница, которая сегодня появлялась в одном месте, а завтра оказывалась уже в другом, на расстоянии пятидесяти миль. Это и помогло парфянам, обходясь с помощью одной только кавалерии (напомним читателю: без стремян; во времена традиционной Парфии их еще не было. – Авт.), уничтожить войско Марка Красса и едва не погубить Марка Антония».

Мы пишем книгу о хронологии, а потому просим читателя обратить внимание на возможность или невозможность тех действий, которые приписывает история древним всадникам:

«Нет ничего удивительного в том, что небольшой отряд пехоты может выдержать любой конный налет: лошадь – существо разумное, она чувствует опасность и неохотно на нее идет.

Если вы сравните силы, устремляющие лошадь вперед и удерживающие ее на месте, то увидите, что сила задерживающая, несомненно, гораздо больше, потому что вперед ее бросает шпора, а останавливают ее копье и меч (а что ее бросает вперед при отсутствии шпор? – Авт.). Опыт древности и наших дней показывает одинаково, что даже горсть сплоченной пехоты может чувствовать себя спокойно, так как она для конницы непроницаема. Не ссылайтесь на стремительность движения, которое будто бы так горячит лошадь, что она готова смести всякое сопротивление и меньше боится пики, чем шпоры. На это я отвечу следующее: как только лошадь замечает, что ей надо бежать прямо на выставленные против нее острия пик, она замедляет ход, а как только почувствует себя раненой, она или останавливается совсем, или, добежав до копий, сворачивает от них вправо или влево.

Если вы хотите в этом убедиться, пустите лошадь бежать на стену, и вы увидите, что очень мало найдется таких лошадей, которые, повинуясь всаднику, прямо ударятся в эту стену. Когда Цезарю пришлось сражаться в Галлии с гельветами, он спешился сам, велел спешить всю конницу и отвести всех лошадей назад, считая их годными больше для бегства, чем для боя.

Таковы естественные препятствия для конницы, но помимо этого начальник пехотного отряда должен всегда выбирать дорогу, представляющую для конницы наибольшие трудности, и ему всегда, кроме самых редких исключений, удастся спастись, пользуясь свойствами местности. Если она холмиста, это одно уже ограждает тебя от всякого стремительного нападения. Если дорога идет по равнине, тебя почти всегда защитят засеянные поля или рощи; всякий кустарник, всякий даже небольшой ров замедляет самый бешеный конный натиск, а любой виноградник или фруктовый сад останавливает его совершенно.

То же, что было в походе, повторяется в бою, потому что стоит лошади наткнуться на какое-нибудь препятствие, и она сейчас же остывает. 0б одном во всяком случае не надо забывать, именно о примере римлян; они так высоко ставили свой военный строй и были так уверены в силе своего оружия, что, когда приходилось выбирать между пересеченной местностью, защищавшей их от конницы, но мешавшей им самим развернуться, и местностью более ровной, открытой для действия неприятельской конницы, но дающей свободу движений, они всегда выбирали второе.

Итак, мы вооружили нашу пехоту по древним и новым образцам; перейдем теперь к обучению и посмотрим, какие упражнения проделывала римская пехота до отправления ее на войну.

Пехота может быть прекрасно подобрана, еще лучше вооружена, и все же ее необходимо самым тщательным образом обучать, так как без этого еще никогда не было хороших солдат».

Византийская культура «монголов»

X–XI века – расцвет Византийской империи, владевшей землями как минимум от берегов Адриатики до Евфрата. Затем начался период серьезной потери земель и династических войн. В 1071 году сельджуки в сражении под Маласгардом в Армении захватили в плен императора и заняли Малую Азию.

В это время уже вовсю применялась конница.

Казалось бы, что удивительного в применении конницы в XI веке? Ведь уже в древности, более чем за 1500 лет до сражения под Маласгардом греки, персы и парфяне имели уже конницу, вооружение и обученных воинов, сравнимые по уровню с европейским XIII веком.

«Сила парфян была в их коннице, – пишет Е. А. Разин. – Парфянская конница делилась на легкую и тяжелую. Тяжеловооруженные кавалеристы были одеты в кольчужную рубашку из металлических колец, надежно прикрывавшую воина, но не стеснявшую его движений. Кольчугой были покрыты и лошади. Тяжеловооруженные кавалеристы имели копья и мечи, а легковооруженные – отличные луки; стрелы парфян насквозь пронизывали щиты римских легионеров. Отряды легких кавалеристов сопровождал вьючный обоз на верблюдах, в котором находился большой запас стрел.

Тактика парфян сводилась к следующему. Конные лучники – отличные стрелки – засыпали противника тучей стрел, а затем отходили под защиту тяжелых кавалеристов. Здесь, во вьючном обозе, они снова наполняли свои колчаны. Тяжелые кавалеристы окружали изнуренного противника и атакой завершали его разгром».

Так, говорят, было еще накануне нашей эры.

Ирония, однако, заключается в том, что в средневековой истории появление конницы датируют VIII веком (сражение при Пуатье – 732 год). До этого конница не считалась войском. Оставаясь в пределах традиционной хронологии, ничего иного, кроме слова «возрождение», невозможно сказать по этому поводу. Пехота же (инфантерия) прямо и «официально» именно возродилась; например, последняя глава книги А. Свечина «История военного искусства» так и называется: «Возрождение пехоты».

Это, конечно, удивительно, и все же нам представляется еще более удивительным, что учебные пособия по правильному ведению конных военных действий «кавалерийские» теоретики начали писать много позже исчезновения античной конницы, но лет за сто – сто пятьдесят до появления средневековой, причем сразу в очень проработанном виде. Одного из авторов такой «методики», Псевдо-Маврикия, историки датируют VI–VII веками, очевидно полагая, что так «увяжутся» античные и византийские времена. Получается не очень логично: теоретик будто обобщает опыт построения конницы, принятый в седой древности, но до которого практики «дорастут» лишь через несколько поколений. В трактате говорится:

«Начальник тагмы, или банды, или нумера – носит название комеса или трибуна. Хилиархом называется первый из гекатонтархов, следующий сейчас же за комесом или трибуном. Гекатонтарх – начальник сотни мужей. Декарх – начальник десятка. Пентарх над пятидесятью. Тетрарх – он же и надзиратель – называется урагос – последний в градации начальников… Чтобы у начальствующих над мерами, тагмами, у сотников, пятидесятников, тетрархов, буцеллариев и союзников были брони с плечевыми ремнями и наножники, доходящие до пят, кольца, колчаны, шлемы с небольшими султанами наверху, затем луки, у каждого по своим силам – не выше сил, но лучше ниже».

«Изо всей же римской молодежи отобрать самых нравственных и, начиная с 14-летнего возраста, обучать стрельбе из луков, приучать носить лук и колчан и два копья… Следует, чтобы морды и груди лошадей были покрыты латами, хотя бы из лоскутьев, как у аваров, которые предохраняли бы шею и груди лошадей… Седла должны быть с большими чепраками из шкур шерстью вверх. Также крепкие удила.При седлах должно быть два железных стремени(напоминаем: это якобы VI или VII век. – Авт.), кожаный мешок, аркан и мешок для провианта, в котором воины могли бы, в случае необходимости, везти с собой трех– или четырехдневный запас его…»

«Надо, чтобы пехотинец (пехота уже есть! – Авт.) умел быстро пускать стрелы из лука по римскому или по персидскому способу (важное сообщение, говорящее нам, что Ромея и Персия взаимодействовали, осваивая лучшие воинские приемы друг друга. – Авт.)… Всадники чтобы стреляли на скаку: вперед, назад, вправо и влево. Кроме того, им надо уметь вскакивать на лошадь, на скаку быстро выпускать одну стрелу за другой, вкладывать лук в колчан, если он достаточно обширен… и браться за копье, носимое за спиною, чтобы таким образом могли действовать им, имея лук в колчане. Затем быстро закинуть копье за спину, выхватывать лук».

«Африканское упражнение состоит в том, что боевой порядок строится в одну линию, причем средняя мера состоит из дефензоров, остальные же из курсоров. При наступлении, как бы для атаки, средняя двигается стройно, в порядке, как дефензоры, остальные же по бокам ее, как курсоры. Потом, при повороте назад, одна мера останавливается, другая же быстро скачет, как бы к дефензорам; затем та, которая останавливается, двигается тоже к дефензорам, а первая повертывается ей навстречу и проходит мимо нее, причем обе они обращены одна против другой, но не касаясь друг друга».

Никакой это не VI век, и не VII-й. Это линия № 2–3, то есть можно предположить, что трактат составлен в X или XI веке. Именно подобные маневры византийцев, которых западноевропейские хронисты называли pagani и perfidi (схизматики, неверные) и вызывали удивление привыкших к простому единоборству рыцарей XII века. Этими же приемами владели персы и парфяне, а если попросту, – «монголы».

Обученные на таких трактатах монголы в 1241 году, в сражении при Лигнице явили тактику, в которой мы без особого труда узнаем тактику античных парфян. Даем описание битвы по Нолану:

«Правое крыло поляков сначала атаковало и оттеснило левое крыло татар. Но татары, быстро соединившись, отбросили нападающих к их резервам, которые, в свою очередь, двинулись в атаку, смяли неприятеля и пустились его преследовать. Но вдруг, по сказанию польских историков, соотечественники их, вследствие будто бы какого-то чуда, обратились в бегство. Чудо это состояло единственно в той быстроте, с которою татары соединялись и кидались в атаку на утомленных неприятелей, не ожидавших подобной хитрости. Маневр этот, действительно, как чудо, должен был изумить неповоротливых кавалеристов Запада».

Если же говорить о пеших войсках – инфантерии, то лучшая из средневековых – фландрская и швейцарская пехота, появилась в XIV веке. Возможно, в Византии, где «возрождение» античности началось пораньше (точнее, где в XI–XIII веках античность и проистекала), пехота появилась раньше.

Историки считают, что инфантерия, состоящая из свободных крестьян, была решающей силой в период, предшествующий феодализму, но при этом «в противоположность Западной Европе на Руси в период феодальной раздробленности пехота имела на поле боя огромное значение» (А. Строков). Потом она возродилась на закате феодализма. Если этому верить, то на многие века, в течение которых длился «феодализм», боевые возможности пехоты были забыты, стратегия никак не развивалась. Торжествовала кордонная стратегия – стремление избегать решительных сражений, удерживать крепости на границах и учиться искусству осады чужих крепостей. И такая стратегия измора, истощения царствовала до начала Возрождения, когда было внесено нечто новое – стратегия на уничтожения.

Впрочем, историки сами не в силах как следует разобраться в этом вопросе. То ли стратегия на уничтожение уже применялась в Римской империи, а, может, в древней Греции, – то ли нет. Наверное, применялась; нам пока не удалось найти ничего, что не возродилось бы, будучи забытым в античности… С каждым годом новейшие историки «все лучше и лучше» понимают античность и даже не замечают анекдотичности этой ситуации.

«Битва Александра Македонского с Дарием при Иссе». Мозаика из дома Фавна в Помпеях.

Историки полагают, что эта мозаика выполнена в конце II – начале I века до н. э., однако изображать так лошадей научились лишь после Паоло Учелло, то есть в XV веке.



Вот еще несколько сообщений, касающихся Передней Азии.

В XIII веке «Орхан первый учредил постоянную, правильно устроенную пехоту (яиев и пиядов) на жалованье, которая была постоянно обучаема действиям как полевым, так и осадным». Из этой пехоты в 1347 году и получились янычары.

«По учреждении их яии и пияды были обращены в исправителей военных дорог (в турецкой армии, как и в римской, воины одновременно были дорожными рабочими. – Авт.)… Другой род неправильной (иррегулярной) пехоты, под названием асабов или холостых, шел на войну без жалованья, из-за добычи. Его нередко ставили в голове штурмовых колонн при осаде городов и приступах к ним, дабы телами их наполнять рвы и образовать мосты для янычаров».

В арабском мире, в Византии и на Руси «боевой порядок… войска состоял из нескольких линий пехоты, а также конницы, чем обеспечивались маневр, наращивание ударов из глубины и преследование».

В Европе «в XVI в. для снижения потерь от ядер и пуль баталии стали рассредоточиваться по фронту и в глубину, делясь на более мелкие колонны (терции) по 2–3 тыс. пикенеров в каждой. Прикрытые со всех сторон мушкетерами, терции располагались в шахматном порядке в три линии. Это был возврат к старому строю когорт».

В XVII веке чаще стали использоваться две линии: основная и резервная, причем сила линии заключалась в залповом огне. Сторона, не выдержавшая огня противника, обращалась в бегство и подвергалась короткому преследованию. Так написано в книге «Эволюция военного искусства: этапы, тенденции, принципы». И с этим перейдем к «монголо-татарам».

Войска Чингисхана, как теперь принято считать, были сплошь конными. Этот вывод неизбежен, если походы монголов «начинать» из Монголии: в пешем строю они вообще никуда бы не дошли. Однако такой специалист, как полковник де Пик, говорит:

«… Во все времена, начиная с древности… кавалерия дерется очень плохо или очень мало». Действие кавалерии – атака. Свойства кавалерии заключаются в отважной стремительности. Отвага кавалеристов возбуждает пехоту, и она идет вслед за ней в бой. Такой подвиг обходится слишком дорого, если непосредственно за кавалерией не следуют другие войска. И далее:

«С древних времен и всегда отдельный пехотинец одерживал верх над отдельным кавалеристом. В древних повествованиях относительно этого нет ни тени сомнения, кавалерист сражается только с кавалеристом, он угрожает, тревожит, беспокоит пехотинца с тылу, но не сражается с ним, он истребляет его, когда последний обращен в бегство пехотою, или по крайней мере опрокидывает его, а велит (легкая пехота в древности) уже прирезывает».

Можно соглашаться или нет, но все это наводит на мысль, что в XIII–XIV веках «монголы» побеждали потому, что были в основном пехотинцами. Македонская фаланга – она же «монгольский» строй. От изобретения стремян, произошедшего отнюдь не в древние, а в средневековые времена, и до XIV века в битвах главенствовала конница. В XIII веке пехота только начинала свой «взлет»; не превратившись еще в царицу полей, она училась побеждать конницу. И в этих боях отрабатывалась новая тактика.

Занявшись поисками параллелей, мы должны отметить, что если о наличии пехотинцев в войсках Чингисхана судить трудно, то для Александра сделать это можно. Македонец применил новую модель армии: сформировал легкую кавалерию (конных лучников) в дополнение к тяжелой, а кроме того облегчил доспехи последней так, что они могли сражаться и в пешем бою. Получились знакомые нам по книжкам и кинофильмам «древние» греки и римляне, – они же, как это ни удивительно, главные силы «монголов», они же – греко-персидские войска изгнанных византийских императоров.

Иначе говоря, реальный греко-иранский союз и вся история византийской экспансии на Восток, произошедшей вследствие давления западных крестоносцев, породили миф и об Александре и персидских катафрактиях, и о «парфянском царстве», и о Чингисхане. По разным эпохам их развели хронологи.

Вот что пишет Франко Кардини о персидской тактике против римлян, в нашей версии – в ходе подчинения Ирана византийцам или туркам:

«В столкновении с римской пехотой и легкой кавалерией… иранская военная тактика, состоявшая в длительной подготовке поля боя конными лучниками, сначала рассекавшими пехоту противника плотной и непрерывной стрельбой, а затем пропускавшими тяжелую кавалерию, которая вклинивалась через широкие бреши в глубину расположения пехоты, оказалась чрезвычайно эффективной».

Не менее эффективной была и монгольская тактика. Генерал-лейтенант М. Иванин пишет: «видно, что полчища монголо-татар не были нестройной ордой, но что войскам дана была правильная организация, приноровленная к войскам кочевого народа (такого же, как у турок. – Авт.), и что войска эти имели такое же превосходство перед современными им ополчениями, как ныне регулярные войска перед азиатскими и африканскими толпами воинов…»

М. Иванин жил в XIX веке, до появления танков и самолетов, когда конница была еще весьма в ходу. Он, как человек военный, что-то соображал в этих вопросах. И сразу за приведенным выше панегириком монголам отмечает и «особенности» их армии, которые заключаются в том, «что конные войска монголов, в составе сотен тысяч, переходили такие степи, по которым мы с трудом проходим в составе 3000–4000 войск… Если история представляет пример появления необыкновенной силы монголо-татар и среднеазиатских народов, разобщенных на сотни верст бескормными и безводными пустынями и имевших вообще немногочисленное население…», – то такую историю, как нам кажется, надо, простите за каламбур, выбросить на «свалку истории».

Ученые-конформисты не хотят видеть совершеннейшую сказочность описываемых ими событий. Под управлением Чингисхана азиатские кочевники организовали сильнейшее государство, завоевали полмира, чтобы через пару веков превратиться в рабов на завоеванных землях или спокойно вернуться в свои степи пасти скот и дальше!

«И как кочевой народ страстно любит свободу и предпочитает кочевую жизнь оседлой… то какую силу воли, какие военные, административные и политические способности должен был иметь человек, чтобы подчинить своему владычеству эти народы, кочевавшие в степях, занимавших несколько тысяч верст в длину, чтобы дать им устройство, необходимое для образования многочисленной армии, и чтобы подчинить их строгой дисциплине». Невероятные, скажем мы.

А теперь поставьте на место Чингисхана византийского императора, вынужденного покинуть Константинополь после осады его европейскими крестоносцами, переселившегося в Никею. И вот он создает из турецких, арабских, персидских воинов с помощью своих обученных военачальников мощную армию. Она, возможно, победила в числе прочих и Китай, и вернулась, чтобы отвоевать обратно свою священную столицу.

Никейский император мог нанять для своих целей и генуэзцев, и монголов, и племена южной Индии. Он мог привлечь на свою сторону любое племя с территории Рус, или захватить любое русское княжество и призвать под свои знамена его юношей. Для завоевания же этих княжеств мог послать на Русь тех, кого ему было удобнее, например, жителей Иранского нагорья – говоря по-античному, парфян.

Плутарх, историк I–II веков, писал, что «от преследующих парфян убежать невозможно, в бегстве же они неуловимы, будто их диковинные стрелы, невидимы в полете и раньше, чем заметит стрелок, пронзают насквозь все, что ни попадется на пути, а вооружение закованного в латы всадника такой работы, что все пробивает, а само выдерживает всякий удар».

А вот высказывание нашего современника, военного историка В. Сахарова о монголах:

«Любимая тактика монголов заключалась в устройстве засад, в постоянных нападениях, в заманивании противника и в внезапном переходе в наступление… Утомив неприятеля отступлением, они перескакивали на свежих лошадей, окружали врага с флангов и с тыла, засыпали его тучей стрел, а затем бросались в рукопашную».