Мы опасались, что офицер запросит по телефону фирму «Frommer und Scheller», выяснит подлог, и вместо Пскова и Смоленска мы попадем в кацет (так немцы сокращенно называли свои концентрационные лагеря, KZ). На следующее утро в 10 часов мы с трепетом явились к офицеру. Ни слова не говоря, он вынул из стола наши паспорта и бумаги и вручил нам. Мы сообщили ГСО о нашей удаче, но не переставали удивляться, как офицер мог не заметить штемпеля «действителен только в районе Берлина» на наших паспортах.

В первых числах сентября 1943, получив инструкции и нужные адреса от ГСО, Игорь поехал через Брест и Минск в Смоленск, а я через Белосток — Гродно — Вильно и Остров, во Псков. Поезд состоял из товарных вагонов и только один пассажирский вагон шел до Пскова. В Варшаве он был битком набит, но когда подъезжали к Острову, в вагоне осталось четыре человека в штатском и три офицера в форме РОА (Русской Освободительной Армии). Когда поезд вошел в прифронтовую зону, в вагоне появился унтер-офицер и стал проверять документы. Бумаги электротехнической фирмы он мне вернул, а Marschbefehl положил себе в карман. Я просил отдать документ, но унтер-офицер ответил: «Если хотите доехать до Пскова, сидите смирно».

Я не был уверен, как без Marschbefehlen смогу выйти со станции: фирмы «Frommer und Scheller» во Пскове нет, а паспорт свой, действительный лишь в районе Берлина, я показывать не могу. Поезд уже приближался ко Пскову, а я все еще не придумал, как избежать проверки документов. Я решил познакомиться с офицерами РОА, капитаном и двумя поручиками, и с ними пройти со станции в город. Но после короткого разговора почувствовал, что мне лучше с ними не связываться. Позже выяснилось, что все трое на самом деле работали в отделе немецкой пропаганды, и только носили нашивки РОА.

На станции Псков я не спеша вышел последним из вагона с двумя чемоданами в руках. Приехавшие шли мимо станционного здания к калитке, где немецкий солдат в каске проверял документы. Я поставил чемоданы на землю и стал изучать обстановку.

Я был в темно синем пальто еще из Белграда, в рубашке с галстуком и в шляпе. Ко мне подошел белобрысый мальчик лет двенадцати и на ломаном русско-немецком языке предложил помочь нести чемоданы. Это вызвало у меня решение: если мальчик принял меня за немца, я постараюсь пройти мимо солдата, проверяющего документы, как немец. Я дал парнишке свои чемоданы, сказав по-русски: «я немец». Парнишка понимающе подмигнул. Я объяснил ему, чтобы он шел вперед с чемоданами, проходя мимо солдата громко сказал «das ist fuer diesen Deutschen» и, не останавливаясь, шел через калитку. Сметливый мальчик так и сделал, но солдат, увлекшись проверкой документов, не обратил на него внимания. Набравшись смелости, я поднял правую руку и приветствовал солдата словами «Heil Hitler». Тот внимательно на меня посмотрел и ответил тем же. Я прошел за ограду и поспешил скрыться за стоявшей поблизости будкой. Сердце сильно билось, и только слова мальчика «вот и прошли» меня успокоили.

Затем мальчик достал мне подводу, чтобы доехать до города. Наградив его хорошо и уложив чемоданы, я поехал по данному мне адресу. Я просил возницу подняться в дом и передать записку. По-видимому, меня уже ждали, так как возница вернулся и передал мне записку с другим адресом, в центре города. Мы подъехали к двухэтажному дому. В окне второго этажа показался Андрей Тенсон и сделал знак, чтобы я поднимался наверх.

Первой моей задачей было найти работу. На совещании с Андреем выяснилось, что есть возможность получить работу в городском управлении. Во избежание затруднений с пропиской и квартирой и для пользы нашего дела желательно было ее получить на верхах этого управления. Решено было, что через знакомых врачей Андрей мне устроит встречу с городским головой Василием Ивановичем Стулягиным.

Работу в Пскове мог получить только уже живущий в городе, то есть имеющий квартиру, зарегистрированный в немецкой комендатуре, в службе безопасности СД и в городском управлении. Мне предстояло преодолеть все эти рогатки. Благодаря посредничеству доктора Колобова, старшего врача городского управления, мне была назначена встреча с городским головой.

В 10 часов утра в назначенный день Василий Иванович Стулягин принял меня. Человек лет пятидесяти пяти с добродушным русским лицом, он встретил меня приветливо. Уже в начале разговора он упомянул, что нынешний секретарь городского управления не справляется с делами. Потом он осторожно начал расспрашивать, кто я и откуда. Я почувствовал, что надо говорить всё честно, и этот человек мне поможет. Я показал свой паспорт, действительный только в Берлине. Городской голова был поражен, что я имею такой замечательный документ, какого он никогда не видел. Ему, по-видимому, представлялось, что обладателю такого документа на территории, занятой немцами, все двери отрыты. Я рассказал, что окончил гимназию в Ставрополе, в Белграде учился на Юридическом факультете и окончил бухгалтерские курсы при Торговой академии (Економско-Комерциална Висока Школа). Завязался разговор о заграничной жизни вообще, о культуре, о технических достижениях в европейских странах.

Пришел доктор Колобов, высокого роста с седеющими волосами, представительного вида, с умным, серьезным лицом. Разговор о жизни за границей продолжался до обеда. Василий Иванович предложил мне пообедать с ним в столовой для городских служащих, доктор Колобов пошел обедать домой. За обедом Василий Иванович не только расспрашивал меня, но много рассказывал о своей жизни, о семье, оставшейся в Москве. Видно было, что он одинок и ему хотелось открыть душу. Потом я узнал, что он это делал редко, опасаясь доносов. После обеда мы стали в его канцелярии обсуждать вопрос прописки. О моей службе больше не говорили; предполагалось, что это решенный вопрос.

Затем Василий Иванович послал секретаршу выяснить, где поблизости есть квартира из двух комнат. Свободной оказалась квартира с обстановкой на Некрасовской улице № 38. Стулягин тут же он сообщил начальнику жилищного отдела, что квартира эта занята, и назвал мое имя. Потом он вызвал по телефону зондерфюрера, служившего переводчиком и связным между городским головой и военным комендантом города майором Миллер-Остеном. Он представил меня как нового секретаря городского управления, и просил зондерфюрера получить у коменданта утверждение меня в этой должности. Тот поинтересовался, живу ли я в Пскове, — на что Василий Иванович поспешил ответить: «Да, да, на Некрасовской улице». Из городского управления я отправился в комендатуру. Там меня спросили, где я живу и работаю. Я назвал свой новый адрес и новую должность. Унтер-офицер в отделе регистрации поинтересовался, знает ли об этом комендант города. Я предложил ему справиться у зондерфюрера. Получив от него положительный ответ, унтер-офицер дал мне заполнить довольно обширный формуляр. На этом формальности были закончены. Я вернулся в городское управление, где Василий Иванович повел меня в комнату прежнего секретаря и предложил ему приступить к передаче мне дел. После напряженного дня я с особым удовольствием расположился в своей новой квартире, в верхнем этаже двухэтажного дома на Некрасовской.

На следующий день Василий Иванович повел меня по всем одиннадцати отделам городского управления и познакомил с их начальниками. На первый взгляд меня поразила неряшливость в одежде, неделями не бритые лица не только служащих, но и начальников отделов. Позже при городском управлении была открыта парикмахерская, где служащие могли бриться за очень низкую цену. До некоторой степени удалось искоренить неряшливость не только в одежде, но и в работе.

В первые же дни работы меня вызвал к себе военный комендант города майор Миллер-Остен. Узнав, что я говорю по-немецки, он заявил, что будет и впредь вызывать меня для разговоров по делам городского управления. Василий Иванович этому был рад, так как не любил разговоров с комендантом, через переводчика.

В Пскове в то время было около 30 000 жителей. В городском управлении работало около 1200 служащих. Управление имело свое хозяйство, пахотные земли, лошадей, свиней, коров, грузовые автомобили, и т. д. В его ведении находилось 5 школ, 2 детских дома, детские ясли, старческий дом, больница, пожарная команда с тремя машинами. В начале октября был открыт питательный пункт для нуждающихся беженцев и местных жителей. Той же осенью была расширена работа молодежных организаций. При городском управлении был суд, решения которого принимали силу после утверждения их военным комендантом.

Все доходы от налогов и городского хозяйства поступали в кассу немецкой комендатуры. Для нужд города комендатура отпускала очень ограниченные средства. Так, на экстренные расходы она отпускала финансовому отделу городского управления всего 3 000 рублей — 300 марок — в месяц. Отдел социальной помощи мог выдавать единовременные пособия не более 50 рублей. Когда школе, больнице или другому зданию нужен был ремонт, заявка придирчиво рассматривалась в нескольких инстанциях комендатуры, что занимало недели и месяцы.

Городское управление Пскова при немцах оставалось во многом типичным советским учреждением. Начальники отделов боялись проявлять инициативу, ожидали указаний. Многие дела неделями и месяцами лежали в ожидании утверждения городским головой. Страдали от этого в первую очередь жители Пскова, без конца ожидая решения существенных для них вопросов. В октябре городской голова отдал распоряжение начальникам отделов, чтобы они непосредственно подчинялись секретарю городского управления. Это фактически передавало руководство мне, а я только докладывал Василию Ивановичу о принятых решениях. Получив такие полномочия, я направил свои силы, с одной стороны, на улучшение быта жителей Пскова, а с другой, на создание условий, облегчающих работу Союза.

Осенью 1943 года городское управление представило майору Миллер-Остену несколько проектов для улучшения жизни населения Пскова. Так, было предложено, чтобы городское управление — обеспечило работу всем нуждающимся жителям города и оплачивало их труд из городских доходов, поступающих в немецкую комендатуру.

Было предложено, чтобы все доходы от налогов и городского хозяйства поступали непосредственно в финансовый отдел, который регулярно платил бы комендатуре известный процент в виде налога, одновременно отказавшись от каких-либо дотаций с ее стороны. Оставшиеся после налога средства город использовал бы по собственному усмотрению.

Для молодежи Пскова было предложено открыть школу прикладного искусства, литературный кружок, кружки совершенствования технических знаний, спортивные, гимнастические и театральные организации.

Комендант отнесся к проектам положительно, но их принятие зависело от высших инстанций. До конца 1943 года удалось частично осуществить лишь проекты, касающиеся молодежи. Организация работы с молодежью была в ведении русского городского управления, но немецкий военный Отдел пропаганды вел надзор за этой работой.

Кроме того, в ведении Отдела пропаганды был неплохой книжный магазин, где продавались газеты, журналы и печатавшиеся в Риге книги, а также так называемый «Русский театр». В городе, на Пушкинской улице, был Пушкинский театр, построенный в 1899 году. Там немцы устроили театр для себя, а для русских построили барак на той же Пушкинской улице. В нем показывали фильмы, в нем выступал ансамбль из военнопленных, разъезжавший по всей Псковской области, и русские эстрадные артисты, приезжавшие из Риги.

На одном из таких концертов, на который было приглашено немецкое начальство, комендант представил меня начальнику Седьмого отдела (гражданское управление) группы армий «Север», и упомянул о проектах, представленных мною в комендатуру. Генерал обещал сделать, что может. Он добавил, что любит русский народ и постарается это доказать. Тогда я принял сказанное генералом как иронию. Но в 1944 году, уже в Риге, он помощь действительно оказал.

Еще в первые недели моей работы Стулягин провел со мной осмотр учреждений, находившихся в ведении городского управления. Начали со школ. Заведующему школами было заранее сообщено, в какие дни мы их посетим. Выяснилось, что школы находились под сильным влиянием советской бюрократической системы. Преклонение перед властями осталось в силе. Сталина заменил Гитлер.

Наше посещение было воспринято как ревизия высоким начальством, и нам старались представить дело в лучшем виде, чем было в действительности. В одной из школ нас уже у дверей встретил преподавательский состав во главе с заведующим. На стене при входе бросался в глаза большой портрет Гитлера.

После приветствий заведующий школами повел нас в класс показать, как ведутся занятия. Василий Иванович толкал меня вперед, а сам шел позади.

Мы пришли в класс. После приветствия учительница сделала знак и ученики запели какую-то немецкую песню. Рассматривая классную комнату, я и здесь увидел на стене портрет Гитлера. Я спросил учительницу — преподает ли она немецкий язык. Она ответила, что преподает русский язык и историю. Я попросил разрешения задать ученикам вопрос по истории и, получив согласие, спросил: «Когда было крещение Руси?» Никто из учеников не ответил. Я спросил: «Кто был Петр Великий?» Опять молчание. Я обратился к заведующему школами: «Хорошо, что в русской школе дети поют немецкие песни, но, видно, русскую историю они знают плохо». Потом, показав на портрет Гитлера, спросил: «Это что такое?» Очень удивленная учительница ответила: «Это портрет фюрера». Я был возмущен преклонением преподавателей русской школы перед немцами, и ответил: «Да, я знаю, что это портрет немецкого фюрера, но в русской школе могли бы висеть и портреты русских классиков и картины из русской истории!» Мы вышли из класса, заведующий школами был смущен и подавлен, а на лице Василия Ивановича сияла довольная улыбка. На обратном пути он благодарил меня, что я сказал то, что нужно было сказать, но что сам он сказать боялся. И признался: «Я боюсь их всех и не верю им. Если я скажу что-нибудь, они сразу на меня донесут. Вы заграничный, на вас они донести побоятся». Опасаясь доносов, Василий Иванович не делал замечаний ни служащим, ни тем более заведующим отделами. На следующий день мы пошли осматривать другую школу. Здесь уже висели на стенах портреты Пушкина, Лермонтова, Толстого, и даже несколько исторических картин! Мы удивлялись, откуда учителя все это так быстро достали.

Василий Иванович боялся доносов обоснованно. Приведу типичный пример. Однажды ко мне в канцелярию пришел служащий хозяйственного отдела и таинственно сообщил, что хочет поговорить со мной секретно. Он начал доказывать, что заведующий отделом вор, и уверял, что ему точно известно, что украдено и где спрятано. Я просил представить мне материал в письменной форме, предупредив, что, если он окажется прав, то заведующий будет уволен, а если нет, то будет уволен он сам. Мы провели тщательное расследование и установили, что он лгал. Доносчик был уволен со службы. После пресечения еще нескольких мелких доносов, оказавшихся ложью, доносы прекратились.

7. Работа НТС в районе Пскова

Когда я прибыл во Псков, в городе и в прилегающих районах уже было более десяти членов Союза, главным образом из Польши и Прибалтики. Часть служила в русском гражданском управлении, часть при немецких фирмах, а несколько человек — при православной миссии.

Во Псковском кремле с августа 1941 года находилась Псковская православная миссия[2], организованная по инициативе митрополита Литовского и Виленского и патриаршего экзарха Латвии и Эстонии Сергия (впоследствии убитого, как передавали, людьми в форме СС, говорившими между собой по-русски). Миссия должна была в условиях оккупации воссоздавать разрушенную советскими гонениями церковную жизнь. В ней было 15 молодых зарубежных священников, служивших по всей Псковской области. Были при ней и гражданские служащие. При миссии действовала художественная школа, расположенная там же, в кремле, и свечной завод, помещавшийся на первом этаже колокольни. На втором этаже молодежь своими силами привела помещение в порядок для сборов младших и для литературного кружка старших. Там же с молодежью, по группам, велись беседы на религиозные темы.

Все это происходило под надзором немцев. Но, несмотря на надзор, работа с младшими была, фактически, подпольной скаутской работой. В ней использовалась программа занятий «юных разведчиков» (скаутов) и ребята считали гимн «Будь готов, разведчик, к делу честному…» своим гимном. Что же касается литературного кружка старших, задачей которого было воспитание в патриотическом, национальном и православном духе, то туда негласно подбирали кандидатов в члены НТС. Работу с молодежью вели наши члены Союза.

Групп или звеньев НТС во Пскове не было. Встречались в индивидуальном порядке. Осенью 1943 года я принимал вступительное обязательство от пяти новых членов Союза: священника о. Георгия, поручика РОА Самутина (позже он был выдан датчанами советским властям) и одной девушки и молодой пары, впоследствии оставшихся в СССР.

Отец Георгий был неутомимым работником. Он открыл церковную школу на 150 человек и приют, который сперва находился в церковном доме кладбищенской церкви св. Димитрия Солунского. Осенью 1943 года приют был переведен в Мирожский монастырь на Завеличье, а школу немцы закрыли, так как сделали работообязанными всех детей старше 12 лет. Из священников миссии, членам Союза много помогал о. Алексей Ионов (впоследствии настоятель церкви в Си-Клиффе под Нью-Йорком; он опубликовал свои воспоминания «Записки миссионера» в журнале «По стопам Христа», Беркли, Калифорния, 6 выпусков с сентября 1954 по август 1955).

Девушка, которая занималась с молодежью, придя ко мне на квартиру, очень удивилась и обрадовалась, узнав, что секретарь городского управления — член НТС. Она принимала обязательство члена Союза, словно священнодействуя, и обещала работать с еще большим усердием.

У молодой пары была дочка лет четырнадцати, очень музыкальная, любившая играть на пианино. Однажды я дал ей текст и ноты нашего союзного гимна «Бьет светлый час за Русь борьбы последней…» Начались беседы по поводу этой песни, которые и привели родителей в НТС. Девочке песня очень понравилась, она ее разучила, и научила петь своих сверстников. В начале января 1944 года молодежные организации устроили концерт. Концерт начал хор, этой песней. Со сцены неслись слова:

«За новый строй, за жизнь и честь народа за вольный труд, за мир родным полям…»

Все присутствующие — и русские, и немецкое начальство — долго аплодировали.

Я подарил семье «зеленый роман», как у нас назывались изданные в Белграде в зеленой обложке томики «Курса Национально-Политической Подготовки». Они его перечитывали с восхищением. Когда началась эвакуация, и брать с собой можно было лишь самое необходимое, девочка спрятала томик в свою куклу. В апреле 1944 года, объезжая беженские лагеря на границе Эстонии, я разыскал в одном селе эту семью: мне была показана кукла, внутри которой, как драгоценность, хранился «зеленый роман».

Постепенно еще несколько молодых людей было подготовлено к вступлению в НТС; в конце 1943 и начале 1944 года некоторые из них были приняты. Однако условия работы в Пскове, где члены НТС были на виду у немцев, требовали большой осторожности. Не в пример южной России, где литература НТС печаталась на ротаторе в Виннице и в Одессе, а в Кировограде — даже в местной типографии, в Пскове литература НТС не печаталась. Мы полагались главным образом на привезенные еще из Белграда «зеленые романы» и на «Схему НТС», отпечатанную в Вустрау. Прямых связей с партизанами, какие были в средней и южной России, у нас тоже не было.

Андрей Тенсон и я вдвоем встречались для обсуждения союзных дел, иногда привлекая других членов Союза из Пскова и соседних городов. Проекты, представленные городским управлением немецкой комендатуре, предварительно обсуждались членами Союза.

В Пскове была довольно большая группа врачей разного возраста, чьи семьи остались на советской территории. Они были уверены, что советские войска скоро займут Псков и они вернутся к своим семьям. Большинство из них были антикоммунистами, но желание вернуться домой заставляло их быть осторожными. С некоторыми из них мы близко подружились и снабдили их союзной литературой. Один из врачей, оставшийся в СССР, считал себя членом НТС, и раньше даже привлек в Союз нескольких работников городского управления, но в мое время вел себя пассивно. Кое-кто из врачей был связан с партизанами. В январе мы узнали, что СД собирается одного из них за это арестовать. В ту ночь была сильная вьюга, в нескольких шагах ничего не было видно, но мы с Андреем добрались до домика на окраине города, где жил врач, и успели его предупредить. Человек был спасен от ареста, и этот случай нас сблизил с врачами еще больше.

Однако, были и неприятные случаи. К некоторым членам Союза пытался войти в доверие некий Лабутин, эмигрант из Эстонии, который работал в СД. В начале войны он случайно, на железнодорожной станции, получил от одного члена Союза «зеленый роман», и на этом основании выдавал себя за члена НТС. Мы ему не доверяли, членом Союза его не считали и контакта с ним не имели.

Живой интерес к союзным идеям и философии солидаризма одно время проявлял отсидевший в советском концлагере литератор, человек большой эрудиции, бывший какое-то время при немцах городским головой в Новгороде. Но когда в конце 1943 года в Псков приехал член Совета НТС Роман Николаевич Редлих, то на встрече с ним он ни с того, ни с сего начал нападки на солидаризм. Нам такая двойственность показалась странной. Через несколько дней, рано утром, я в своей канцелярии увидел взволнованного доктора Колобова. Он сообщил, что на меня в СД есть донос, и на квартире возможен обыск. Я немедленно отправился домой, убрал все относящиеся к НТС материалы и передал их на хранение друзьям. Когда я вернулся в канцелярию, то после обеда раздался стук в дверь и вошел доносчик. Взволнованным голосом он выпалил: «Павел Васильевич, я на вас сделал донос». Мне все стало ясно. Одно я не мог понять, почему он пришел сказать об этом сегодня, когда донос был сделан вчера. Вечером на квартире я обнаружил, что обыск действительно был. Дело бы могло кончится для меня плохо, если бы Колобов меня не предупредил. Пришлось быть особенно осторожным, поскольку СД установил за мной наблюдение. Уже с лета 1943 года началась волна арестов находившихся в России членов Союза, охватившая десятка полтора городов на оккупированной территории.

8. Эвакуация Пскова

В январе 1944 года комендант города Миллер-Остен сообщил, что в Риге можно достать материю на одежду служащим городского управления. Василий Иванович Стулягин туда отправился, и вскоре действительно прислал материю. Но сам он не вернулся, сообщив, что остается в Риге. Его временным официальным заместителем стал бесцветный и пассивный человек, жена которого была из обрусевших немцев, и который на этом основании числился как Volksdeutscher, то есть немец по этническому происхождению.

В это время советские войска перешли в наступление на Северном фронте, а вокруг Пскова усилилась партизанская деятельность. Немцы перед ее лицом были беспомощны и способны были лишь ужесточать репрессии. Чтобы их как-то оправдать, местный начальник Отдела пропаганды собрал совещание, на которое пригласил нового заместителя городского головы, русского начальника прилегавшего ко Пскову района, начальника псковской полиции, зондерфюрера из комендатуры и меня. На обсуждение был поставлен вопрос о борьбе с партизанами. Новый заместитель городского головы предложил сжигать деревни, где будут обнаружены партизаны. Районный начальник и начальник полиции без энтузиазма, но тоже высказались за строгие меры. Я молчал. Зондерфюрер из комендатуры это заметил, и просил меня высказаться. Мне пришлось ответить, что, что бы я не сказал, не изменит принятых командованием решений. Но относительно мнения, что надо поступать строго — всякая жестокость вызывает противодействие. В партизаны уходят люди, озлобленные из за несправедливого к ним отношения, или поставленные в такие условия, что они иначе не могут. Надо создать людям человеческие условия жизни, тогда партизанщина прекратится… После совещания в какой-то момент я остался наедине с начальником пропаганды, и он коротко сказал: «Я с вами согласен, но ничего сделать нельзя». Уже несколько месяцев я знал этого прибалтийского немца, воспитанного на русской культуре. Человек он был неплохой и во многом несогласный с гитлеровской политикой, но должен был тянуть лямку и исполнять приказы.

Встал вопрос о постоянном преемнике Василия Ивановича. Комендант предложил эту должность мне. Я соглашался ее принять при условии, что мне будут даны средства и возможности улучшить жизнь жителей Пскова, согласно нашим проектам прошлой осени. Комендант ответил, что это невозможно, и по моей рекомендации назначил городским головой одного из инженеров городского управления.

Однажды в начале февраля в городское управление ввалилась группа подвыпивших солдат СД во главе с двумя офицерами. Старший, немец, больше молчал, а младший, в немецкой форме, был русский. Грубый и наглый, он мне вручил список 15 человек, подлежавших аресту. Список состоял из таких фамилий, как Иванов, Алексеев Петров… Стараясь быть спокойным, я сказал, что городское управление находится в ведении штандортс-коменданта, и без него я ничего не могу сделать. Тот пьяным голосом стал кричать, что арестует и меня. Обращаясь к старшему, я сказал, что вынужден вызвать коменданта. Я позвонил, и от него пришел зондерфюрер. Тем временем в списке, переданном мне, я заметил фамилию девушки, работавшей у меня секретаршей. В ожидании зондерфюрера и разговаривая с чинами СД, я подошел к ее столу и незаметно указал ей на фамилию. Через некоторое время она вышла из комнаты. Когда явился зондерфюрер, я ему объяснил, что в городском управлении служит около десяти Ивановых, какое-то число Алексеевых и Петровых, и без уточнений неизвестно, кто подлежит аресту. Зондерфюрер согласился и предложил офицеру СД представить более точный список. После препирательства команда СД удалилась, но к вечеру принесла точный список. По нему им удалось арестовать лишь трех человек, остальные были спасены.

18 февраля 1944 года был первый налет советской авиации на Псков. Потом налеты продолжались, но с меньшей силой. Они причинили серьезные разрушения и парализовали жизнь города, которая так и не наладилась до самой эвакуации. Первый налет начался в 5 часов, когда кончался рабочий день и служащие выходили на улицу. Одна из первых бомб упала во дворе городского управления, другая рядом на улице. Все стекла были выбиты, началась паника, с трудом людей удалось направить в подвал. Когда налет кончился, было уже темно. Придя домой, я увидел, что дом сильно поврежден, а моя квартира вообще непригодна для жилья. Все жители сидели внизу в маленькой комнате, единственной, оставшейся неповрежденной. Они позвали и меня, и дали что-то поесть. Потом пришли соседи, чьи дома не были повреждены, и пригласили нас к себе спать. Все последующие дни меня приглашали то одни, то другие добрые русские люди, кормили и устраивали на ночлег.

Придя на следующий день на службу, я увидел, что не только служащие, но и начальники отделов не появляются. Я пошел в комендатуру. Там немецкие солдаты укладывали имущество на грузовики. Комендант Миллер-Остен был у себя и сказал, что получено распоряжение эвакуировать комендатуру, а управление городом передать фронтовым властям. Городское управление прекращает свою деятельность. Все жители будут эвакуированы. Я просил коменданта дать возможность служащим городского управления выехать поездом. Он согласился и просил к вечеру представить списки желающих.

Когда я вернулся в городское управление, туда пришел начальник пожарной команды, обеспокоенный тем, что никто из пожарников на службу не явился, и он не знает, что делать с пожарными машинами. Посоветовавшись, мы решили отвезти их в Ригу. Я предложил быть одним из шоферов. Затем пришел начальник полиции, которому я передал, что полицейским приказано оставаться на службе до прихода немецкой фронтовой команды. Наконец, явился и новый городской голова, который с радостью взялся составить списки эвакуирующихся. Весь день отбирались картотеки, документы, бумаги и сжигались. Работа прерывалась короткими бомбежками. На следующий день бомбежки продолжались. Через два дня несколько сот служащих городского управления и их родственники отбыли поездом в Ригу. Быстро разнесся слух об эвакуации всех жителей. Те, кто не желал становиться эмигрантом, стали готовиться к тому, чтобы скрыться в подвале и остаться в городе, или искать возможность выехать в какое-нибудь близкое село и там ждать прихода советских войск.

Последнюю ночь в Пскове я ночевал у бывших соседей на Некрасовской улице. Утром хозяин сказал, что пришли со мной попрощаться. В комнату вошло пятеро девушек. Некоторые из них работали в городском управлении. Меня поразило, что одеты они были неряшливо, в потрепанные платья. И лица их выглядели потускневшими. Раньше я всегда видел этих девушек аккуратно одетыми, с приветливыми лицами. Войдя в комнату, они остановились грустной стайкой у двери, говоря, что пришли попрощаться и пожелать мне счастливого пути. На мой удивленный вопрос, почему они так неряшливо одеты, последовал ответ: «скоро придут наши, мы не можем показывать, что нам хорошо жилось, мы должны показать, что нам жилось плохо». Этот эпизод врезался мне в память. Чтобы встречать своих освободителей, русские люди должны были прикрываться ложью, надевать лохмотья и превращаться в нищих.

Через три дня после первой бомбежки Пскова в город вошли немецкие фронтовые части. Среди жителей упорно ходили слухи, что советская армия вот-вот займет Псков. Комендант Миллер-Остен передал управление фронтовым властям. Городская полиция была распущена по домам. Фронтовые власти приказали эвакуировать всех жителей. На следующий день покинул город и комендант, посоветовав мне не задерживаться. Погрузив наши вещи и взяв несколько человек, желавших эвакуироваться в Ригу, мы двинулись в путь на трех пожарных машинах. Передней из них управлял я.

В Печорах мы задержались дня на три, по просьбе бывшего начальника пожарной команды, члена Союза, который был оттуда родом и хотел уладить личные дела. Помню местного священника, семья которого жила в старинном Печерском монастыре, помню службы в монастырской церкви. В Печорах же я познакомился и провел время в беседах со священником Иоанном Шаховским, в будущем архиепископом Сан-Францисским.

Вопреки ожиданиям населения, советские войска заняли Псков не в 20-х числах февраля, а только 23 июля 1944 года. Все эти пять месяцев город находился на линии фронта. Большая часть жителей была из города выселена в близкие села, меньшая — в беженские лагеря в Латвии, Эстонии и Литве. Не желавшие оставить город скрывались, так как немцы арестовывали и даже расстреливали людей, появлявшихся на улице. Целые семьи замуровывали себя в подвалах, оставляя лишь небольшую скрытую лазейку, через которую ночью вылезали, чтобы принести воду и раздобыть питание.

Немцы находили предателей из местных жителей, которые за продукты доносили, кто где скрывается; устраивали налеты на убежит ща, скрывавшихся арестовывали и часто расстреливали. Жители узнавали, кто доносил на скрывшихся, и доносчиков убивали. Находя скрывавшихся людей, немцы зачастую насиловали женщин и девочек и потом их убивали, чтобы те не рассказывали о случившемся. Были случаи, когда немцы насиловали семидесятилетних старух, прежде чем покончить с ними.

Удивительно, как не только взрослые люди, но и подростки и дети могли вынести эти условия жизни в развалинах домов, замурованные в подвалах или в необитаемых башнях псковского кремля. Скрывавшиеся находили убежище в таких местах, о которых никто не мог подумать, чтобы там жили люди.

Тем временем в окрестностях города действовали партизаны. Села и деревни, где немцы находили оружие или ловили вооруженного человека, сжигались. Мужчин расстреливали, а женщин, детей и стариков выгоняли в открытое поле.

9. Беженцы в Прибалтике

В начале марта 1944 года два пожарных автомобиля (третий был оставлен в Печорах) с горой наваленных вещей и кое-как разместившимися на них людьми въехали в Ригу. На одной из улиц мы встретили псковичей. Земляки объяснили нам, что мы должны зарегистрироваться в отделении Русского комитета, где получим продовольственные карточки и где нам укажут место жительства. Среди встретивших нас была моя бывшая секретарша из городского управления. Она сказала, что меня разыскивает немецкий генерал, с которым я познакомился еще в Пскове, начальник седьмого (гражданского) отдела группы армий «Север».

Мы зарегистрировались, получили карточки и помещение. На следующий день я отправился к генералу. Он принял меня как старого знакомого и сообщил, что открывает в Риге учреждение для помощи русским беженцам из северных областей. Беженцев, ушедших с немецкой армией, много, и они очень бедствуют. Между тем, в рижском Государственном банке находятся деньги, поступавшие из всех комендатур северных областей. Деньги эти принадлежат русским, и должны быть использованы для помощи им.

Русские смогут лучше всего наладить помощь русским, поэтому генерал поручает руководство делами помощи мне и Владимиру Петровичу Аксенову, бывшему районному начальнику из Острова. Для создаваемого учреждения уже есть помещение и назначен немец зондерфюрер для связи с седьмым отделом группы армий «Север». Ответственность за правильное использование средств из банка возлагается на меня и Аксенова. Штат служащих мы должны подобрать сами. В тот же день мы пригласили сотрудничать с нами Льва Львовича Зальцберга, экономиста по профессии, члена НТС работавшего в районе Пскова, и одну из моих секретарш, Тамару Петровну Петровскую.

Чтобы выяснить, в чем нуждаются и в каких условиях живут русские беженцы в Латвии и Эстонии, необходимо было посетить их лагеря. Я связался с председателем Русского комитета Алексеевым и его заместителем Д.А.Левицким. Их информацию дополнили сведения из немецких и латышских источников. Поездку я решил использовать и для союзных дел, узнав от местных друзей нужные адреса. Через прикомандированного к новому учреждению зондерфюрера я получил хорошие документы, которые открывали двери к представителям власти. Я мог обращаться в любую немецкую комендатуру с просьбой предоставить мне транспорт. Это дало мне возможность побывать в прифронтовой полосе, куда немцы никого не пускали.

В конце марта 1944 года я выехал из Риги в Эстонию. Первая остановка была в Тарту (Юрьеве или Дерпте), где жили три члена и несколько друзей Союза. Я провел там день и бессонную ночь в разговорах. Бегло видел город и старинный Дерптский университет.

Из Тарту я выехал в Таллин, где было два больших лагеря русских беженцев. Кроме того, там находилось много девушек, насильно вывезенных из СССР и военнопленных. И те, и другие работали у крестьян. Местный член Союза мне осветил положение. Как в Латвии, так и в Эстонии жители и органы местного управления ненавидели русских из СССР, которые находились на положении бесправных рабов. Оплата труда была минимальная. Рабочее время — 10 и больше часов в день. Питание очень скудное. Передвижение, даже на короткие расстояния, ограничено. Работавшие у крестьян или на фабриках военнопленные и русские девушки сходились друг с другом, у них рождались дети, и они обращались к местным властям за разрешением оформить брак. Но власти не разрешали браков между русскими, и без зазрения совести разлучали семьи.

Положение в беженских лагерях тоже было нелегким. В жилых помещениях были разбиты окна, сломаны двери, протекали крыши. Эти помещения были переполнены взрослыми и детьми, спавшими вповалку на мокрых полах. Питание было отвратительным по качеству и недостаточным по калорийности. Особенно страдали дети, без молока и другого необходимого в их возрасте питания. В лагерях было много больных, смертность была высокой.

Несколько дней моего пребывания в Таллине я использовал для посещения лагерей и бесед с их жителями. Встречался с русскими военнопленными и русскими девушками, работавшими на фабриках. Объехал несколько крестьянских хозяйств, где тоже работали девушки и военнопленные.

Собрав достаточно материала, я посетил немецкого генерал-комиссара Эстонии, который выслушал мой доклад о нуждах русских беженцев. Он выразил сожаление, что русские живут в таких условиях, — и снабдил меня письмом к эстонскому комиссару: все дела, касающиеся беженцев, находятся, мол, в ведении эстонцев.

Эстонец принял меня значительно менее любезно. Начав разговор на ломаном немецком языке, он скоро перешел на русский, которым владел хорошо. Узнав, что я из Югославии, он стал немного приветливее. Он указал на трудности военного положения, на то, что и многие эстонцы бедствуют. Однако согласился, что, при наличии средств, нужно бы было улучшить питание детей в лагерях и починить жилища. Мы договорились, что необходимые суммы будут местным властям предоставлены, и что они примут на себя заботу о доставке продуктов питания и материалов для ремонта в русские лагеря. Эстонец также обещал принять меры, чтобы соединить матерей и отцов и дать им возможность оформить браки.

Из Таллина я отправился на юг к Чудскому озеру, передвигаясь на автомобилях, которые получал от немецких комендатур. Здесь, на территории Псковской области, в деревнях жили тысячи русских беженцев, выселенных немцами. Большинство из них не хотело покидать родину. Жили они в нужде и скучено в крестьянских избах. Спали вповалку на глиняном полу или в сараях на сеновале. Обнищавшие русские крестьяне делились последними крохами с проживавшими у них беженцами. Здесь я узнал об ужасах жизни псковичей, скрывавшихся в развалинах города. Здесь разыскал семью членов Союза, хранивших куклу, в которой был зашит «зеленый роман». В каждом селе, где находилось много беженцев, был создан беженский комитет. Объехав села по границе Эстонии и Латвии и составив список таких комитетов, я вернулся в Ригу, где были приняты меры срочной помощи беженцам в пограничной области.

Следующая моя поездка была по Латвии. Я знал о плохом отношении латышей к русским, но особенно почувствовал это по приезде в Либаву (Лиепаю). На вокзале я спросил по-русски у пожилого латыша, как попасть на нужную мне улицу. Он, как мне показалось, выругался по-латышски и отвернулся, не желая со мной разговаривать. Я спросил еще одного, намеренно по-русски. Та же картина. Обратился к третьему, по-немецки; тот сразу объяснил, на каком трамвае ехать и где выходить. Я сел в указанный трамвай и, когда подошел кондуктор, по-русски назвал улицу, куда ехал. Тот сначала по-латышски, а потом по-русски строго потребовал, чтобы я немедленно слез, так как русским запрещено ездить в трамваях в это время дня. Пришлось показать свои документы. Это охладило пыл кондуктора, и он объяснил мне, где выйти.

Найдя отель, я заговорил по-немецки и получил хорошую комнату. Но, спустившись в ресторан, я по-русски заказал официанту ужин. Тот ушел, не сказав ни слова. Вскоре он принял заказ от севшей неподалеку пары, и быстро принес им еду. Я поинтересовался, готов ли мой ужин. Официант грубо ответил, что русским вход в этот ресторан запрещен. Я попросил вызвать директора ресторана. Тот спросил: «Вы русский?» Я ответил, что да. «Вы ужин здесь не получите, потрудитесь уйти из ресторана!» Я поинтересовался, почему. «На основании распоряжения городских властей, русские в этот ресторан не допускаются». Показав директору свои документы, я сказал: «Как видите, я приехал из Риги посмотреть, в каких условиях живут русские беженцы. То, что вы сейчас сказали, для меня очень ценная информация». Тут директор извинился за «недоразумение» и распорядился, чтобы мне подали ужин.

Выйдя в город, я увидел длинную очередь у продуктового магазина. Стоявшие в очереди объяснили, что они русские беженцы, и что им разрешается делать покупки только с 5 до 7 часов вечера и только в трех магазинах в городе. Поэтому очередь перед этими магазинами простирается на несколько кварталов. Точно в 7 вечера магазины закрываются, и многие, особенно те, кто занят днем на работе, остаются без продуктов.

Узнав, где находится ближайший лагерь русских беженцев, я направился к нему. На большом пространстве, обнесенном колючей проволокой, видны были несколько зданий и десятка два деревянных бараков. У входа ворота и калитка, тоже из колючей проволоки. У ворот латыш с винтовкой проверял пропуска. Все производило впечатление лагеря пленных или арестантов, а не беженцев.

На следующий день я пошел в другой лагерь, где начальником был член Союза, Георгий Иванович Попов. Здесь не было колючей проволоки, и лагерь не производил такого удручающего впечатления: многое зависело от начальника. Георгий Иванович рассказал мне подробности о жизни русских беженцев в Либаве; например, что хотя жителям лагеря и разрешается в определенный день пользоваться городской баней, баню в этот день обычно закрывают «на ремонт». Рассказал он и про такой случай в лагере за колючей проволокой: русский мальчик-калека на костылях играл в мяч; мяч упал недалеко рт проволоки, и он старался его поднять. Пьяный охранник-латыш мальчика застрелил.

Проникнув внутрь лагеря за колючей проволокой, я выяснил, что его начальник находится всецело под влиянием латышских охранников. Последние пьянствуют непрерывно за счет живущих в лагере. Беженцы, снабжающие их алкоголем, получают преимущества, а не имеющие для этого средств или отказывающиеся, притесняются. Жители лагеря беззащитны, так как жаловаться некому, кроме тех же охранников.

После осмотра лагерей я отправился к немецкому коменданту города. Он меня выслушал, но тоже сказал, что вопросы, касающиеся беженцев, решают местные власти, в данном случае латышские. Обещал расследовать безобразия, о которых я доложил, и направил меня к городскому голове. Разговор с латышом-бургомистром был похож на разговор с эстонским комиссаром. Он сказал, что по делу убийства мальчика ведется расследование. При условии материальной поддержки со стороны новой организации помощи беженцам, которая должна была оказываться с участием выборных представителей от беженцев, он обещал принять меры для улучшения бытовых условий в лагерях, уладить вопрос с баней, дать больше времени для пользования магазинами и трамваями. По возвращении в Ригу я обо всем представил отчет немецкому генералу.

10. Деятельность НТС в Риге

Прибыв в Ригу из Пскова в начале марта 1944 года, я узнал, что временным представителем НТС в Прибалтике был Дмитрий Александрович Левицкий. Поскольку он же служил заместителем председателя Русского комитета, я был с ним в постоянной связи. Вскоре Исполнительное Бюро НТС поручило ему передать мне руководство союзной работой в Латвии, Эстонии и Литве.

В Риге в то время было несколько союзных звеньев, члены которых регулярно встречались. Они были довольно сплоченными, занимались разработкой союзных проблем в применении к текущей обстановке. Их члены проводили наши идеи в своей среде. Благодаря этому, в Риге создалась довольно большая группа друзей Союза. В большинстве своем, это были интеллигентные люди лет тридцати с лишним. Некоторые участники этой группы находились в связи с латышской национальной организацией, которая не страдала антирусскими настроениями и была идейно близка Союзу. Большинство ее членов намеревалось после ухода немцев оставаться на родине и вести работу за свободную Латвию. Мы устроили несколько деловых встреч с этой организацией, знакомили ее с союзным опытом, разбирали возможности будущей борьбы, взаимных контактов и контактов с Западом.

Группа друзей Союза встречалась нерегулярно. Зато на эти встречи часто приглашались новые люди, которые могли дать свежее освещение событий. Рига в то время была центром, куда со всего севера России стекались беженцы, в том числе много интеллигенции. На таких встречах друзей Союза я познакомился с Михаилом Николаевичем Залевским. Я сначала не предполагал, что он имеет отношение к Союзу но, послушав друг друга, мы однажды вместе, вышли в соседнюю комнату, где никого не было, и почти одновременно задали друг другу вопрос: «Вы знаете Виктора Михайловича?» В результате — рукопожатие, затем тесная связь.

В этой же группе я встретил известных русских профессоров, среди них Сергея Алексеевича Алексеева-Аскольдова, Ивана Михайловича Андриевского, Павла Ивановича Ильинского и Василия Ивановича Алексеева. Последние двое, приехав из Новгородской области, передали мне письмо Редлиха, просившего меня о них позаботиться. Оба вскоре вступили в Союз. Наш псковский руководитель молодежи продолжал работать с молодежью в Риге, в частности, устраивать доклады. Один из таких докладов, посвященный философии, оказался неудачным. Аудитория, человек сорок самого разного возраста, реагировала вяло. Вдруг в задних рядах поднялся невысокий, с седой бородой, профессорского вида человек, и сказал мягким голосом: «Разрешите мне сказать несколько слов по поводу доклада. Прочитанный доклад не имеет отношения к философии, а представляет собой компиляцию из большевицких пропагандных брошюр». Затем он по порядку доказал несостоятельность положений докладчика. Правильный русский язык, ясное выражение мыслей захватили аудиторию, и в ответ раздался гром аплодисментов.

Я подошел к господину, чье выступление спасло положение, и поблагодарил его. Он оказался Николаем Ивановичем Осиповым, человеком большой эрудиции и типичным представителем внутренней эмиграции в СССР. Радости Осипова и его жены не было границ, когда они узнали, что я в Югославии знал доктора Александра Рудольфовича Трушновича. Оказалось, что они с ним близко дружили до его отъезда из СССР в 1934 году. Позже Н. И. Осипов и его жена вступили в Союз. В первое послевоенное десятилетие он был одним из видных идеологов НТС, соавтором, вместе с Р.Н.Редлихом, «Очерков большевизмоведения».

В августе 1944 года, когда советские войска приближались к Варшаве, встал вопрос об эвакуации из Риги русских беженцев, в частности, профессуры. Явилась идея, что беженская организация, в которой я работал, откроет во Франкфурте-на-Одере в помощь русским беженцам «Курсы юристов». Туда были в первую очередь записаны Члены и друзья Союза. Желающих было около 80 человек. Отказался лишь Осипов, на том основании, что он не юрист. Даже когда речь шла о спасении от большевиков, он отказывался лгать. В конце концов, он согласился на формулировку, что «желает познакомится с юридическими науками», и выехал вместе с другими.

В начале сентября 1944 года всей беженской организации, в которой я работал, было приказано эвакуироваться в Германию. Уже выехав, мы узнали, что путь по железной дороге отрезан; нас направили на север и на небольшой пристани погрузили на пароход, который вдоль берега доставил нас в Данциг. Оттуда мы поездом приехали во Франкфурт-на-Одере, где «Курсы юристов» уже начались и для слушателей было устроено общежитие и столовая. На курсах осталось около 60 человек, почти все — новые эмигранты: профессора, учителя, инженеры, служащие. Лекции читались специалистами, но они мало кого увлекали, так как над каждым довлел вопрос: что дальше? Люди чувствовали себя как на вокзале, с которого расходятся поезда в разные стороны.

Среди участников курсов было примерно 15 членов Союза, в большинстве поступивших недавно. Все они старались держаться вместе. Находясь в постоянном контакте, мы делились мыслями и наша группа пополнялась друзьями и доброжелателями.

11. Аресты руководства НТС

Почти с первого дня существования бюро «Организации помощи русским беженцам» в Риге к нам стал наведываться русский из Эстонии, довольно обходительный человек среднего возраста. Мы установили, что он работает в немецкой службе безопасности СД, и разговоры с ним старались вести на безобидные темы. В конце июня он зашел и, перебросившись несколькими фразами с сотрудниками, пожелал поговорить со мной наедине. Он сообщил, что в Берлине арестованы все руководители НТС, что среди арестованных — три женщины, и что мне следует быть особенно осторожным. Было ясно, что этот человек знает о моей принадлежности к НТС. На следующий день он передал и фамилии арестованных. В их числе была моя жена Лидия Владимировна. Через несколько дней я получил подтверждение об арестах в Берлине по линии Союза.

Как выяснилось позже, акция началась 12 июня в районе Бреславля, где было арестовано около 40 членов Союза во главе с Дмитрием Владимировичем Хорватом, который потом погиб в концлагере. Одновременно начались аресты в Вене и на территории Польши. Затем, 24 июня, в Берлине было арестовано около 50 человек, в том числе члены Совета НТС Виктор Михайлович Байдалаков, Дмитрий Владимирович Брунст, Кирилл Дмитриевич Вергун, Владимир Дмитриевич Поремский. Вступил в действие запасной центр НТС, в составе Георгия Сергеевича Околовича, Михаила Леонидовича Ольгского и Евгения Романовича Островского (Романова). Но 13 сентября и они были арестованы.

Островский был арестован в редакции «Нового Слова», где работал с января 1944 года. Гестаповцы перерыли весь его кабинет. Главный редактор Деспотули был, за покровительство членам НТС, после июньских арестов отстранен от должности; его место занял «комиссар» СС Амфлет. С 14 ноября вместо «Нового Слова» стал выходить орган созданного в этот день Комитета Освобождения Народов России — «Воля Народа». Его фактическим редактором стал работавший при Власове член НТС А.С.Казанцев.

После ареста запасного центра в Берлине, руководство НТС приняли находившиеся в разных концах Германии Евстафий Игнатьевич Мамуков, Константин Васильевич Болдырев и генерал Федор Иванович Трухин.

Арестованным необходимо было посылать дополнительное питание. Регулярно каждые две недели, вплоть до моего отъезда из Риги, я отправлял большие посылки с салом и другими продуктами по адресу одного члена Союза в Берлине, который должен был их передавать Лидии Владимировне и другим арестованным. От жены доходили мрачные сведения о том, что от недоедания у нее появились нарывы. К этому времени руководство Союзом уже принял Мамуков, и я просил его выяснить, куда деваются посылки, которые я направлял в Берлин. Он посетил человека, которому были поручены передачи для арестованных, и выяснил, что тот большую часть присылаемых продуктов съедал сам, а остатки кому-то отдавал. Моя жена не получила ничего.

Мамуков был возмущен безобразным поступком члена Союза и готов был его избить. Он забрал у него обрезки сала, переслал их моей жене, а мне сообщил, чтобы я нашел кого-нибудь другого, кто бы мог о ней регулярно заботится, так как она очень ослабела.

Я сразу же выехал из Франкфурта-на-Одере в Берлин. Посетил семью Геккеров (сам Гёккер сидел в тюрьме), у которых получил полную информацию о наших заключенных. Мне рассказали, как была арестована Лидия Владимировна, как она страдала в кацете, где и в каком состоянии она сейчас, и в чем нуждается. Геккеры были исключительной семьей. Мать и дочери были сильно перегружены заботой о передачах не только для своего мужа и отца, но и для других членов Союза. Они посоветовали мне обратиться к Сергеевой, матери доктора Николая Митрофановича Сергеева, руководившего деятельностью НТС в лагерях «восточных рабочих», который тоже был арестован и вскоре погиб в концлагере Заксенхаузен. Она охотно согласилась заботиться о Лидии Владимировне, и я через нее передал продукты и вещи. Благодаря исключительной заботе Сергеевой, моя жена немного набралась сил и ее физическое состояние стало лучше.

В дни моего пребывания в Берлине генерал Трухин, с которым я был знаком с 1942 года, устроил мне встречу с генералом Власовым. Власов сказал, что он уже начал предпринимать необходимые шаги, чтобы освободить членов Союза и мою жену, — но эти усилия увенчались успехом лишь через полгода.

О подробностях июньских арестов есть записи других членов Союза. Я ограничусь описанием того, что было с моей женой. Лидия Владимировна была арестована на службе 24 июня 1944 года. Сразу же была помещена в транзитную тюрьму Гестапо, находившуюся в бывшей школе на Gross-Hamburgerstrasse 28, в Берлине. В одну комнату с ней были помещены арестованные в тот же день Таня Одинцова и Нина Быкадорова. Там сидели русские девушки и француженки. Во время воздушных налетов всех их водили в погреб, где они видели других арестованных членов Союза.

1 августа всех трех женщин отправили в кацет Frauenerziehung Zwangsaгbeitlageг Fehrbellin, километрах в 65 на северо-запад от Берлина. Лагерные работы были в поле и на льняной фабрике. Собственную одежду отобрали, взамен выдали рубашку, штаны и платок на голову. Обувь летом не выдавалась, ходили босиком. Утром поднимали в четыре часа и выстраивали на дворе для проверки, которая иногда производилась лишь в шесть часов. В начале сентября по утрам уже было холодно, женщины мерзли в легкой одежде и простуживались. После проверки, кружка теплого эрзац-кофе и кусок хлеба не давали сил для напряженной физической работы. На полевых работах, босиком, с ногами, израненными по стернищу, женщины переворачивали для просушки тяжелые снопы льна или грузили их на повозки и, впрягаясь в них, тащили груз. — Невыполнение работы каралось ударом палки или плети, а выполнение для не привыкших к тяжелому физическому труду казалось невозможным. Для тех, кто был в этом аду, главной заботой было остаться живым к концу дня.

15 сентября Лидию Владимировну, Таню Одинцову и Нину Быкадорову вернули в Берлин и поместили в одиночные камеры женского отделения на одиннадцатом этаже тюрьмы при Polizeipraesidium на Alexanderplatz (так называемый Glasshaus). Стали вызывать на допросы. Следователь Гарик (из бывших советских) допрашивал по-чекистски, стараясь вывернуть всю душу. Следователь Ротцель (немец) относился лучше, делая попытки иногда помочь членам Союза на допросах. Лидии Владимировне, помимо вопросов об НТС, задавались такие: где находится муж? Знает-ли она Жадана из Пскова? Почему у нее в квартире так много книг? Откуда у нее книга Шубарта «Европа и душа Востока»?

Лидия Владимировна вышла на свободу в конце февраля 1945 года; затем, 3 апреля были переданы на поруки Власову и члены НТС, находившиеся тогда вместе с ней в тюрьме берлинского полицейского управления на Alexanderplatz. Но большинство осталось сидеть по разным кацетам до конца войны. По неполным сведениям, основанным на опросе выживших в 1946 году, из более чем 150 арестованных немцами членов НТС погибло 56 человек.

12. Лагерь Санкт-Йоханн-ам-Вальде

В конце октября 1944 года члены Союза, находившиеся на юридических курсах во Франкфурте-на-Одере были переведены в лагерь Санкт-Йоханн-ам-Вальде, около городка Маттигхофен, к северу от Зальцбурга. Лагерь этот был организован членами НТС, якобы для подготовки антисоветских партизан. Немцы снабжали лагерь всем необходимым, но держали при нем двух гестаповцев с небольшим штатом для наблюдения и контроля.

Начальником лагеря был Игорь Юнг, его заместителем — Роман Тагезен, член Союза из Берлина, побывавший в России. Когда немцы наконец поняли, что лагерь был лишь ширмой для подбора кадров НТС, они в марте 1945 года закрыли его. Роман Тагезен попал в тюрьму в Линце и потом погиб в концлагере Дахау. Большинству остальных удалось быстро раствориться в разных, все еще формировавшихся тогда, частях РОА. Но одна группа членов Союза, преимущественно из Карпатской Руси, двинулась на восток, чтобы, переждав приход фронта, раствориться в среде местного населения и, по окончании войны, продолжать союзную работу на родине. Переход этот удалось сохранить в тайне от немецких разведывательных органов.

В лагере Санкт-Йоханн собралось много членов Союза из разных концов Европы. Среди них было несколько видных руководителей, в том числе Мамуков, исполнявший тогда обязанности председателя НТС, Редлих и другие. Было немало членов Союза, вернувшихся из России, после того как их районы были снова заняты советскими войсками. Некоторые из них в России женились. Были и очень молодые — гимназисты и кадеты из Югославии, которых А.Н.Радзевичу удалось извлечь из лагеря немецкой авиации, где ребят школьного возраста готовили обслуживать зенитные орудия. Были, наконец, новые члены НТС из привезенных в Германию русских рабочих.

Нескольким членам Союза, Алексееву, Радзевичу, Сташевскому и мне, было поручено подыскание новых кадров для лагеря Санкт-Йоханн. Людей мы обыкновенно находили среди молодых русских рабочих. Сведения о подходящих кандидатах давали члены Союза на местах, или уже принятые и проверенные люди в лагерях «Ost». У нас были проездные документы, дававшие нам редкую в то время свободу передвижения.

У меня на руках, кроме того, были документы, дававшие право снимать рабочих с любой фабрики, даже работавшей на оборону, и препровождать их в Санкт-Йоханн. Если рекомендованные нам люди не были раньше в контакте с Союзом, мы предварительно их проверяли и экзаменовали, и только потом предъявляли фабрике требование освободить их от работы и снабдить трехдневным запасом продуктов.

Был случай в Маннгейме, когда я забирал группу молодых людей: некоторые из них уже были знакомы с Союзом, а одна девушка и молодой человек сидели под арестом в карцере за пропаганду наших идей среди рабочих. Я потребовал от фабричного начальства освободить их из под ареста и с вещами и продуктами доставить на станцию к отходу моего поезда. Все было исполнено в точности.

В ту поездку я собрал в Людвигсхафене и Маннгейме довольно большую группу добровольцев, проведя предварительно беседу с каждым в отдельности. Ко мне подсел высокий, стройный парень, на которого я еще раньше обратил внимание из-за определенности и твердости его взглядов. Молодой человек начал расспрашивать меня о русских антикоммунистических организациях, и вдруг вынул из кармана аккуратно сшитую тетрадь, всю исписанную старательным, ясным почерком. Я поразился: в тетрадке было дословно переписано содержание нашего «зеленого романа». Он мне задал вопрос: «Скажите, где я могу найти эту организацию?» Я ответил: «Если у вас хватило настойчивости переписать всю книгу, то вы найдете организацию, и, вероятно, скоро». Он поступил в Союз, стал душою молодежной группы в Санкт-Йоханне и ушел через фронт с ребятами из Карпатской Руси.

В лагере Санкт-Йоханн все время шли занятия. Преподавательский состав курсов национально-политической подготовки был очень компетентным. Лекции были живыми, насыщенными и увлекательными. Совсем другое дело было с программой военно-технической подготовки. Преподавание по радиосвязи, например, было не на тему и скоро вообще прекратилось, так как преподаватель оказался советским провокатором. Военное обучение ограничивалось редкими строевыми занятиями и еще более редкими «оперативными маневрами», которые больше напоминали скаутские «лесные игры», чем партизанские операции. В общем, упор на занятиях был явно на идейную подготовку, а не на партизанско-диверсионную деятельность, в реальность которой никто не верил и не собирался ею заниматься. За что немцы, почуяв неладное, и закрыли нашу «контору».

В период своей работы в Санкт-Йоханне я много времени проводил в разъездах. Побывал в Польше (в Лодзи и других городах), в Чехии и Словакии (в Праге и Братиславе), в Австрии (Вена, Зальцбург, Линц) во многих городах Германии (Данциг, Гамбург, Маннгейм, Людвигсхафен, Дрезден, Хемниц) и несколько раз в Берлине, куда я возил нашим арестованным продукты. Все эти поездки были с целью контакта с членами Союза и нужными Союзу людьми.

Во время поездок я случайно узнал, что моя племянница Надя Варварова, которую я последний раз видел ребенком в Мелитополе в 1920 году, вывезена немцами и работает у крестьянина в районе Ульма. Я разыскал ее, снял с работы и привез в Санкт-Йоханн. Позже она стала медицинской сестрой при школе РОА генерала Меандрова. При переходе в Чехию группа, в которой была Надя, была захвачена советскими частями и дальнейшая ее судьба мне неизвестна.

13. Поход в Чехию со Второй дивизией РОА

В марте 1945 года, когда немцы закрыли лагерь Санкт-Йоханн, я уехал в штаб Второй дивизии РОА к генералу Трухину. В то время прокурором при суде дивизии был Евгений Иванович Гаранин, человек большого личного обаяния, впоследствии видный работник и член Совета НТС. Я был назначен защитником при суде.

В апреле 1945 года Вторая дивизия тронулась из района Хойберга у швейцарской границы, где она была расквартирована, в Чехию для соединения с Первой дивизией и другими частями Вооруженных сил КОНР (Комитета Освобождения Народов России). Дивизия шла часть пути походным порядком, ночами, часть по железной дороге.

В первые дни мая дивизия перешла границу Чехии, двигаясь в направлении Ческе-Будейовице. В городке Ческы-Крумлов и соседних селах дивизия была расквартирована. Штаб разместился недалеко от железнодорожного вокзала. Евгений Иванович с женой и я занимали небольшой дом в селе в двух-трех километрах от вокзала. В этом же селе разместились В.И.Алексеев и другие члены Союза. Трухин передал командование дивизией генералу Меандрову, а сам поехал встречать Власова, который с Первой дивизией находился в районе Праги.

7 мая с севера пришел поезд с заключенными. Среди них были русские, которые, увидев власовских солдат, просили дать им что-нибудь поесть. Солдаты Второй дивизии, после непродолжительного объяснения с немецкой охраной, разоружили ее и выпустили всех кацетников из вагонов. Изголодавшиеся и неделю не мывшиеся люди разбрелись по ближайшим чешским селам. Чехи охотно кормили их и старались помочь чем могли.

Много кацетников пришло в село, где жили Гаранины и я. Поблизости жили белградцы В.Бодиско и его жена. Как то раз жена вдруг прибежала ко мне сообщить, что три кацетника, которые пришли к ним просить хлеба, знают меня. Я пошел к Бодиско. Во дворе стояли три оборванных человека с лицами, черными от паровозного дыма (их везли в открытых вагонах). Присмотревшись, я узнал в одном из них Алика Шермазанова. Догадался, что и второй тоже член Союза. Третьего не мог узнать. Он, чуть не со слезами на глазах крикнул: «Павел, а меня не узнаешь?» Это был Павлик Сенкевич. Мы расцеловались, несмотря на их протесты, что они слишком грязные.

Я повел их к себе. Попросил хозяйку-чешку приготовить хороший обед. При ее содействии Гаранин и я собрали белье для несчастных ребят, которые отказались входить в дом, так как на их одежде была уйма вшей, и терпеливо ждали во дворе, пока хозяйка грела воду для купания. Выкупавшись и переодевшись во все чистое, ребята сожгли свою кацетную одежду и с жадностью набросились на обед. Чтобы они не заболели, я убрал еду со стола, выдавая им каждые полчаса понемногу. Спать легли рано все, кроме Алика, с которым мы беседовали до поздней ночи.

На следующий день, 8 мая, стало известно о капитуляции Германии. Я посетил генерала Меандрова, который сказал, что нет известий ни о Власове, ни о Трухине. Он выразил мысль, что придется сдаваться в плен американцам. Я сказал ему, что членам Союза нет смысла сидеть в плену, и надо уходить. Михаил Алексеевич Меандров был членом НТС и с моими доводами согласился; сам он, однако, не мог покинуть вверенную ему дивизию. Бывшие поблизости члены Союза собрались обсудить положение. Решено было немедленно уходить, переодевшись в штатское и приготовив документы, что мы являемся служащими частного строительного предприятия «Erbauer». Созданная для работы в Минске, фирма эта была эвакуирована под Вену, а затем в Нидерзаксенверфен в Тюрингии. Возглавляемая К.В.Болдыревым, фирма служила прибежищем для членов Союза и их семей. Через нее мы надеялись связаться с руководством Союза.

Я предложил Алику Шермазанову и ребятам уходить с нами. Но они чувствовали себя очень слабыми и были не в состоянии делать большие переходы. Алик вошел в контакт с чешскими партизанами, представители которых находились в том же селе, и они обещали им, как кацетникам, поддержку и защиту. Хозяйка согласилась кормить ребят, пока они не окрепнут. Я заплатил ей за все услуги и снабдил ребят деньгами и вещами, которые удалось собрать. Впоследствии Алик вернулся в Югославию.

На следующий день утром группа членов Союза — Е.И.Гаранин с женой, Ю.А.Трегубов, В.И.Алексеев, полковник Беляй, его два приятеля, две девушки и я, каждый с документами строительной фирмы «Erbauer», — вышли в западном направлении. У полковника Беляя была лошадь и маленькая подвода, на которую мы положили вещи. Отойдя на несколько километров, мы в лесу сняли форму РОА (на которой с февраля 1945 года больше не было никаких немецких нашивок), переоделись в штатское и тронулись в путь. За первый день усиленного перехода мы вышли из Чехии и попали в верхнюю Баварию.

При переходе немецкой границы мы невольно влились в поток солдат разных немецких частей, которые шли сдаваться американцам. Многие еще несли винтовки. Перед небольшим селением в Баварии стоял американский солдат и пальцем указывал, куда сбрасывать оружие. В стороне лежали горы уже ненужных винтовок, револьверов и даже пулеметов.

Пройдя еще километров пять, мы попали в затор, где всё движение приостановилось. Мы стали в стороне у дороги и выслали вперед разведчиков во главе с Трегубовым, превосходно знавшим немецкий и английский. Они сообщили, что в долине перед нами лагерь для немецких военнопленных. Трегубов разговаривал с американцами и показал им документы, согласно которым мы — гражданские лица. Американцы ответили, что все должны явиться в лагерь для регистрации, а дальше власти разберутся. На дорогах стояли американские солдаты и из лагеря никого не выпускали.

Положение создавалось неприятное. Мы выслали вторую группу разведчиков, чтобы найти возможность обойти лагерь. Они вернулись с радостной вестью, что правее лагеря можно перейти через речку по старому мосту, а дальше узкая дорога уходит в горы. День клонился к концу, и мы поспешили к месту переправы. Идти пришлось по открытому полю, и мы опасались, что наша подвода с серой лошадью привлечет внимание американцев. Но американцы были заняты другими делами. Мы переправились через мостик и стали медленно подниматься по лесной дороге, которая со стороны лагеря не была видна. Уже стемнело, когда мы подошли к небольшому крестьянскому двору. Хозяева-немцы накормили нас и дали большое помещение, где мы вповалку расположились на полу. Утром тронулись дальше, получив совет, по каким проселочным дорогам нам двигаться, чтобы не встретить американцев.

Две девушки, вышедшие с нами из Чехии, договорились с немцем, что они останутся у него работать. Потом они намеревались вернуться в Советский Союз как вывезенные на работу в Германию.

Уменьшившаяся наша группа двинулась по небольшим дорогам Богемского Леса. Несмотря на трудность и неизвестность пути, мы наслаждались красотой гор и лесов. Природа успокаивала и ободряла нас, вливая сознание независимости. Крестьяне, у которых мы останавливались на ночь, делились с нами продовольствием и охотно информировали, где находятся американцы, а где советские войска.

Так мы шли примерно две недели, пока не вышли где-то между Хофом и Байройтом. Здесь мы разделились. Группа из шести человек во главе с Гараниным пошла на северо-запад, в направлении Касселя, где в лагере Менхегоф потом сосредоточилось руководство НТС. Трегубов пошел на север в направлении Берлина. Он туда благополучно добрался, но спустя некоторое время был предан советской агентшей в восточном Берлине и отсидел в советском лагере восемь лет, о чём потом написал воспоминания. Я же отправился на северо-восток, в направлении Лугау, разыскивать мою жену.

Лидия Владимировна вышла из тюрьмы в конце февраля. Ее здоровье было сильно подорвано, она нуждалась в продолжительном отдыхе и хорошем питании. Я отвез ее тогда в Нейёльзниц, недалеко от Лугау, где жила моя сестра Дарья Васильевна. В этом маленьком, спокойном местечке можно было доставать некоторые продукты без карточек.

Отделившись от нашей группы, я в первый же день обменял сапоги и пару белья на старый немецкий велосипед. Хотя его приходилось часто чинить, он давал возможность двигаться гораздо быстрее, чем пешком. По дорогам движение было незначительное и, чем ближе к Нейёльзницу, тем его было меньше. Потом дорога вовсе опустела. Обеспокоенный, я заехал в крестьянский двор и узнал, что вся область к северу уже занята советскими войсками. Но я решил продолжать свой путь, так как не мог оставить жену на произвол судьбы.

Вскоре я встретил легковой автомобиль и грузовик с советскими солдатами. Они на меня не обратили внимания. Я поехал на велосипеде дальше. Уходя от нашей группы, я уложил в свой вещевой мешок большой пакет листовок — обращение НТС к советским солдатам. Эти листовки были отпечатаны в Словакии и доставлены в Санкт-Йоханн. Большую их часть я вывез оттуда во Вторую дивизию РОА, и хранил их во время похода в Чехословакию. Когда 9 мая мы тронулись в путь, я уложил ящик с листовками на подводу, которая везла наши вещи. Теперь я решил, что пришло время распространить взятый с собой из этого ящика пакет листовок. Пока никого не было видно, я их раскладывал небольшими стопками у дороги. Листовки призывали армию, победившую врага внешнего, повернуть свое оружие против врага внутреннего. Когда я добрался до Нейёльзниц, мой вещевой мешок опустел. Мимо проследовало несколько грузовиков с солдатами.

Мне нужно было проехать под железнодорожным мостом. Там стоял советский солдат с винтовкой. Он остановил меня и потребовал документы. Посмотрев на них, он мне их вернул и потянул к себе мой велосипед, пробурчав, что велосипед ему нужен. Я громко закричал по-немецки, что это — грабеж! Очевидно, солдат этого не ожидал и, опасаясь, что кто-нибудь услышит, отпустил меня.

На квартире, где жила Лидия Владимировна, меня ждало разочарование. Хозяйка сообщила, что жена и сестра три недели тому назад погрузили вещи на ручную повозку и ушли в неизвестном ей направлении. Я был уверен, что Лидия Владимировна кому-нибудь дала знать, куда они направились. Я пошел к соседям, и через них разыскал женщину, которой жена оставила свой маршрут. Оказывается, она уже в начале мая узнала, что советские войска займут Саксонию, а французы — Тюрингию. Тогда и созрело у них решение уйти в Тюрингию. Перейдя границу, они сняли в небольшом местечке квартиру и стали ждать меня, мужа и детей моей сестры. Сын и дочь сестры учились в Чехии и пришли в Тюрингию примерно за неделю до моего приезда. По приблизительному адресу, полученному мною в Нейёльзнице, я отправился в Тюрингию и нашел там жену и сестру.

ЧАСТЬ IV

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

1. Переезд под Мюнхен

Находясь всё время в движении, я плохо себе представлял общее положение в Германии после конца войны. Близость советских войск на границе с Саксонией и неизвестность, будут ли они двигаться дальше, беспокоила. Местечко, где остановилась Лидия Владимировна, было очень маленьким, и там ничего нельзя было разузнать. Было уже начало июня 1945 года. Я отправился на велосипеде в ближайший городок Грейц, где был французский комендант. У комендатуры я неожиданно встретил члена Сокольского общества из Белграда В.Глинина. Он мне рассказал, что только что говорил со французским комендантом, который, к счастью, оказался антикоммунистом. Тот посоветовал как можно скорее уходить из Тюрингии на юг.

В Грейце в то время находилась группа из 20–30 человек русских, бежавших из Саксонии. Группа в большинстве своем состояла из интеллигенции; часть была новыми эмигрантами из Советского Союза, часть из Югославии и Франции. Решено было всем вместе двигаться на юг. Конечным пунктом был намечен Мюнхен, километров за 300 от места нашего пребывания.

По возрасту состав группы был очень разнородным: была старуха лет семидесяти, было несколько человек лет под шестьдесят, были и подростки 14–17 лет. У каждой семьи была ручная повозка, доверху нагруженная вещами и продуктами. Когда тронулись в путь, выяснилось, что двигаться мы будем очень медленно. Люди быстро утомлялись от тяжести повозок. Особенно задерживали подъемы в гору: приходилось вывозить каждую повозку сообща и делать частые остановки. Местные жители передавали, что советские войска придут со дня на день. Наконец, 17 июня мы вышли из Тюрингии в Баварию. В тот же день советские войска заняли Тюрингию.

Мы пришли в Хоф, где уже были американские учреждения. Там нам дали помещение и продукты. С севера прибывали все новые беженцы, и нам велели в Хофе не задерживаться. Мы впряглись в свои повозки и двинулись от Хофа к автостраде Байройт — Нюрнберг — Мюнхен. Здесь нам повезло. Нас обогнал огромный немецкий военный грузовик. Шофер в немецкой форме остановился и спросил, куда мы идем. Узнав, что в Мюнхен, он предложил нам погрузиться в его машину, так как тоже ехал в Мюнхен, сдавать свой грузовик.

К вечеру того же дня мы уже были под Мюнхеном, в селе Пурфинг. Бургомистр Пур-финга предоставил нам на ночь разбитый барак, и посоветовал обратиться в отделение УНРРА (Администрация ООН по помощи и восстановлению, которая ведала беженцами), находившееся километрах в 20 от Пурфинга. На следующий день мы туда командировали двух человек, и к вечеру уже знали, что мы зачислены в лагерь «перемещенных лиц» или Ди-пи в Маркт-Швабен. Продукты от УНРРА мы стали получать сразу, а помещение нам дали через неделю. Это был тоже разбитый барак, с протекающей крышей. Скоро туда приехал представитель УНРРА. Наша группа по численности превосходила уже живших там поляков, и он предложил нам выбрать общего лидера на весь лагерь. Выбрали меня.

Потребовалось составить точный список находившихся в лагере людей, организовать доставку и распределение продуктов, получить от местного бургомистра материал для ремонта крыши. Прибывали новые беженцы, для которых надо было найти помещение. С большим трудом удалось получить от бургомистра дом, в котором разместилась часть жителей, была организована кухня и столовая. В лагерь каждый день прибывали одиночки и целые семьи, в большинстве беженцы из Советского Союза. Приходили власовцы, которым удалось избежать американского плена или убежать из плена. За ними уже начинали охотится советские власти, чтобы репатриировать их.

Однажды в лагерь приехал член НТС и просил приютить Ивана Даниловича Жадана, известного тенора, его жену и сына, за которыми усиленно охотились советские власти. Им надо было устроить новые документы. И.Д.Жадан превратился в И.Д.Иванова. Бедняге пришлось сидеть почти все время в квартире, так как его многие могли узнать. Жена и сын Алик выходили чаще. (Алик впоследствии стал сотрудником редакции «Голоса Америки» в Вашингтоне).

Для прибывавших всё время новых жителей удалось, при помощи УНРРА, получить от города еще три больших дома. В лагере уже насчитывалось несколько сот человек. Организация лагеря была соответственно перестроена: введены общие правила; созданы отделы, ведавшие питанием, складами продуктов, постельных принадлежностей и одежды; учреждены должности коменданта лагеря и комендантов отдельных зданий; была организована полиция, введен медицинский осмотр и прививки от инфекционных болезней. Для жителей лагеря издавался ротаторный «Информационный листок». Были организованы швейная и кукольная мастерские, изделия которых продавались в Маркт-Швабене и в Мюнхене.

В ведение местного отделения УНРРА входила довольно большая территория на юг и восток от Мюнхена. По всей этой территории были разбросаны мелкие беженские лагеря, а у немецких крестьян жили одиночки Ди-Пи, главным образом поляки и евреи, бывшие кацетники. Летом 1945 года директор УНРРА назначил меня лидером района, в который входил Маркт-Швабен и еще восемь городов и местечек. Он также потребовал от немецких властей выдать мне необходимый для объезда этой территории автомобиль. Чтобы избежать недоразумений, связанных с использованием казенного имущества, я предложил автомобиль купить. Директор УНРРА и немцы согласились, и я заплатил за «опель» по казенной расценке. В ту же зиму на нем поехали на съезд руководителей НТС под Касселем Е. И. Мамуков, Д. В. Шульгин, Е. Е. Поздеев, В. И. Алексеев и я.

2. НТС в районе Мюнхена после войны

Работа, связанная с организацией лагеря Ди-пи в Маркт-Швабене отнимала много времени, но всё же первой моей заботой была связь с членами Союза. Еще из Пурфинга, в конце июня 1945 года, я поехал на велосипеде в Мюнхен, разыскал только что открывшееся «Представительство для русских эмигрантов», и через него узнал, где найти членов Союза. Я разыскал Тенсона и Гальского, спустя несколько дней встретился с Мамуковым, проф. Будановым и другими.

Для связи с центром решено было командировать двух человек под Кассель, куда, по имевшимся сведениям, переехала фирма «Erbauer» и где находилось уцелевшее после войны руководство НТС: А. Н. Артемов, В. М. Байдалаков, Г. С. Околович, М. Л. Ольгский, Е. Р. Островский. В первых числах июля 1945 года Андрей Тенсон и я отправились туда на велосипедах. Предстояло покрыть расстояние в 500 километров. Во избежание неприятностей, мы объезжали стороной города и большие селения, где в то время шли облавы не только на эсэсовцев, но и на любых подозрительных лиц. При этом русских часто передавали представителям советских репатриационных комиссий.

Добравшись до Вюрцбурга, мы заехали к брату С. А. Зезина (в будущем представителя НТС в Австралии). Его семья там жила постоянно и очень хорошо нас приняла. На следующий день мы узнали, что американцы арестовали одного русского и собираются выдать его советскому представителю. Тенсон и Зезин отправились на выручку. Американцы арестовали и Тенсона, и справлялись, где его спутник. Не мешкая, я отправился дальше один, усиленно нажимая на педали.

Через два дня я уже был в Касселе, узнал где находится русский лагерь Менхегоф, и благополучно туда прибыл. Там я встретил очень многих членов Союза, которых не видал несколько лет. О многом надо было поговорить, много узнать и рассказать о себе. Руководству Союза существенно было узнать, что в районе Мюнхена живет несколько десятков членов Союза. Было решено создать Южно-германский отдел НТС, в который вошли группы и одиночки, живущие в этом районе. Его председателем стал В. И. Алексеев.

На второй день после моего приезда в Менхегофе появился и Андрей Тенсон, которого американцы отпустили из-под ареста. Получив от руководства необходимую информацию и указания для дальнейшей работы, мы вернулись в Мюнхен. Через несколько дней было назначено первое собрание всех членов Союза, находившихся в то время в Мюнхене и его ближайших окрестностях. Встретились мы в полуразрушенном доме на Merzstrasse 2.

Стараниями Мамукова этот дом был приобретен строительной фирмой, собственниками которой числились он, я и Шульгин. На доме была вывешена табличка — «Bauunternehmung und Ingeneurbuero ALLBA, Dir. Ing. Mamu-koff & Co». Это «предприятие» было нами официально зарегистрировано в декабре 1945 года. В то время в Мюнхене только начинавшие организовываться местные власти охотно давали полуразрушенные дома в пользование фирмам и общественным организациям. Таким образом о. Александр Киселев получил большой дом на Mauerkirchenstrasse для русской гимназии. Директором гимназии стал П. В. Ильинский, с которым я был знаком еще по Риге, В. И. Алексеев преподавал историю. Благодаря стараниям о. Александра, многие русские дети имели возможность получить русское среднее образование и потом поступить в иностранные университеты.

В июле 1945 года дом на Merzstrasse был в ужасном состоянии. Не только окон и дверей, но даже ступенек не было. Стараниями членов Союза был очищен от мусора первый этаж, отстроена большая комната и кухня. Впоследствии был восстановлен и второй этаж, с несколькими комнатами, где в течение лет жили разные семьи членов Союза. На первом же этаже был союзный клуб. Дом стал центром союзной жизни в районе Мюнхена. В годы бурной русской общественной деятельности здесь часто бывали собрания, здесь перед членами Союза выступали такие эмигрантские деятели как Мельгунов и Керенский.

К осени 1945 года жизнь Союза в районе Мюнхена быстро принимала организованную форму. Были созданы союзные звенья в самом городе и в большом беженском лагере Шлейсгейм, налаживалась связь с группами, осевшими в городах на юге Баварии: Кемптен, Ландсхут, Мемминген, Розенгейм, и с группой в Маркт-Швабене. В Мюнхене устраивались съезды Отдела, на которые приезжали представители всех этих групп.

В начале 1947 года я сменил В.И.Алексеева на посту Председателя Южно-германского отдела НТС. В Правление отдела вошли Д.В.Шульгин и Е.Е.Поздеев. По мере того, как уменьшалась опасность насильственной репатриации, оживала и общественно-политическая деятельность русских эмигрантов. В Мюнхене образовались разные организации, в том числе власовцев и монархистов, издавались информационные листки и брошюрки.

Вся эта общественная деятельность втягивала местную организацию НТС в свою орбиту. Появились группировки дружественные и враждебные, надо было как-то поддерживать контакты и регулировать взаимоотношения.

Глава Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий в то время тоже находился в Мюнхене. При нем был создан Синодальный совет, в который входили епископы, священство и миряне. Некоторые члены этого Совета, из крайних монархистов, были вовлечены в кампанию против НТС, которую вели журналисты Михайловский и Чухнов, утверждавшие, что солидаризм якобы стремится подменить собой христианство. Пускались слухи, что на ближайшем собрании Синодального совета члены НТС будут отлучены от церкви.

Члены Союза в Мюнхене были сильно этим возмущены, и поручили мне переговорить с митрополитом Анастасием. Я пришел в канцелярию Синода и попросил принявшего меня о. Георгия Граббе доложить митрополиту о моей просьбе принять меня по важному делу. О. Георгий сказал, что владыка меня принять не может, так как сегодня открывается заседание Синодального совета. Я настойчиво повторил свою просьбу сказав, что как представитель НТС я должен переговорить с митрополитом до начала заседания. Настойчивость подействовала, и я был принят.

Я доложил митрополиту Анастасию, что мое посещение вызвано открытыми заявлениями некоторых членов Синодального совета, и что, если совет беспристрастно не разберется в травле НТС, то и эмиграции, и церкви будет нанесен большой ущерб. В нашей беседе, продолжавшейся примерно 15 минут, митрополит Анастасий просил меня передать членам НТС, что лично он против того, чтобы Синодальный совет или Церковь вовлекались в политические или общественные распри русской эмиграции, и что он примет меры, чтобы изжить подобные явления. Действительно, травля НТС со стороны членов Синодального совета прекратилась. Летом и осенью 1947 года при Синодальном доме состоялись слушания под председательством митрополита Анастасия. На них выступали и представители НТС, и его критики, и представители общественности, — и всесторонне рассмотрели вопрос о соотношении Церкви и солидаризма как социального учения.

3. Предприятие в Маркт-Швабене

В конце 1946 года УНРРА постепенно прекращала свою деятельность и готовилась передать дела, касающиеся беженцев, новой организации ИРО (International Refugee Organization). В связи с этим было решено закрыть мелкие лагеря, перевести их жителей и беженцев, живших на частных квартирах, в крупные лагеря. Должен был быть закрыт и лагерь в Маркт-Швабене.

Около 20 жителей лагеря выразили желание остаться в Маркт-Швабене и перейти на самообеспечение. Встал вопрос об источниках дохода. Получить работу в разгромленной войной немецкой экономике было невозможно. Но при лагере уже работала мастерская по изготовлению кукол в национальных костюмах и вышивок для женской одежды. Ее изделия находили сбыт в беженских лагерях и среди немцев.

Мы решили оформить эту мастерскую как частную фирму: Paul Schadan, Herstellung von Haushalts und kunstgewerblichen Artikeln, производство предметов домашнего обихода и художественных изделий. Фирма арендовала у города три пустых, но исправных барака на окраине, оставленных трудовой организацией Reichsarbeitsdienst, и прилегавший к ним довольно большой участок земли. Туда переселились работники предприятия. Заняв, где могли, деньги, мы купили две подержанные швейные машины, токарный станок, ленточную и циркулярную пилу. У дирекции ИРО удалось бесплатно получить поношенную одежду как материал для кукольной мастерской. Из Америки получили «кэрпакеты» с сигаретами и кофе. Через Г.И.Попова, который жил на севере Германии, я узнал, что там можно получить буковый круглый лес за сигареты и кофе. Я отправил Попову необходимое количество того и другого, и вскоре от него пришли два вагона буковых бревен. Эти бревну были распилены на доски в местной лесопилке, и мы были обеспечены материалом для деревянных изделий на несколько лет.

Для руководства столярной мастерской нам пришлось нанять мастера-немца, беженца из Югославии. Возник также вопрос об оформлении чертежей для производства предметов домашнего обихода. К этой работе удалось привлечь С.А.Зезина, который переехал с семьей в Маркт-Швабен. Пришлось нанять еще несколько человек в кукольную и столярную мастерские.

Моя жена и я взяли на себя сбыт продукции. Особенно трудно было в первое время. К концу недели еле хватало денег, чтобы выплатить жалованье. Работы было уйма, своих денег у нас с женой не было, все уходило на предприятие. Постепенно наладили сбыт в американских солдатских клубах. Торговля пошла лучше; мы стали устраивать выставки-базары в разных городах Германии, главным образом там, где было сосредоточено много американцев.

Когда торговля наладилась, мы начали давать заказы людям на стороне. Вышивались полотенца, скатерти, дамские кофточки. Мой однокашник по полку в гражданскую войну корнет Е.Попов замечательно вырезал из дерева шахматы, которые продавались американцам по очень высокой цене. Около Ландсхута три русских эмигранта делали коробочки, портсигары и альбомы, украшенные рисунками из разноцветной соломы. Они со временем переехали в наши бараки. К работе был привлечен художник Анатолий Руссиан, который разрисовывал деревянные тарелки в русском стиле, делал копии картин Шишкина, Серова, Репина.

Главная работа велась в кукольной и столярной мастерской. В кукольном отделении изготовлялись куклы в национальных костюмах всего мира. Зезин проделал большой труд по подготовке соответствующих чертежей в красках. Столярная мастерская изготовляла вешалки для одежды, прищепки для белья и прочие деревянные принадлежности. Особенно ходким товаром оказались стиральные доски, которые мы делали из дерева и больших консервных банок; заказы на них приходили со всей Германии.

Питание в Германии после войны было скудным. Людям, занятым физическим трудом, не хватало еды, которую выдавали по карточкам. Но немецкие власти давали дополнительные продукты предприятиям, где работало больше 20 человек и была своя столовая. У нас была столовая, где все, работавшие на предприятии, ежедневно получали бесплатные обеды. Чтобы улучшить питание, мы развели на прилегавшем к баракам участке большой огород. Выращивали разные овощи, сахарную свеклу для сиропа, заменявшего сахар, а кроме того посадили табак, которым снабжали многих членов Союза.

Когда доходы предприятия наладились, мы смогли содержать при нем членов Союза, которые получали жалованье, больничную страховку и прочие социальные услуги, но в производстве не участвовали, а были заняты работой НТС. В 1947 году руководство поручило нам обеспечить таким образом работников Института изучения СССР, организованного тогда Союзом. Так, на жаловании предприятия были сотрудники Института Р.Н.Редлих с семьей, Д.В.Шульгин (сын известного политического деятеля В.В.Шульгина), И.И. и О.Г.Осиповы, М.Н.Залесский.

Летом 1948 года в Германии была проведена денежная реформа, покончившая с ненормальными условиями послевоенных лет, в которых работало наше предприятие. Она дала толчок общему экономическому подъему. Спрос на наши кустарные изделия упал, конкурировать с современно поставленными фабриками мы не могли. Производство пришлось сократить и войти в долги, для покрытия которых мы предприятие осенью 1948 года продали. Немец, купивший его, потом прогорел.

Но мы с женой были рады, что после трех лет напряженной работы вернулись к тому же материальному положению, с которого начали, рады, что никому не остались должны и освободились от больших забот. Мы чувствовали удовлетворение, что в какой-то мере помогли Союзу, помогли русским людям, которых скрыли в Маркт-Швабене от советских репатриационных миссий, а другим помогли перебиться на предприятии до отъезда за океан.

4. Следователем у американцев

В первое послевоенное время НТС больше всего энергии уделял спасению людей от насильственной репатриации в Советский Союз. Мне представилась возможность участвовать в этом деле не только в лагере Маркт-Швабен, но и на более высоком уровне. В конце 1946 и начале 1947 года американская контрразведка Си-ай-си вела по всей Германии аресты русских, как новых, так и старых эмигрантов. Стоял вопрос о депортации их в Советский Союз.

Было подозрение, впоследствии оправдавшееся, что среди сотрудников Си-ай-си есть коммунисты, которые ведут эту акцию по наущению своих товарищей из СССР. Американское военное командование решило проверить деятельность контрразведки и направило в города, где производились аресты, русских следователей, способных выяснить обоснованность арестов. В качестве таких следователей американцы летом 1947 года привлекли ряд членов НТС, в том числе и меня.

Нам были даны довольно широкие полномочия. Мы должны были работать с сотрудниками Си-ай-си корректно и согласованно, но подчинялись мы военному командованию. Если следователь выяснял, что человек арестован необоснованно, местный начальник Си-ай-си обязан был его отпустить. Меня и еще одного члена Союза направили следователями в Нюрнберг.

В первый день нас привезли к местному начальнику Си-ай-си, человеку лет тридцати пяти, хорошо говорившему по-немецки и немного понимавшему по-русски. Он стал нас уговаривать не выносить никаких заключений без его совета и без согласования с ним. Получив наш твердый отказ, он увидел, что у нас есть определенные инструкции и мы намерены их придерживаться.

Он дал нам небольшой список арестованных Нюрнбергской тюрьмы. Мы попросили полный список арестованных в Нюрнберге и Фульде, чтобы иметь общее представление о причинах арестов. После некоторых препирательств он согласился передать нам полный список. Затем нас отвели в отведенную нам комнату. Туда пришел один американец, говоривший по-немецки, и молодой человек по имени Коля, отлично говоривший по-русски. Оказалось, что он родился в Белграде, где его отец-бельгиец служил во французском банке, а мать была русская. Они недавно приехали в Америку и он был мобилизован. Оба были назначены для связи с нами. Первым делом они отвели нас в столовую. Там питаться можно было в любое время. Большие столы были уставлены всевозможными яствами, каждый клал себе на тарелку что и сколько хотел; содовую воду и пиво тоже можно было брать в неограниченном количестве. После ужина нам принесли обмундирование. Это была американская военная форма, но без погон и нашивок. С Колей мне удалось поговорить о Белграде и это нас сблизило. Выбрав удобную минуту, он мне шепнул: «Будьте осторожны, ни с кем здесь не откровенничайте, не говорите о прошлой жизни и не высказывайте ваших убеждений.»

В тот же вечер я просмотрел список арестованных и, к моему удивлению, нашел там имена Г.Гана, который был в организации «Сокол» в Белграде, его жены, полковника Роснянского из Белграда. На следующее утро я просил меня отвезти в тюрьму в Фульду, где они находились. Мы вошли в комнату, посередине которой стоял стол и пара стульев. Туда привели Гана. Увидев меня в американской форме и узнав, он остолбенел. Я приветствовал его: «Здоров, брат Юра!» и пригласил сесть. Он, заикаясь, лепетал: «Как…, как это ты, Павлик?» Я ему объяснил, что назначен следователем, и постараюсь его освободить, но он должен обстоятельно рассказать мне, что с ним произошло. Вначале Юра был расстроен до слез. В тюрьме американские солдаты обращались с ним очень плохо. Арестован он по абсурдному доносу, что восхвалял немецких нацистов и ругал американцев. Он полагает, что доносчиком был один украинец. Я записал суть его показаний, попросил его поставить подпись, и сразу же вынес заключение о невиновности арестованного. Юре и его жене я пообещал, что они скоро выйдут на свободу.

До обеда я допрашивал арестованных в Фульде и все больше приходил к убеждению, что кто-то подсиживает этих людей, в большинстве антикоммунистов, фабрикуя на них неимоверную ложь. В обеденный перерыв я поехал к начальнику Си-ай-си и просил немедленно отпустить всех, кого я утром допрашивал, поскольку все обвиняются безосновательно.

Затем я отправился в главную тюрьму Нюрнберга. Там я занял комнату на втором этаже, в которой вел следствие в течение трех месяцев. Первая неделя была очень напряженной. Работа была новой, надо было быть осторожным и не сделать ошибок, которые бы дали повод обвинить нас в неточном исполнении обязанностей. В субботу меня и моего напарника по следствию отвезли по домам. На следующей неделе он не вернулся, дальше я вел следствие сам.

В процессе следствия я все больше убеждался, что в районе Нюренберга и Фюрта орудует человек, по обвинению которого Си-ай-си арестовывает людей. Со временем выяснилось, что это был украинец Стецко, который работал на Си-ай-си, будучи в контакте с советскими агентами. В конце-концов его арестовали и посадили в тюрьму.

Был случай, когда местный начальник Си-ай-си отказался выпустить на свободу группу из десяти человек и угрожал выдать их, как советских граждан, советским властям. Пришлось дать об этом знать военному командованию. На следующий день приехал Владимир Тремль (член Союза, которому тогда было 18 лет) с письмом командования, адресованным на мое имя. Его провели к начальнику Си-ай-си, который потребовал, чтобы Володя отдал письмо ему. Несмотря на угрозы, тот категорически отказался, сказав, что ему приказано вручить письмо лично Жадану. Вызвали меня. Я вскрыл конверт, в котором было распоряжение начальнику Си-ай-си немедленно освободить всех десятерых русских. Их выпустили на свободу.

Ранней осенью 1947 года моя следовательская работа была закончена. Все русские арестованные были допрошены и почти все выпущены не свободу. Исключение представляли обвинявшиеся в уголовных преступлениях — кражах, изнасиловании, попытках убийства. За время моей работы Си-ай-си делало несколько попыток выдавать Советам людей, признававших себя советскими гражданами только потому, что у них не было никаких доказательств обратного. Этих людей также удалось спасти, двух я уберег от признания, будучи вызван переводчиком на допрос. Финал моей деятельности в Нюрнберге был неожиданным — американцы арестовали местного начальника Си-ай-си. Преемник, которого ему назначили, был антикоммунистом. Выполнив порученную мне задачу, я вернулся в Маркт-Швабен, где наше предприятие тем временем вели Зезин и Глинин.

5. Типография НТС

После продажи предприятия в Маркт-Швабене мы с Лидией Владимировной поселились в Мюнхене, в полуразрушенном доме на Mauerkirchenstrasse. Я нигде не служил и использовал время для союзной работы, посещал звенья, поддерживал контакт с членами Союза, жившими на окраинах города, исполнял поручения нашего центра.

Прошло уже больше трех лет с тех пор, как Лидию Владимировну выпустили на свободу, но здоровье ее по-прежнему было совершенно расстроено. Она не могла спать ночами, врачи советовали ей полный санаторный отдых. Я всегда считал себя виновным в том, что она попала в кацет, и это меня сильно мучило. Была надежда уехать в Америку, где она могла бы подлечиться и начать спокойную жизнь. Хлопоты, связанные с переездом в США, продвигались довольно быстро, вплоть до вызова на проверку в Си-ай-си. На вопрос, состою ли я в какой-нибудь политической организации, я ответил, что состою в НТС. После этого все дела с нашим отъездом были почему-то приостановлены, хотя другие члены Союза и ехали беспрепятственно в США. Я отправился в главное управление ИРО, где мне дали понять, что пока вопрос не будет выяснен, мне на некоторое время придется задержаться в Германии.

Тогда центр предложил мне принять руководство союзной типографией, печатавшей для управления ИРО в Бад-Киссингене разные канцелярские бланки и брошюры. Я переехал в Бад-Киссинген, где Е.Е.Поздеев, руководитель молодежи из Варшавы, который переходил на другую союзную работу, передал мне дела типографии и познакомил с чиновникам ИРО, с которыми мне предстояло иметь дело.

Наша типография размещалась в трех смежных гаражах: в одном стояла печатная машина, в другом ящики со шрифтами для ручного набора, а в третьем была столовая. Над гаражами было две небольших комнаты с кухней, где жила супруга Поздеева с двумя маленькими дочками. Она нам готовила завтраки, обеды и ужины. В то время в типографии работало шесть членов Союза, в том числе Сергей Тарасов, динамичный руководитель молодежи из Праги, известный своей успешной союзной работой в Смоленске и других городах центральной России во время войны.

Жизнь членов Союза, работавших в типографии, была однообразна. Они себя чувствовали, как на фронте военных действий. Работа начиналась около 8 часов утра и кончалась к 6 часам вечера. В течение дня печатались всевозможные бланки и другие материалы, заказанные ИРО. Вечером члены Союза ужинали, перекуривали и немного отдыхали. Затем окна плотно затягивались картоном и материей, двери запирались, и работа в типографии возобновлялась с большим напряжением, чем днем. Теперь печатались листовки и другие материалы для Союза. Ночная работа для членов Союза была главной, они ею жили всем своим существом.

В 1947 году руководство НТС почувствовало опасность распыления сил на общественную деятельность среди эмиграции, и стало подготовлять новый поворот Союза — на Россию. В. Д. Поремский разрабатывал «молекулярную» теорию революции в условиях тоталитарного строя, а Г. С. Околович начал организацию работы с советскими военнослужащими в оккупационных войсках. Формальное решение Совета НТС «усилить главное направление деятельности Союза — организацию Национальной Революции в России» последовало 16 января 1949 года. Оно всколыхнуло всех. На практике, оно прежде всего означало развитие контактов с советской армией в Берлине.

Листовки, которые мы печатали по ночам, шли в Берлин, откуда забрасывались в армию. Несколько позже, в 1951 году, началась заброска вглубь страны воздушными шарами. Для этого листовки требовались в еще большем количестве, и мы в типографии работали, не покладая рук. Увлеченные делом, члены Союза забывали все неудобства, невзгоды, недоедание, забывали о собственном отдыхе, работая по 18 часов в сутки, печатая листовки зачастую до утренней зари, чтобы закончить срочный заказ и отправить его по назначению. В угаре такой работы люди теряли счет дням и месяцам, в памяти стиралось все второстепенное, важно было лишь закончить очередную партию листовок.

Каждый, работавший в типографии, был добровольцем и получал бесплатно скромные завтраки, обеды и ужины и бесплатное помещение для сна на чердаке казармы, в которой находилось управления ИРО, где летом было неимоверно жарко. Наличными мы получали 50 новых немецких марок в месяц, которых еле хватало на табак тем, кто много курил. Когда Г. С. Околович, в ведении которого была хозяйственная часть Союза, предложил работникам типографии перейти на регулярную зарплату, несколько членов Союза приняло это, как глубокую обиду: «Мы — союзники, а не рабочие!» Пришлось несколько месяцев вести с ними переговоры, пока они согласились.

Работа типографии для ИРО приносила Союзу большую прибыль. Счета, которые мы выставляли, оплачивались незамедлительно, стоимость печатных работ никто не проверял. С чиновниками ИРО, которые давали нам заказы, установились близкие отношения, им давали взятки, и они никогда не оспаривали представляемые им счета. Оплачивал их немецкий Bezatzungskostenamt (управление по оккупационным расходам), на основании распоряжений ИРО.

С течением времени немцы стали придирчивее, стали требовать приложения к счетам оправдательных документов, расчета рабочих часов, и т. д. Я постепенно приобрел опыт в составлении этой документации и подавал завышенные счета со вполне вразумительными расчетами. Если немецкий контролер уж слишком настойчиво протестовал, то пачка американских сигарет смягчала его душу.

Таким образом, на банковском счету типографии накапливались солидные суммы, которые затем переводились на счет НТС. На деньги, заработанные типографией, была куплена большая печатная машина и линотип, которыми мы очень гордились. Они дали возможность расширить наше печатное дело. Был куплен «мерседес», который обслуживал типографию и использовался для других нужд Союза.

В 1950 году главное управление ИРО было переведено из Бад-Киссингена в бывшие казармы СС в Мюнхене. Наша типография тоже переехала в Мюнхен и продолжала работать на ИРО до закрытия этой организации 31 декабря 1951 года. Потом оборудование типографии было перевезено в Бад-Гомбург. Там, в поселке, который мы в шутку называли «Солидарск», был создан новый центр союзной работы.

6. Радиостанция «Свободная Россия»

В связи с решением об усилении деятельности Союза на Россию, возникла необходимость иметь собственный радиопередатчик. Средств для его покупки нам никто давать не собирался, аппарат надо было соорудить самим. Идея эта родилась в лагере ИРО Арользен под Касселем, и разрабатывалась И. И. Агрузовым и инженером Кудрявцевым, под покровительством Т. П. Горачек, которая заведовала техническими курсами в лагере. Потом эти курсы, в том числе курсы радиотехников, которые вел инженер Кудрявцев, были переведены под Ингольштадт, недалеко от Мюнхена. Там в начале 1950 года и начался монтаж передатчика. Руководивший этим И. И. Агрузов привлек к делу подыскания составных частей меня и Николая Федоровича Шица. Последнего я знал еще по Белграду и Киеву; он отсидел свои 9 месяцев в немецком кацете.

В то время в районе Мюнхена находилось несколько складов всевозможного военного имущества, которое американцы после войны передали немцам. Тут были и автомобили, и генераторы, и всякое электрическое и радио— оборудование. Все эти склады мы объехали с Шицом, который превосходно говорил по-немецки. Он вел переговоры со сторожами складов, имея в карманах достаточное количество американских сигарет. Поиски необходимых для передатчика частей не всегда были удачными. Приходилось брать из хлама то, что казалось более подходящим. После обсуждения с инженером Кудрявцевым, возвращались снова на склад, разыскивая годные детали. Несмотря на все трудности, к концу лета передатчик был готов и уложен на заднее сидение легкового автомобиля. В таком виде Шиц отвез его в Лимбург, где он был установлен на полугрузовике.

Машина выезжала в лес, на ветки деревьев забрасывалась антенна, — так НТС начал свои первые радиопередачи. Чтобы избежать пеленгации, передатчик долгие годы ежедневно менял месторасположение, разъезжая по лесам. Каждый день, в дождь и в снег, надо было заново забрасывать антенну. Чтобы уйти от глушения, поодаль ставился наблюдательный пункт, следивший за волной глушителя на катодном экране, и дававший передатчику указания менять свою волну. С 1952 года, под руководством В.А.Колбасьева, мощность передатчика неоднократно усиливалась. В течение более двадцати лет, пока во внешней политике Германии не наступили перемены, пока передатчик был «официально не разрешенным, но неофициально терпимым», в эфире звучали позывные: музыкальная фраза из Пятой симфонии Чайковского и слова «Говорит НТС: вы слушаете радиостанцию Свободная Россия».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Павел Васильевич не хотел ехать в Америку, ему предлагали должность по линии НТС в Швеции. Но я очень хотела эмигрировать в США, и Павел Васильевич с болью в душе отказался от Швеции. Мы выехали в США в конце 1951 года. Сначала мы жили у нашего поручителя в штате Айова, где не было ни русской церкви, ни русской среды. Потом переехали в Коннектикут, жили в Ньюингтоне недалеко от Хартфорда. Муж работал бухгалтером в страховой компании Connecticut General Life Insurance. В Хартфорде поселилась и его сестра Дарья Васильевна. Ее муж принял священство и она стала матушкой.

В районе Хартфорда и Спрингфильда в то время жило человек десять членов Союза. Павел Васильевич их собирал на собрания, часто ездил на собрания Союза в Нью-Йорк. Он много писал на нужные тогда темы — «СССР — не Россия», «Русские — не коммунисты». Больше всего времени он уделял акции «Стрела» — засылке обращений НТС в Советский Союз по почте, по случайно выбранным адресам.

Первый сердечный удар с Павлом Васильевичем случился на службе в январе 1955 года. Он поправился, окреп, и счастливо прожил десять лет. Потом последовал второй, третий и четвертый. В конце 1960-х и начале 1970-х годов он стал писать свои воспоминания. Тело его слабело, но дух становился крепче и память яснее. Умер он во сне 21 августа 1975 года от пятого сердечного удара. Похоронен на кладбище православного монастыря в Джорданвилле, в штате Нью-Йорк.

Л. В. Ж.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Настоящая книга представляет собой записки очевидца и потому горизонт ее ограничен виденным. Читателю, который интересуется более широким контекстом, можно порекомендовать исследования и мемуары, перечисленные ниже. В список включены только книги, изданные за пределами СССР. Из огромной литературы отобраны лишь труды наиболее существенные или доступные.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Обширным источником документов и мемуаров о гражданской войне служит «Архив Русской Революции», под редакцией И.В.Гессена: Берлин, «Слово», 1921-37, 22 тома.

Другая подобная серия — «Белое дело (Летопись Белой Борьбы)» под редакцией А.А. фон-Лампе: Берлин, «Медный Всадник», 1926-33, 7 томов.

Два тома этой серии перепечатаны отдельной книгой, П.Н.Врангель: Воспоминания. Франкфурт/Майн, «Посев», 1969 (582 с, 16x24 см).

Мемуары и исторические исследования совмещаются в трудах:

А.И.Деникин: Очерки Русской Смуты. Париж, Берлин, Поволжский & Ко, «Слово». «Медный Всадник», 1921-26, 5 томов в 6-ти выпусках.

И.И.Головин: Российская контрреволюция. Париж, «Иллюстрированная Россия», 1937, 5 томов.

С.П.Мельгунов: Трагедия адмирала Колчака; из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири. Белград, Русская типография, 1930-31, 4 тома.

А.В.Туркул: Дроздовцы в огне; живые рассказы и материалы. Обработка Ивана Лукаша. Белград, 1937 (324 с.)

Хорошие обобщающие характеристики гражданской войны и последующих лет даны в книгах:

Курс Национально-Политической подготовки, Часть IV, Исторический отдел. Белград, Издание Исполнительного Бюро Совета Национально-Трудового Союза Нового Поколения, 1938. (160 с, 16x21 см).

С.Г.Пушкарев: Свобода и самоуправление в России. Франкфурт/Майн, «Посев», 1985. (174 с, 14x20 см).

Недавно изданные или переизданные исследования:

С.П.Мельгунов: Красный террор в России. Нью Иорк, «Brandy», 1979 (203 с, 14x21 см; перепечатка издания 1924 г.)

Николай Росс: Врангель в Крыму. Франкфурт/Майн, «Посев», 1982 (362 с, 11x16.5 см).

Виктор Ларионов: Последние юнкера. Франкфурт/Майн, «Посев», 1984 (243 с, 11x16.5 см).

С.Мамонтов: Походы и кони. Париж, YMCA-Press, 1981 (476 с, 13x20 см).

Из многочисленных иностранных работ по истории гражданской войны, наиболее интересен обобщающий труд: Evan Mawdsley: The Russian Civil War. London & Boston, Allen & Unwin, 1987 (351 c, 15x23 см).

РОЛЬ HTC ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ

А.П.Столыпин: На службе России; очерки по истории НТС. Франкфурт/Майн, «Посев», 1986 (303 с, 11x16.5 см).

Б.В.Прянишников: Новопоколенцы. Сильвер Спринг, США, издание автора, 1986. (296 с, 15x25 см).

Ю. Жедилягин: НТС в Вязьме в 1941–1942 годах. «ПОСЕВ» № 7, 1984, стр.41–47.

П.В.Ильинский: Три года под немецкой оккупацией в Белоруссии. «ГРАНИ» № 30, 31, 1956 (38+34 с, 16x23 см).

A. С.Казанцев: Третья сила; история одной попытки. Франкфурт/Майн, «Посев», 2-е изд. 1974 (372 с, 11x16.5 см).

Михаил Мондич: СМЕРШ; год в стане врага. Франкфурт/Майн, «Посев»; 2-е изд. 1984 (213 с, 11x16.5 см).

Александр Неймирок: Дороги и встречи. Франкфурт/Майн, «Посев», 2-е изд. 1984 (135 с, 11x16.5 см).

Ю.А.Трегубов: Восемь лет во власти Лубянки; записки члена НТС. Франкфурт/Майн, «Посев», 1957 (266 с, 16x24 см).

На деятельность НТС также проливают свет книги, посвященные немецкой оккупации России и Освободительному Движению ген. Власова, например:

B. Штрик-Штрикфельдт: Против Сталина и Гитлера. Франкфурт/Майн, «Посев», 1981 (439 с, 11x16.5 см; авторизованный перевод).

Alexander Daljin: German Rule in Russia 1941–1945; A Study of Occupation Policies. London, Macmillan & Co., 1957 (695 c.,15x23 см; Немецкое правление в России; исследование вопросов оккупационной политики).

George Fisher: Soviet Opposition to Stalin. Cambridge, Harvard University Press, 1952 (238 с, 15x23 см; Советская оппозиция Сталину).

Joachim Hoffman: Die Geschichte der Vla-ssov-Armee. Freiberg, Rombach, 1984 (484 c. История власовской армии).

К.Кромиади: За землю, за волю… Сан Франциско, «Глобус», 1980 (298 с, 14x21 см).

Catherine Andreyev: Vlasov and the Russian Liberation Movement; Soviet Reality and Emigre Theories. Cambridge, Cambridge University Press, 1987 (251 c, 14x21 см; Власов и Русское освободительное движение; советская действительность и эмигрантские теории).