“Этого еще не хватало, - подумал я. - Буду я забивать дом старым хламом! Сломанные стулья, рваные бумаги, разбитые тарелки, стоптанные ботинки. Не квартира - склад утиля”.
А впереди уже сияли огни. Автострада гудела монотонно, трепетали фары на повороте, мигал светофор. Вот и фонарь автоинспекции, за ним табличка с буквой А.
– Дядя Витя, скорей! - звала меня девушка. - Скорей, автобус подходит. Да не возись ты с этой рухлядью! Я не буду ждать, я уеду.
И бросил я обломок, швырнул в кювет, поскакал к автобусу с одной лыжей, словно на одной ноге. Между прочим, молчала, подлая, всю дорогу, боялась, что я и ее тоже брошу. И надо бы. Ведь это она обломала носок товарке. Все равно пару к ней не скоро подберешь, сортавальскую. Но мне раздумывать было некогда. Автобус подходил.
Да и какую жалость ждать от лыжи? Что с нее спрашивать?
Деревянная!
О возвращении рассказывать не хочется. Я трясся сзади, прижимая к груди единственную лыжу и поеживаясь под насмешливыми взглядами. Девушка сидела где-то впереди. Очередной Толя уступил ей место и что-то говорил, наклонясь… насчет любви и дружбы, наверное. И в метро мы с ней сидели врозь, и на лестнице простились сухо. Я не предъявил ей счет за пройденные километры, она не вспомнила. Даже не сказала спасибо. Глянула на часики, пробормотала: “Кажется, не успею в кино”. Подразумевалось: “Из-за тебя опаздываю, неуклюжий дядя Витя”.
Ну и ладно, обойдемся. Молодым гулянки, пожилым шлепанцы, как сказал бы Екклезиаст. Сейчас отопру дверь, объявлю громогласно: “Встречайте, ваш пришел!” Первым долгом в ванну: “Погрей мои косточки, эмалированная”. Потом на кухню, к плите: “Ну-с, что приготовим на ужин, чугунная?” Отогреюсь, поем… и с газетой - в кресло: “Понежь меня, красноспинное!” Хлопнула дверь. Дома я, дома!
– Привет, братва. Ваш пришел!
Не слышу ответа.
– Погрей мои косточки, эмалированная.
Молчит!
Тишина, плотная, ватная, давящая, гнетущая!
Замолчали вещи в моей квартире.
И молчат с той поры.
АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ ЕСЛИ ЗАПЛЫТЬ ПОД ПЛОТИНУ
Итак, все позади. Не только мучительное напряжение и нервы, борьба с подкрадывающейся усталостью и кофе в три утра, осточертевшая правка и перепечатывание одного и того же, уже сделанного. Позади не только эти, ставшие вдруг мелкими, неприятности, позади и все, что свалилось на него потом: поздравления, вручение синей с золотым тиснением корочки, банкет, бесперебойные звонки по телефону, телячий восторг родственников и “болельщиков” из числа знакомых и поздравления, поздравления, поздравления.
Семен Кирпичников вышел из тихой безлюдной аудитории.
Он пришел сюда очень рано, в восемь утра. Левый верхний угол доски был уже закрашен в дымчато-розовый цвет юрким лучом, проскочившим сквозь верхнее окно, которое выходило прямо в синь, повисшую над Ленинскими горами. Но этот лучто было единственное, что оживляло пустую, празднично-гулкую аудиторию.
Утром Кирпичников проснулся в своей квартире на Ломоносовском проспекте и сразу не понял, почему ему так хорошо.
С полминуты полежал неподвижно, а потом вдруг дошло: все, кончена вся дребедень с защитой диссертации, весь научноадминистративный политес исполнен - можно приступать к нормальной человеческой жизни, то есть к работе.
Он встал, не спеша оделся и вышел из дома. И пока он все это проделывал, прислушивался к себе, как опытный шофер к работе двигателя: нет ли перебоев или просто посторонних шумов. Он был доволен собой. Все в порядке, самочувствие отличное, хоть сейчас вести трехчасовой семинар. Неизбежные возлияния, имевшие место за последнее время, казались нереальным сном.
Прислушался к сердцу - вроде бы нормально. Перебоев нет, шумов тоже. Прислушался еще раз и понял - есть ощущение. Вернее, воспоминание об ощущении.
Воспоминание посетило его полгода назад, когда он подбирался к главному бухгалтеру. К тому самому, который явился непосредственным виновником всех последующих утомительных событий, которые в совокупности называются защитой докторской диссертации.
Ему надо было найти необходимые и достаточные условия градуирования пучка локально-компактных пространств. Он долго уже ходил вокруг этой задачи, потихоньку вытаскивая ее на свет божий из неразличимых глубин предположений и догадок. Теорема сопротивлялась, как большая рыба, то чуть всплывая, то, резко вильнув, уходила на глубинку.
Кирпичников делал все как полагается. Он не спешил и постепенно с большим искусством и терпением сматывал лесу логических раздумий. Да, он делал все как полагается. Как полагается профессиональному математику, каким он и был.
Но в какой-то момент он вдруг понял, что топчется на месте. Это не было паникой слабонервного после очередной неудачи. Просто однажды во время очередного ночного бдения кольнуло сердце и подсказало ощущение, вперйые испытанное им в раннем детстве.
Семен вырос в деревне, что стояла по берегам неширокой русской речки Истры. Мальцы с утра и до вечера пропадали на реке, и в их делах и забавах если не первым, то уж и не из последних принимал участие Семен.
Надо ли говорить, что Истру на километры вверх и вниз по течению знали они досконально. Знали не только каждый куст или укромное место на берегу, но и каждый камень или колдобину на дне.
Было, правда, одно место, которого боялись даже они, послевоенные дети, с коричневыми от солнца, острыми, как торпеда, телами.
В километре от села, если пойти вверх по течению, была небольшая плотина из камней, песка и кусков пришедших в негодность строительных материалов, невесть откуда взявшихся в их глуши. Перед плотиной Истра образовывала, конечно, водоем, пусть не очень глубокий и обширный, но, без сомнения, Р тысячу раз более приспособленный для купания и рыбной ловли, чем сама река. И конечно, этот водоем был излюбленным местом деревенских мальчишек.
А за водоемом, куда речка падала с плотины негромко урчащим водопадом, и было то место, о котором спустя столько лет вспомнил теперь Семен. Если, склоняясь к левому берегу, плыть к плотине, и, не доплывая пяти-шести метров до водопада, нырнуть с головой в воду, и продвигаться дальше - вглубь и влево, то вдруг ощутишь, что вода резко похолодала и ее мощные, скручивающие жгуты неодолимо тянут тебя в каком-то своем, тайном направлении.
Все ребята знали про это место, и все они выскакивали на поверхность, не проплыв под водой и нескольких метров.
Никто не знал, откуда берется там такое мощное течение и куда оно может нести столько воды, но инстинкт самосохранения подсказывал ребятам, что лучше в последний момент вынырнуть на поверхность.
Как можно дальше проплыть под водой в этом месте было излюбленным занятием смельчаков и заводил. Занимался этим и Семен. И каждый раз, когда холодная, тугая струя подхватывала его детское тело, сердце сжимала острая тревога и через мгновение его голова уже была на поверхности воды.
Был какой-то барьер, не позволяющий ему углубиться в подводное путешествие, барьер страха или неуверенности в себе.
Тогда Семен не мог еще разобраться в этом.
И вот теперь, когда деревня и сороковые годы остались далеко позади и Семен Кирпичников пытался градуировать пучки множеств, в тот момент, когда он увидел, что топчется на месте, и коснулось его то самое ощущение, которое заставляло в детстве выныривать на поверхность Истры, ощущение барьера и некой опасности, связанной с его преодолением, он ясно понял, что от незаконченного дела никуда не уйти.
Чтобы решить задачу, надо было преодолеть барьер недоверия к себе и плыть дальше в глубине.
Семен сделал это, и нашел необходимые и достаточные условия градуирования, и защитил докторскую диссертацию, и вот теперь это все позади.
Все вспомнив и все продумав, Кирпичников принял решение закрепить в себе ощущение преодоленности барьера. Закрепить, чтобы сделать частью своей натуры.
Он сложил в портфель полотенце и плавки, доехал на автобусе по Волоколамскому шоссе до Нового Иерусалима, а там на попутке к шести вечера добрался до своей деревни.
Стояла хмурая, неуютная погода, и никто в деревне не обратил внимания на городского человека, быстро прошагавшего от сельмага, где остановилась машина, к берегу Истры и скрывшегося в направлении плотины.
Кирпичников дошел до нужного места, разделся и поежился. Хотя ветра здесь не было, теплым воздух назвать было нельзя. Кирпичников надел плавки и осмотрелся. На черной воде кружились первые опавшие листья - пожухлые желтые кораблики, а над рекой стоял призрачный белесый пар.
Семен аккуратно, без всплесков зашел в воду и поплыл.
Место, где надо было нырять, он почувствовал безошибочно и, набрав в легкие воздуха, с силой ушел в глубину, загребая вперед и влево.
Тут же он почувствовал, как холодные полосы подхватили его тело и понесли в неведомое…
Надо сказать, что Кирпичников отнюдь не был безрассудным человеком. Просто он понимал, что никакой сверхмощной реки от Истры, с ее пологими берегами и мелководьем отходить ке может. И если в том месте под плотиной и был омут, опасный для десятилетних пацанов, то вряд ли он мог представлять серьезную угрозу для сильного, тренированного тела взрослого мужчины.
В тот момент для Кирпичникова было важно проплыть под водой как можно дальше, по крайней мере, до тех пор, пока его снова не коснется чувство прорыва через барьер, пока он не поймет и не овладеет этим чувством.
Когда Семен понял, что проплыл под водой уже с десяток метров, а его не стукнуло о плотину и не вынесло на мель, гадкое чувство страха чуть было не приказало рукам и ногам срочно доставить его тело на поверхность. Он удержался, но через несколько секунд почувствовал, что воздух в легких на исходе. Но в ту же секунду, когда воздуха почти не осталось совсем, он ощутил, что его проносит через какое-то узкое место, и мгновенно сгруппировался.
Течение несколько раз беспорядочно переворачивало его и наконец вынесло в спокойные воды. Семен нащупал ногами дно и понял, что путешествие окончено.
Когда он, встав ногами на дно, выпрямился во весь рост, оказалось, что вода доходит ему только до пояса. Он огляделся, но ничего не смог различить. Плотные, белые клубы пара стояли вокруг него и скрывали окружающую местность.
Семен уловил, в каком направлении подымается дно, и пошел туда, стараясь сквозь редеющие клочья тумана разглядеть, куда его вынесло подводное течение. По мере того как он выходил из воды, туман все редел и редел. Он не верил своим глазам и все ускорял шаг, и, когда вышел из воды и никакого тумана не осталось и в помине, сомневаться было уже невозможно: он находился в той же аудитории в Московском университете на Ленинских горах, в которой сегодня утром он принял решение ехать к себе в деревню.
Более того, когда оглянулся, то увидел, что никакой воды за ним нет, а сам он одет в свой обычный коричневый костюм, который надел утром, выходя из дома.
“Да, пожалуй, следует отдохнуть. Надо же, померещится такое”, - подумал Кирпичников и потер себе лоб. Он уже шагнул к выходу из аудитории, но что-то остановило его. Он ощутил, как что-то мешало ему идти, связывало шаг. Еще через секунду он понял, что мешает ему идти. Под брюками у него были надеты плавки, и они были мокрые, совсем мокрые, хоть выжимай.
Семен провел рукою по волосам и посмотрел на ладонь.
Ладонь была мокрая, такая мокрая, что с нее капали на пол светлые капельки воды…
И Семен Кирпичников понял, что он действительно совершил сегодня путешествие к реке своего детства. И что то глубинное течение, которого недаром боялись мальчишки, выносило человека к свершениям его зрелости. Всю свою недолгую жизнь он непрерывно пытался одолеть этот, выросший перед ним еще в детстве барьер. И теперь, когда он сделал это, стало неопровержимо ясно, что этот барьер разделяет потенции человека от их осуществления.
Семен хорошо теперь знал, что преодолевать противное чувство,.гнавшее его на поверхность реки, придется еще не раз и не два. Но так же хорошо он знал и то, что сегодня он понастоящему научился делать это.
И то, что пришло к нему полгода назад ночью, во время отчаянного штурма прекрасной теоремы, пришло как вдохновенный, но полубессознательный порыв, сегодня было поднято им из тайников подсознания, рассмотрено на свет и бережно положено рядом с сердцем.
ТАХИР МАЛИК ПРЕСТУПНЫЙ МУТАЛИБ
Фантастическая юмореска с прологом и незаконченным эпилогом
Как известно, почти все таинственные события случаются в темное время суток, поэтому нет ничего удивительного, что наш односельчанин Муталиб по прозвищу Всезнающий пропал именно ночью. Несмотря на свое столь высокое прозвище, Муталиб не имел никакого отношения к ученым. Родом он был из простых дехкан - вплоть до сорокового колена. Однако это не мешало ему пускаться в ученые рассуждения по поводу и без повода. Рассуждения эти всегда начинались излюбленной Муталибовой присказкой: “Оно, конечно, мы самые что ни на есть простые люди, дехкане, но не глупее всяких там разных образованных выскочек. Вот я, к примеру. Кто я такой? Простой дехканин. А чем я хуже какого-нибудь там ученого зануды? То-то. Главное - до всего дойти своим умом”.
После такого льстивого по отношению к простым людям заявления кто высунется с возражениями? Ясно, что никто, и прежде всего сами дехкане Муталибу, не возражал, и обсуждение той или иной проблемы в конечном счете сводилось к монологам Муталиба по прозвищу Всезнающий.
Что касается самого прозвища, то оно явилось из небытия в один из тихих звездных вечеров, после того, как кто-то из стариков, отстаивавших до хрипоты гипотезу о множественности разумных миров, в запальчивости обозвал Муталиба всезнайкой. Правда, он тут же спохватился, ибо по этическим нормам нашего XXI века за подобное словцо могли привлечь к строгой моральной ответственности. Спохватившись, старик быстро исправил всезнайку на всезнающего, инцидент посчитали исчерпанным, а уж о том, чтобы громкий эпитет никем не был забыт, позаботился в дальнейшем сам Муталиб.
На следствии по поводу таинственного исчезновения нашего односельчанина выявились довольно тревожные подробности.
Вспомнили, что последние 10 лет всезнающий Муталиб никаким общественно полезным трудом не занимался. Источником существования для него был собственный приусадебный участок, где Муталиб не выращивал ничего, кроме дынь. Да, одни только дыни и выращивал пропавший, хотя, по правде сказать, никто ни разу ни ломтика от него не получил. Даже супруга Муталиба заявила следователю после долгих колебаний, что запропастившийся муж хотя и не был особенно скаредным, но к дыням не подпускал ее на пушечный выстрел. Правда, он и сам.их не ел, даже тогда, когда они окончательно поспевали, а некоторые даже переспевали.
Из расспросов соседей вырисовывалась будоражащая воображение картина. Каждый год, самолично собрав урожай, Муталиб сваливал дыни огромной кучей в геометрическом центре бахчи. Гора была столь высока, что ее тень от заходящего солнца накрывала конусом семь соседних участков и упиралась в правый берег реки. А наутро гора исчезала. Если бы ночью на участке Всезнающего тарахтели грузовики или зависали в лунном свете грузовые вертолеты, никто бы на них не обратил особого внимания. Дело для нас, дехкан, привычное, нельзя, чтобы урожай гнил на корню. Но незаметно сбыть за ночь целую гору дынь - тут попахивало или уголовщиной, или чертовщиной. Возможно, за эти десять лет кто-либо и подавал сигналы бедствия куда надо, но, видимо, соответствующие инстанции не посчитали дело заслуживающим внимания по причине его незначительности или по какой другой причине.
А кончилось все тем, что исчез и сам Муталиб.
Случись такое в прошлом, XX веке, все начали бы хвататься за голову, строить десятки самых разнообразных предположений, возможно, даже появилась бы хлесткая статья под рубрикой “Антология таинственных случаев”, после которой наш тихий кишлак прославился бы на всю планету. А многие граждане, склонные к мистике, намекали бы в разговорах друг с другом кто на загадку Бермудского треугольника, кто на снежного человека. Но мы, жители третьего тысячелетия, далеки от мистики, в чудеса не верим поголовно, и потому-то во избежание кривотолков автор этих строк оставляет для потомства единственно правдивое и убедительное объяснение “феномена Муталиба”, каковое и приводится в главе первой (она же последняя), следующей сразу же за прологом.
Глава первая и последняя
Нет худа без добра, а черного кобеля не отмоешь добела.
Ведь как аукнется, так и откликнется. Ибо неженатому хоть удавиться, а женатому хоть утопиться. В общем, нет дыма без огня.
Неукоснительным следствием подобного устройства мироздания (а также согласно закону галактической симметрии) является тот факт, что планете Земля сопутствует ее неотвязная тень - антипланета. Ее обитатели, антипланетяне, впервые ступили на нашу матушку-Землю еще в прошлом веке, однако вступать в дипломатические отношения с нами не очень торопятся - возможно, из-за таких субъектов, как наш бывший односельчанин Муталиб по прозвищу Всезнающий.
Нет нужды скрывать, что антипланета носит вполне благозвучное имя, но, поскольку оно столь длинно, что займет несколько пухлых тетрадей убористого текста, назовем ее просто Альфа или Бета, а еще лучше Зета. Само собою разумеется, зетяне на нас не очень-то похожи, причем различия тут не только внешние. Но начнем по порядку. Что нам нужней всего для полнокровного существования? Конечно, кислород. А зетяне наслаждаются угарным газом. Нам нет ничего милей пресной воды, особенно в жару. А в их рационе - сплошь соленая, морская. У нас счет начинается с единицы, у них же единица - непредставимо огромное число, больше, чем атомов (и антиатомов) во всей Вселенной.
Или взять акселерацию: у нас она вот-вот закончится, и физические параметры девчат и парней опять будут вровень с их умственным багажом. А на Зете акселерация еще в самом зародыше, причем не акселерация, а анти: у них поголовно у всех рост уменьшается с каждым поколением. Тамошние светила футурологии подсчитали: не пройдет и тысячи лет, когда самыми высокорослыми на Зете окажутся граждане не выше четырех вершков.
Угроза выродиться. ниже собак, петухов, кошек и, стало быть, потенциально зависеть от их прихотей страшно разволновала ученые зетянские умы. Загромыхали шквалы дискуссий.
Каждый старался высказаться, притом как можно быстрей, ибо на Зете в отличие от Земли любой вопрос разрешается просто: предложение либо принимается немедленно, либо отвергается без словопрений.
На первый взгляд интереснее прочих выглядел проект, по которому группа ученых-генетиков угрозе вырождения противопоставила идею перекрестных браков зетян с землянами.
Но это автоматически означало появление на Зете алкогольных напитков, табачных изделий, азартных игр и самое печальное - множества болезней, тогда как известно по всей Галактике, что зетяне не пьют, не курят и никогда ничем не болеют, кроме меланхолии. Посему перекрестную идею признали аморальной, а генетиков для острастки сурово наказали.
После этого полноводная река смелых проектов начала иссякать, превратившись в робкий ручей. Между тем угроза вырождения придвинулась вплотную. Повсеместно царило уныние. Эпидемии меланхолии принялись гулять по всем шести полушариям Зеты (да, именно шести, поскольку наша антипланета имеет довольно сложную конфигурацию).
И вот тут-то явился тот, кто вполне мог остаться в анналах истории Зеты и даже был провозглашен в спешке ее Вечным благодетелем,. хотя, как выяснилось вскоре, с анналами несколько поспешили. Да и как было не спешить, если благодетель открыл-таки реальный способ не только предотвратить обращение в карликов всех своих соотечественников, но даже пленил умы возможностью всепланетной прибавки в росте.
Следует сказать, что ко всем прочим достоинствам развенчанный Вечный благодетель носил довольно звучное и красивое имя, но, поскольку с некоторых пор оно предано анафеме и никем вслух не произносится, мы условимся называть бывшего благодетеля просто Иксом.
Проницательный читатель, без сомнения, уже заметил парадокс: с одной стороны, ныне безымянный Икс всем сердцем вроде бы рвался облагодетельствовать родную Зету, а с другой - низвергнут за рвение с пьедестала.
Для объяснения этого парадокса не остается ничего другого, как обратиться к некоторым архивным документам Суда Мудрейших Зеты (сокращенно СМУ). При этом автор считает своим долгом еще раз напомнить, что Зета - полная противоположность нашей Земле буквально во всем, включая юриспруденцию. Суд Мудрейших, к примеру, сначала единогласно выносит приговор, а уж затем начинается следствие, которое при желании подлежит обжалованию в отличие от приговора.
В общем, ведомство Фемиды на Зете еще сложнее нашего, и, чтобы повествование окончательно не запуталось, попытаемся изложить документы СМУ так, как если бы дело слушалось здесь, на Земле.
Из материалов следствия “…прискорбно, но лжеметодика Икса поначалу была воспринята профанами от науки как панацея от вырождения всех зетян. И действительно: те, кто решался пройти курс лечения в возглавляемой Иксом лаборатории, вроде бы заметно прибавляли в росте (и весе). Легковерные коллеги Икса и падкая на сенсации пресса закрепили успех лжеметодики. Голоса немногих скептиков тонули в хоре похвал. Однако, к чести нашей науки, нашлись настоящие ученые, доказавшие неукоснительно: деятельность Икса и его приспешников, безусловно, вредна для нашего потомства. Чуть позже те же ученые установили: проникшие на Зету инфекционные заболевания - печальное следствие все той же лжеметодики.
Поднявшаяся волна протеста позволила уличить махинаторов от науки, которые вместо проверенных медицинских препаратов врачевали своих легковерных пациентов остродефицитным соком дыни. Следствие неопровержимо установило, что вышеупомянутые дыни контрабандой доставлялись с Земли…”
Из протокола допроса молекулярного стража:[Звание, соответствующее на Земле члену-корреспонденту.]
Вопрос: Считаете ли вы методику вашего коллеги Икса в чем-то вредной?
Ответ: Сказать “в чем-то вредной” - значит ничего не сказать. Лжеметодику моего бывшего коллеги я считаю преступной. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Вопрос: Не могли бы вы пояснить свою мысль? Только, пожалуйста, без сложных формул и непонятных слов.
Ответ: С большим удовольствием. Анализы, произведенные лично мною, показали, что сок контрабандно завозимых к нам земных дынь представляет собою концентрированный раствор селитры. Прошу прощения за непонятное Суду Мудрейших мерзкое слово “селитра”, но именно так называют земляне этот пока еще малоизвестный у нас яд. Да, яд, хотя селитра убивает не сразу, а исподволь, медленно. Более того, поначалу под воздействием селитры рост подопытных заметно увеличивается. Но в дальнейшем в организме будут происходить необратимые явления, вплоть до поражения центральной нервной системы. Оговорюсь: пока что угроза поражения чисто теоретическая, ибо преступная деятельность Икса вовремя пресечена. Однако все, кто длительное время принимал сок дыни, поверив лжеметодике Икса, как вы знаете, ныне страдают желудочно-кишечными заболеваниями. Как молекулярный страж, я со всей ответственностью заявляю: ребенок каждого, кто травит себя селитрой, получает от рождения полный набор порожденных ядом недугов. Это касается в равной степени внуков, правнуков и так далее.
Вопрос: Вы полагаете, ваш коллега Икс заранее знал о вредных свойствах названного Вами вещества?
Ответ: Готов допустить, что мой бывший коллега стал преступником по недомыслию, хотя это не может послужить обстоятельством, смягчающим его вину. Видимо, его ввело в заблуждение, что на Земле селитру употребляют с пищей. Остается лишь удивляться, почему земляне до сих пор еще не выродились…
Вопрос: Вы считаете, что земляне ничего не знают о ядовитых свойствах названной вами селитры?
Ответ: По всей вероятности. Впрочем, если принять во внимание уровень развития земной науки, там должны были бы знать.
Вопрос: Итак, плоды дыни насыщены названной вами селитрой. Это их природное свойство?
Ответ: Наука Зеты информацией на эту тему пока что не располагает.
Из протокола допроса свидетеля Председатель СМУ:
Суд Мудрейших в моем лице приносит свои сожаления, что вас доставили сюда столь спешно и, возможно, против вашего желания. Но у нас не было другого выхода, свидетель Му-та-либ. Я правильно вас называю?
Свидетель: Исключительно правильно. У нас на Земле меня обычно называют еще Муталибом Всезнающим. Оно, конечно, мы самые что ни на есть простые люди, дехкане, то есть крестьяне, но не глупее всяких там разных образованных выскочек. Вот я, к примеру. Кто я такой?
Председатель СМУ: Сожалею, но Суду Мудрейших нельзя задавать вопросы. Свидетель Му-та-либ, как давно вы знакомы с подсудимым Иксом, сидящим напротив вас в невидимых электронных кандалах?
Свидетель (заикаясь): С товарищем, то есть, извините, гражданином Иксом, я знаком лет десять. Да не меньше десяти.
Председатель СМУ: При каких обстоятельствах произошло ваше знакомство с подсудимым Иксом, сидящим против вас в невидимых электронных кандалах?
Свидетель: Дело было так. У нас в райцентре каждую осень устраивается на базаре выставка-продажа дынь. Ну и я в них никогда не отказывался участвовать, чем я хуже других. Оно, конечно, мы самые что ни на есть…
Председатель СМУ: Не отвлекайтесь, свидетель.
Свидетель: Стою я, значит, у своих дынь, а тут подходит этот ваш Икс, он тогда помоложе был и одет не в водолазный костюм, как сейчас, а в обыкновенные штаны и пиджак. Да еще шляпа и темные очки. Оказалось, страшно ему мои дыни понравились. “Я, - говорит, - весь урожай готов скупать на корню и увозить собственным транспортом”. Что ж, дело прибыльное, я и согласился. Правда, когда на другой год его штуковина без всякого шума зависла среди ночи над моим участком и всю гору дынь в себя всосала, я малость струхнул. Понял, с кем имею дело. С инопланетянами. Но свое слово я и пред дьяволом не нарушу, хоть у кого спросите в кишлаке. Платишь деньги вперед - забирай весь урожай. К тому же вопреки всяким сплетням я всегда был сторонником учения о множественности обитаемых миров. Почему бы не помочь братьям по Галактике, ведь правда?
Председатель СМУ: Повторяю, Суду Мудрейших вопросы не задают. Вы сказали, что ваши дыни понравились подсудимому Иксу, сидящему против вас в невидимых электронных кандалах. Почему именно ваши дыни? За то, что в них было много селитры?
Свидетель: В то время селитры не так уж было и много…
Председатель СМУ: Сравнительно с дынями других землян?
Свидетель: У других в ту пору селитры и вовсе не было, а я свою подсыпал в почву тайком. В каком-то журнале вычитал, что так в Америке делают. Ну и попробовал. И весом и размером мои дыни сразу же обогнали соседские. Правда, насчет вкуса не то… Потом, на меня глядя, и соседи потянулись за селитрой. Но этот ваш Икс ни к кому другому не переметнулся, тоже умеет держать слово. Правда, попросил добавлять селитры побольше, но зато и цену надбавил…
Председатель СМУ: Можно ли выращивать дыни без добавления в почву селитры?
Свидетель: Так предки-то наши испокон веков выращивали. Не дыни были - объедение. Помню, в детстве придешь на бахчу…
Председатель СМУ: Отражается ли употребление селитры на вашем здоровье?
Свидетель: На моем? Да я в жизни ни единого такого куска не отведал. И жене строго-настрого заказал. Для себя я брал дыни у моего прадедушки в горном кишлаке. Езды туда два часа с лишним, но зато о селитре там пока и слыхом не слыхивали. Оно и понятно: глухомань.
Из приговора суда
4а. Методику, предложенную бывшим Вечным благодетелем Зеты, подсудимым Иксом, единогласно признать лженаучно-преступной. Махинатора Икса, вступившего в преступный сговор со свидетелем Муталибом, как посягнувшего на здоровье обитателей Зеты, сослать на меньшую из тринадцати Лун Зеты, с тем, чтобы помянутый махинатор Икс пожизненно разводил на таковой Луне плантацию дынь без внесения в почву селитры.
46. Подобному же наказанию подвергнуть свидетеля Муталиба, сковав его невидимой цепью с помянутым махинатором Иксом и присвоив свидетелю звание “дынного пастыря”.
6. Во имя благоденствия грядущих поколений учредить специальную лечебницу Для тех, кто легковерно предоставил махинатору Иксу возможность на самих себе ставить отвратительные опыты с селитрой.
9. Перечень товаров, ввозимых с Земли, еще раз уточнить.
Принять необходимые меры для пресечения контрабандного ввоза дынь с селитрой.
Эпилог
Случись столь необычный судебный процесс у нас на Земле, следовало бы, как положено, закончить нашу драматическую историю эпилогом. Но поскольку, как уже указывалось, Зета - антипланета, автор поставлен перед необходимостью сочинять антиэпилог, а это ему явно не под силу. В земных условиях читать мораль по поводу происшедшего нет никакого смысла. Да и кому читать? Тем, кто выращивает дыни (впрочем, не только дыни) на селитре? Они, как правило, фантастику не читают…
Перевел с узбекского Г. Мечкoв
СВЕТЛАНА ЯГУПОВА А ВЫ НЕ ВЕРИЛИ…
Открытие Рады Севернюк было прямым следствием того далекого дня, когда детсадовской малышкйй в коротком сарафанчике она тайком от воспитательницы убежала в городской парк, который всегда казалсйей лесом из старинных сказок. Мягкую тишину оберегали толстостволые каштаны и платаны, и сердце обмирало в ожидании: вдруг вон из-за того дерева выйдет олень с золотыми рогами или из-за Kycтoв боярышника выскочит пушистохвостая лисица. Намеренно обманывала она чувства, воображая, что идет не по ухоженной аллее, а дремучими лесными тропами. Обходя аккуратные газоны, забиралась в отдаленные уголки парка, сбрасывала сандалеты и с древним, первобытным упоением бегала по траве.
Старичка с бородкой-облачком она увидела неподалеку от вековой секвойи, где двадцатитрехлетние каждое воскресенье давали Клятву Предкам. Он смешно ползал на коленях в траве с биоскопом в руках, чуть ли не касаясь бородкой земли.
Она подбежала к старичку и присела рядом, пытаясь рассмотреть, что он там ищет в траве.
Старичок оторвал глаза от биоскопа и обернулся к ней.
– Какой прекрасный шмель! - сказал он глуховатым, будто из-под земли, голосом, наводя на нее окуляры. - Нет, пожалуй, это не шмель, а голубая стрекоза. Но как она залетела сюда? Ведь До августа еще далеко.
Шутка понравилась. Она вскочила и, оттянув юбочку голубого сарафана, закружилась напевая: “Стрекоза! Стрекоза!” Еще один поворот, и - стоп! - опять присела возле деда.
– А что ты ищещь?
– Вчерашний день, - усмехнулся он, блеснув синевой неожиданно ярких глаз. И как бы прислушиваясь к собственным словам, повторил: - Да-да, именно вчерашний день.
Пыхтя в бородку-облачко, он встал и положил руку на ее плечо:
– Ты и не представляешь, какой мир затерян в этой траве. Нынче все ходят с поднятой головой, все смотрят на звезды, а что под ногами, не ведают. А между тем… Взгляни-ка! - Он протянул ей биоскоп.
Похожий одновременно на бинокль и фотоаппарат с двумя объективами, биоскоп тяжело оттягивал руки. Все же она заглянула в его стекла, но увидела лишь размытый зеленый туман. Старичок прикрепил аппарат ремешком к ее шее, покрутил стекла объективов, наводя резкость, и она замерла при виде развернувшейся перед глазами картины. Трава превратилась в крупнолистные деревья, застывшие среди гор и валунов. Огромные крылатые существа с длинными усами и мохнатыми лапами сидели, покачиваясь, на ворсистых стволах, увенчанных сиреневыми, белыми, желтыми солнцами. Прямо из-под земли, изгибаясь, вылез коричнево-красный змей, в котором отдаленно можно было узнать обычного дождевого червя. Ошеломленно рассматривала она этот диковинный мир, и вдруг радостный возглас вырвался из груди: гигантская, с радужными крыльями птица-бабочка села на фиолетовое солнце и мелко завибрировала в радостном танце.
– Я так и знал, - сказал старичок, услышав девочкин восторг, и предложил: - Идем к пруду, там и вовсе сказочно.
Он поднял с травы портфель, и они пошли туда, где в воде полоскалась ива: По раздвоенному корявому стволу вскарабкались на ветки, висевшие прямо над водой, и уселись поудобней. Жизнь пруда открылась сразу в трех слоях. По его поверхности, затянутой ковром пышных ярко-зеленых цветов - так выглядела в биоскоп обычная ряска, - прыгали длинноногие чудовища, в которых совсем нельзя было узнать обычных водомерок. Сотни личинок и куколок плавали в воде белыми и желтыми сундуками, коробочками, бревнышками. Солидным пароходом маневрировал между ними жук-плавунец. Сквозь полынью в зеленых цветах просматривался подводный мир с длинными стеблями и густыми кронами водяных растений, облепленных раковинами моллюсков. Огромной скоростной подлодкой пронеслась сквозь дебри водяного леса серая рыбина и скрылась в зарослях. На каждом сантиметре роились, копошились членистоногие, усатые, хвостатые, червеобразные, бесцветно-студенистые и мягко окрашенные существа. Тритон и лягушка, попадая в объективы, казались инопланетянами.
– И все это память Земли, - выдохнул старичок ей в ухо.
– Как это? - не поняла она.
– Память, - повторил он. - Записанная, закодированная в миллионах живых существ. Своего рода Книга Земли, прочесть которую удастся лишь очень талантливому и терпеливому человеку. Но если эти письмена будут разгаданы, мы сделаем еще один шаг навстречу Предкам.
Он хотел сказать что-то еще, но спохватился - ведь перед ним шестилетняя кроха… Она же, замирая, слушала его речь, и память прочно фиксировала сказанное, чтобы вернуть все это, когда она подрастет. Старичок погладил ее по голове, слез с дерева и, как полагается волшебникам, исчез, растворился в зарослях сирени.
Сколько она потом ни прибегала сюда, больше его не встретила. С тех пор зажила в ней мечта расшифровать Книгу Земли, и она не раз спрашивала у родителей, где можно этому научиться. Ее уверяли, что старичок говорил образно, вероятно, имея в виду биологию, ботанику или терралогию, изучающую живую структуру почвы. Но воображенная ею или, точнее, внушенная старичком наука не походила ни на одну из тех, что позднее она изучала в школе, а затем на факультете генной реконструкции живых организмов.
В двадцать семь лет имя Рады Севернюк прозвучало во всех информационных службах земного шара, а сделанное ею открытие легло в основу новой науки - террорепликации. Севернюк доказала экспериментальным путем, что микрбсущества, составляющие структуру почвы, и есть те зерна, из которых со временем должны практически восстать все когда-либо живущие на Земле поколения. Не только для того, чтобы в будущем можно было переиграть миллиарды несостоявшихся или незавершенных судеб, но и затем, чтобы одухотворить людьми множество безмолвных планет. Оказалось, что некоторые из простейших и микроорганизмов, которыми кишит почва, путем клептогенеза становятся носителями реплигенов скончавшихся. До сих пор информбиоматрицы получали из клеток людей, живущих в данное время, то есть надежду на жизнь в будущем имели только прямые родственники тех, кто сегодня ходил по земле, и то не более чем в трех обратных поколениях. Теперь же некогда примитивная, варварская вера обрела новую, вполне реальную научную плоть.
После пяти лет долгих, упорных поисков Севернюк нашла на одном из старинных южных захоронений реплиген своей трижды прабабки по материнской линии Галины Швец.
“Друг мой! Я хочу утешить Вас и внушить Вам удивительную надежду. Знаю - до сих пор оплакиваете своего дорогого мальчика, и темные мысли о том, что уже прожито больше половины земного срока и впереди тот самый проклятый бугор, отравляют оставшуюся жизнь. То, о чем Вы сейчас узнаете, возможно, покажется Вам из арсенала христиан или клиентов психиатрических больниц, в то время как мачта об этом испокон веков согревала лучших людей Земли. Жаль только, что ее сделали своим знаменем невежды и религиозные фанатики, извратив до такой степени, что многим внушили к ней страх и отвращение. Помните легендарную птицу Феникс, восставшую из пепла? Так вот, современные ученые узнали в ней будущую судьбу человечества…
Шлю Вам научный журнал. Из него многое станет понятным и уже не будет пугать своей фантастичностью. Мы живем в замечательное и страшное время. История поставила наше поколение перед выбором: атомный пожар, смерть и, значит, забвение или жизнь прекрасная.
Вы не найдете в статье никакой мистики - все строгий расчет, законы физики плюс страстная мечта, которая сбудется, если… если… И тогда не в каком-нибудь загробном мире, не на райском облачке, а здесь, на нашей грешной и многострадальной Земле, мы когда-нибудь обнимем всех, кого потеряли…”
Письмо было ветхое, дважды пропитанное фиксатором. Перечитывая этот желтый, истонченный временем листок, Рада Севернюк отчетливо представляла его автора, женщину из далекого двадцатого столетия, Галину Швец. Запечатленная семейными преданиями память о скромной учительнице физики была так ярка, что иногда казалось, будто жизнь Галины совпала с ее жизнью, и что она была свидетелем того, как прабабка выходила замуж за геолога Леонида Трофимчука, как однажды посадила свой восьмой “Б” на мотоциклы и во главе лихой мотоколонны отправилась путешествовать по югу страны. И как потом доживала старость наедине с грустью, о чем говорят ее письма старому другу, с которым ее всю жизнь связывала редкая по тем временам эпистолярная дружба.
Сейчас, после первого сеанса с биоматрицей, Севернюк по-новому прочитала это письмо прабабки. Оно показалось ей рукой, протянутой за помощью из глубины веков, и вот теперь у нее была возможность если не пожать эту руку, то хотя бы душевно прикоснуться к ней.
В последнее время Севернюк тщательно изучала литературу и быт той эпохи, в которую жила Галина Швец, ходила в зал исторического фильма, пытаясь вникнуть в психологию людей двадцатого столетия, понять их жизнь, чаяния. Ее поражало противоречие того времени: человек расправлял крылья для дальних полетов и в то же время ковал смертельное оружие, могущее разнести на клочки земной шар. На фоне кровопролитных войн росло осознание величайшей ценности и неприкосновенности человеческой личности.
Некоторые кинодокументы настолько ошеломляли, что она долго не могла прийти в себя. Казалось, само мировое зло упражнялось в придумывании различных способов убийств: людей гноили в концлагерях, загоняли в деревянные дома и поджигали их, расстреливали перед рвами, вырытыми руками самих жертв. Но каким-то чудом из этого кровавого века вылупился гуманный человек. Еще много дел было на Земле, однако он уже не мог оторвать очарованного взгляда от неба, так и жил, прильнув сердцем к земле и звездам.
Связь с биоматрицей возобновилась лишь на вторые сутки.
После напряжения бессонной ночи Севернюк поначалу растерялась, услышав контрольный сигнал, но быстро взяла себя в руки, и речевой биоимпульс матрицы, перекодированный фоносинтезатором в звук, не застал ее врасплох.
– Где? Почему так темно?-раздался отнюдь не старческий, приятного тембра голос.
С этими словами будто ветер столетий ворвался в лабораторию. От волнения пересохло во рту. Это уже была связь, не то что при первом сеансе, когда вдруг пошло нечто похожее на бред.
Чувствуя, что может сорваться и закричать от радости и одновременно какого-то инстинктивного страха перед случившимся, Севернюк как можно спокойнее сказала:
– Здравствуйте, Галина Петровна. Вас приветствует двадцать третий век. - И, помня о прабабкиной мечте, решила открыть сразу все карты: - Вы находитесь в первой стадии репликации.
– То есть воскрешения? - уточнила матрица.
– Да.
Наступило молчание. Севернюк оцепенело следила за бешеным миганием лампочек и уже было совсем потеряла надежду на дальнейшее общение, когда вдруг прозвучало:
– Это более чем новость. Однако со мной часто случались необыкновенные вещи, поэтому не бойтесь, я не сойду с катушек. К тому же от эмоционального шока у меня хорошая прививка научной фантастикой, которую я обожала. Но почему в вашем тотсветовском веке не реконструируют полностью? Где мои руки? Ноги? Драгоценная голова? Точно сижу в мешке. И еще такое состояние, будто я сейчас вроде студня, желе. Даже странно, как это мы переговариваемся.
А после некоторой паузы потрясенное сомнение:
– Мне и вправду это не снится?
– Все наяву. Но окончательной репликации, к сожалению, придется подождать. Жизнь в форме биоматрицы, конечно, не полноценна. Чтобы стать прежним человеком, необходимо обрести телесность. Наука прогнозирует такую возможность лет через тридцать-пятьдесят.
– Ничего, я терпеливая. Больше ждала. Нет, все это потрясающе. Но неужели вы победили смерть?
– Не совсем. Пока что мы смертны. Точнее, смертно наше первичное тело. Однако печаль наша, когда мы расстаемся с ним, не столь велика, как у вас, потому что знаем - впереди новая жизнь.
– Как долго я буду пребывать в таком вот аморфном состоянии?
– Если пожелаете, я могу выключить ваше сознание в любую минуту.
– Но где гарантия, что я опять оживу?
– Все учтено.-Севернюк улыбнулась опасению родственницы - Другой долго переваривал бы сам факт реконструкции, а она заботится о том, чтобы не умереть вторично. - Есть вариант: до нового шага науки вы можете жить как сейчас, в форме биоматрицы.
Швец долго молчала. Узор биоимпульсов на экране репликатора говорил о том, что она в глубоком раздумье.
– Я хочу быть узнанной, - наконец сказала она.
– Кем?
– Теми, кто любил меня и знал. Надеюсь, их тоже восстановят?
– Разумеется. Только не всех сразу - для этого у нас пока не хватает человеческих ресурсов.
– Сколько же лет новой жизни вы подарите мне? Или теперь я никогда не умру?
– Как только почувствуете усталость, можете спокойно уснуть.
– Но перед сном всегда надеешься на пробуждение.
– Вам не захочется его, когда будет исчерпана вся духовная энергия.
– Боюсь, что она долго не иссякнет! - развеселилась прабабка. - Не зря я любила Гёте: “Смерть старая уж не разит как гром. Глядишь на труп, но вид обманчив. Снова недвижное задвигаться готово”. От всей этой фантасмагории дух захватывает. Выходит, у меня есть шансы когда-нибудь встретиться с Львом Толстым или Жанной д\'Арк? Но учтите, кроме гениев и героев, на земле жило много чудовищ, и если они тоже воскреснут…
– Пока не будем касаться проблем Высокой Морали. Все это не очень просто.
Ответ заметно взволновал прабабку.
– Как?! - воскликнула она. - Куда яснее - нельзя оживлять злодеев! Какая же в этом проблема? В противном случае в вашем гармоничном мире вновь будет посеяна преждевременная смерть.
– Я тоже такого мнения, - согласилась Севернюк. - Но, к сожалению, у меня есть оппоненты.
– Вероятно, те, кто плохо знает историю? Какая досада, что я лишена подвижности, иначе сейчас же развернула бы кампанию против репликации тех, в ком сидело зло.
– Это излишне. Дело в том, что у воскрешенных преступников настолько сильны и невыносимы муки совести, что жить они уже не в состоянии и умирают почти тут же в форме биоматрицы, сколько бы раз их ни реплицировали. Почему так происходит, загадка - ведь при жизни их мало что мучило. Вопрос: надо ли тратить средства на восстановление людей с отметиной в реплигене?
– Что за отметина?
– Мы назвали ее черной точкой зла. Оказалось, в реплигене зафиксированы не только биологические, но и приобретенные, нравственные параметры человека… Как же все-таки быть с вами?
– А что такое? - всполошилась Швец.
Севернюк тяжело было признаться в том, что она должна прекратить сеанс, но иного выхода не было.
– Значит, меня оставят в покое до нового шага науки? - В вопросе прабабки прозвучала печаль.
– Этого требует Основная Инструкция.
– В нашем роду никогда не было бюрократов, - сердито сказала прабабка. - Мы легко нарушали инструкции, если они устаревали. Я хочу жить в любом состоянии. Даже в такой вот кромешной тьме, как сейчас, когда не поймешь, каким образом без языка и ушей я общаюсь с вами. У меня просто нет терпения ждать еще тридцать-пятьдесят лет.
Это заявление вызвало улыбку - вот уж поистине фамильная жажда жизни!
– Первая глава начата. Значит, будут и другие, - пообещала Севернюк, сожалея о том, что вынуждена прекратить сеанс - и так слишком много информации выдано для первого раза.
– Как вы сказали? - оживилась прабабка. - Глава? Прекрасно! Выходит, и впрямь творчество самой жизни стало главным искусством. Но все же я в огромном нетерпении и беспокойстве - не продолжить ли нам эту главу сейчас, не теряя ни минуты? Кто знает, что будет завтра. Мы, люди двадцатого столетия, привыкли ценить сегодняшний миг, и поэтому я спешу. Пожалуйста, возьмите бумагу и карандаш. Письма - мои любимый вид общения. Неважно, что моего адресата еще нет. Он был и, я теперь знаю, будет! Пишите: “Друг мой! Прежде чем случится наша встреча через столетия, хочу напомнить Вам о давнем споре, когда Вы обругали меня беспочвенной фантазеркой. Переспросите-ка своих избавителей, какой нынче век. Еще раз. И еще. Ну вот, а Вы не верили, что птица Феникс где-то совсем рядом приветно машет крылом”.
АЛЬБЕРТ ВАЛЕНТИНОВ МИККИ
– Бол-ван! - потеряв самообладание, изо всей силы рявкнул Платон, и оконные стекла задребезжали, в микроскопе что-то тренькнуло, а пробирки в штативе отозвались жалобным колокольным перезвоном. - Хватит! Чтобы я больше слова об этом не слышал.
– Почему? - удивился Микки.
Над дверями лабораторий горят предостерегающие транспаранты: “Не шуметь! Идет опыт”. Платон сорвался, и вот результат: жидкость в пробирках дрогнула, нарушилось неустойчивое химическое равновесие, и ядра атомов нуклеиновой кислоты снова прочно закрыты для посторонних веществ. Пропали впустую трое суток, в течение которых пробирки с кислотой облучали мощной ионизирующей струей, расшатывая прочные внутримолекулярные связи. Придется начинать сначала, и все из-за этого болтуна Микки.
– Почему? - снова спросил Микки.
Платон мысленно застонал. С каким бы удовольствием дал ему по башке, но бесполезно: не поймет.
– Потому что ты просто не представляешь, чего просишь.
Микки упрямо замотал головой. Этот жест, как и все прочие, он перенял от людей.
– Отлично представляю. Я хочу любви.
Михаил и Евген, работающие за соседними столами, поползли на пол, а Рита, тарировавшая раствор, откровенно хихикнула и спряталась за бюретками.
Хохотали не над Микки. Это Платон сразу понял. Багровый от ярости, он вскочил на ноги, и стул с визгом проехался по паркету. Впрочем, Платон тут же пришел в себя. Человек не имеет права злиться на робота: всегда виноват создатель, а не машина. Но… на Микки нельзя было не злиться. Он как Буратино из детской книжки. Щуплое тельце в красном комбинезончике, щуплые ручки и ножки. Голова-бочонок в дурацком колпаке с бубенчиками, весело поблескивают бусинки-индикаторы.
А вместо носа лабораторные шутники приделали кенотрон от древнего радиоприемника. И это забавное недоразумение требует любви!
– Вот что, - сказал Платон, придвигая стул обратно и садясь на него верхом, - я понял, в чем дело: ты просто взбесился от скуки. Тебе нечего делать, ты не загружен. С сегодняшнего дня я запрягаю тебя в работу.
Последняя фраза прозвучала весьма внушительно, тем более что предназначалась не только для Микки. Платон не знал, как правильно сказать: “запрягаю” или “впрягаю”. Черт знает, из каких глубин пришел этот термин и каково, собственно, было его первоначальное значение?
– Я не могу работать, - печально сказал Микки, покачивая головой, и получилось очень смешно, потому что интонация уморительно не соответствовала забавному облику, а звон колокольчиков еще сильнее подчеркивал это несоответствие. - Я не создан для работы. Я создан для развлечения. Когда человек расстроен, утомлен, когда не ладится опыт и пробирки так и норовят выскользнуть из пальцев, достаточно взглянуть на меня, и невольно улыбнешься. Потом вы говорите: “Микки, анекдот”, и я выдаю анекдот каждый раз новый, а вернее, очень старый, потому что новые анекдоты вы сами рассказываете друг другy. Впрочем, неважно. На эмоции влияет не только качество информации, но и манера ее преподнесения. А потом вы уходите и запираете дверь, и Рита уходит, а я остаюсь один до утра.
– И что же ты делаешь здесь по ночам, Микки? - ухмыляясь, спросил Евген.
Микки старательно пожал плечами: на очевидный вопрос полагается пожимать плечами. И как всегда, вышло смешно, но сейчас никто не расхохотался, даже Рита.
– Я сажусь на пол, подключаюсь к розетке и читаю книги.
Платон снова смутился. Это была его идея - робот-посмешище. Когда Микки объяснял свое назначение, он не упрекал, он просто констатировал факт.
– Ну хорошо, - сказал Платон, - но ведь можешь же ты что-то делать.
Микки задвигал головой вправо-влево, вправо-влево.
– Нет, я узкоспециализированный робот. Я могу только читать книги и рассказывать анекдоты.
Этого ответа Платон ждал и заранее подготовил сокрушительный логический нокаут.
– Но в таком случае ты не можешь и любить.
Все-таки приятно иной раз поговорить с роботом! Тренировка ума: всю беседу рассчитываешь на много ходов вперед, как в шахматы со слабым противником. Иногда они на пари составляли логические посылки, и робот точно следовал программе.
Эта игра заменяла домино в обеденный перерыв. Чемпионом был Михаил: он наловчился рассчитывать на тридцать ответов вперед. Платон шел вторым. И хотя до обеда оставалось еще два часа, его вдруг охватил спортивный азарт. Вот сейчас Микки забавно разведет ручками и скажет: “Ну, если любовь - это работа, тогда я действительно…”
– Любовь - это не физическая или умственная деятельность. Это сильнейшая эмоция организма. К тому же не приобретенная в процессе эволюции, а заложенная изначально природой. Я хочу знать, что это такое, чтобы понять, в чем смысл существования.
Рита вышла из-за своих бюреток и медленно направилась к ним. Ее пышная юбка колоколом, раскачивающаяся на ходу, и блузка-безрукавка не очень-то подходили для лаборатории, но Риту нельзя было заставить одеваться иначе, чем по последней моде. Четверть годового бюджета лаборатории уходила на ее наряды, и болтаться с ней по магазинам было тяжкой обязанностью, на которую шли строго по очереди. Ее карминные губы улыбались, и даже в глазах, не в индикаторах, а в настоящих человеческих пересаженных глазах, плавала усмешка. Она тронула Платона за рукав, а он никак не мог опомниться.
Робот одолел его в логическом споре! Не дал себя запутать, вскрыл глубинную связь явлений и вышел победителем в том, в чем человек просто по складу своего ума не имеет себе равных - в подспудной логической связи, иначе называемой алогичностью. Но ведь робот не способен, не имеет права оперировать алогичными связями, на то он и робот, черт побери!
– Он уже надоел мне с этой любовью, - ехидно сказала Рита. - Когда все уходят, он названивает мне по видику и спрашивает, спрашивает, спрашивает… И что такое любовь, и что такое ненависть, и что такое жизнь, и зачем мы существуем, и чем отличаемся от людей, и другие нелепые вопросы. А потом сам все рассказывает, каждый раз по-новому, и читает мне книги, и не дает спать.
Евген и Михаил тоже подошли к ним. Близорукие глаза Михаила за толстыми линзами бегали по лицам, очевидно, он тоже начинал понимать, что происходит.
– А не объяснялся он тебе? - выпалил Евген, и Платон еле сдержался, чтобы не влепить этому сосунку по физиономии.
– Нет, но интересовался, могли бы мы полюбить друг друга.
– А ты как думаешь?
– Разумеется, нет. Андроиды не способны любить, а кроме того, мы качественно разные: он робот, а я кибер.
У Платона все плыло перед глазами. Голоса сквозь шум в ушах доходили искаженными, глухими, словно из далекого далека. Неужели этот олух не заткнется? Он протянул руку, чтобы одернуть Евгена, но не успел.
– Микки, но раз ты все знаешь, чего же ты от нас хочешь?
И робот ответил именно так, как боялся Платон.
– Я знаю, но не понимаю. Не могу уловить сути. А без этого мое знание рождает лишь новые и новые вопросы. Я знаю, что смысл жизни состоит из ограниченного количества констант, среди которых любовь одна из главных. Из-за нее греки развязали кровавую Троянскую войну. Пенелопа десять лет делала заведомо бесполезную работу, Ромео и Джульетта умерли. Любовь - это радость, это ликование души, она делает человека безмерно счастливым и несказанно добрым. И тем не менее изза нее люди отказывались от всего, что им давала жизнь, совершали тягчайшие преступления. Абеляр и Элоиза, Паоло и Франческа, Герасим и Муму… Что лежит в основе их поступков? Я знаю, что любят не только себе подобных или животных, но и вещи. Один симпатичный литературный герой завещал написать на своей могиле: “Он любил и страдал. Любил деньги и страдал от их недостатка…”
Платон взвыл и схватился за голову. Какой идиот подсунул этому жестяному чуду Ильфа и Петрова? А Евген хохотал.
Он повалился на пол и самозабвенно сучил ногами, перекатывался с боку на бок, надрывался, и кашлял, и вытирал слезы…
– Встать! - крикнул Платон, бледнея, и в лаборатории установилась нехорошая тишина. Евген медленно поднялся, осоловело хлопал ресницами и вдруг тоже побледнел: понял.
– Все за работу! Рита, вылей раствор, сегодня он не понадобится. - Ты, юморист, - ткнул он пальцем в Евгена, - выдели новые кислоты и поставь под облучение. С тобой, Миша, мы еще раз проверим расчеты…
Весь день Платон гонял людей и Риту, не давая им передышки. А вернее, гонял себя, чтобы все улеглось, устоялось…
Микки он не трогал, будто не замечал. И тот не вертелся, как обычно, под ногами, а забился потихоньку в уголок. Однако перед уходом Платон не запер его в лаборатории, как всегда, а разрешил расхаживать по коридорам и даже гулять в институтском саду. А выйдя на улицу, он вдруг остановился, замер на мгновение, страдальчески хмуря брови, и вдруг кинулся обратно. Микки в лаборатории уже не было, очевидно, отправился шататься, обрадовавшись свободе. Озираясь и чувствуя, что делает глупость, Платон сгреб все книжки, которые только увидел, в том числе и технические, и запер в сейфе. Но облегчения это не принесло.
Он шел домой с тем выражением лица, какое бывает у человека, изобретающего крем для ращения волос, а получившего взрывчатку. Вряд ли он сознавал, куда идет. Ноги сами вышагивали привычный путь, огибая встречных. Несколько раз его окликали знакомые, кто-то подошел и удивленно заглянул в лицо. Платон ни на что не реагировал. Перед его мысленным взором бушевал водопад - огромная масса воды, тугой и плотной, как резина, вздыбясь горбом, стремительно летела меж узких берегов. И вот уже выворачиваются камни и прыгают по стрежню, как мячики, обламываются берега, падают, беспомощно трепеща кронами, деревья, бушует слепая стихия, и нет силы, которая могла бы ее обуздать. Этот водопад - поток сознания, забивший вдруг в сложном переплетении магнитных ячеек и электронных связей искусственного мозга робота. Во что это может вылиться?
Платон затормозил, будто влетел в лужу с клеем, судорожно вздохнул и стиснул зубы, собирая разбегающиеся мысли.
Надо было сегодня, сейчас, немедленно понять, что же, собственно, произошло. Завтра, он чувствовал, могло быть поздно.
Любовь? Чепуха! Внезапный интерес робота к этому, казалось бы, несовместимому с искусственным механизмом явлению, логически вполне оправдан. В роботах заложена способность к самосовершенствованию, и они постоянно суют нос во все щели, заполняя свободные ячейки информацией. Но всегда интересуются тем, что имеет отношение к их деятельности. Логика: зачем изучать то, что не может пригодиться? А какая деятельность у Микки? Он-то как раз и имеет дело с эмоциями - забавник, шут гороховый, слепленный в веселую минуту из подручных материалов. И вдруг Платона, точно плазменный разряд, обожгла мысль: как Микки определяет, какой анекдот смешной, а какой нет? Ведь роботы не обладают чувством юмора…
Стоп, приятель, ты заврался. Роботы обладают чувством юмора, только их юмор совсем непохож на человеческий.
Их смешит все логически несообразное.
Платон внезапно рванулся с места, будто за ним гнались.
Ему всегда легче думалось на ходу, а тут показалось, что нашлась зацепка. Юмор роботов… Они не умеют смеяться, за исключением биокиберов-люкс типа Риты, но свои критерии смешного у них есть. Робот не поймет, почему хохочут люди в цирке, когда клоун наступает на грабли и от удара на лбу вздувается огромная шишка, а из глаз сыплются искры. И шишка и искры - логические последствия неосторожного шага. Но его индикаторы засветятся ярче, температура смазки подскочит на несколько градусов, а подключенные приборы покажут резкое увеличение расхода энергии, если человек, скажем, выпьет спиртного, нарушив этим работу участков мозга, координирующих движения, перегрузив сердце и печень, притупив остроту реакций и зрения, короче, нанеся себе неоправданный вред.
На этом и основана “Роботиана”, над которой хохочет весь мир, - цикл анекдотов, будто бы рассказанных старым роботом Микки и смешных именно тем, что они вскрывают нелепость самых обыденных, издавна привычных человеческих поступков… с точки зрения робота. Их Микки назван в честь этого легендарного героя. Но как он определяет смешное с человеческой точки зрения? Быть может, “алгеброй гармонию поверил”?
Нет, не то, не то.
Платон торопливо, выворачивая подкладку, зашарил по карманам в поисках сигареты. Неподалеку в воздухе плавал голубоватый шар-светильник, и Платон вступил в самый центр светового пятна, словно это могло принести ясность мышления; Сделав несколько затяжек, он постепенно начал успокаиваться.
А что, собственно, случилось? Из-за чего такой переполох?
Платону стало стыдно. Что подумали сотрудники, когда он как помешанный помчался по улице, высоко вскидывая голенастые ноги и широко размахивая, по дурацкой привычке, руками?
Всегда он так: воспринимает факты эмоциями, а не точной логикой рассуждения. Вот сейчас начал думать, и все встало на свои места.
Микки ведь не приспособлен ни к какой работе. Его дело - читать книги, рассказывать смешные истории, а главное - улавливать и нейтрализовать отрицательные эмоции окружающих. Оставим пока в стороне вопрос, как он определяет юмор, хотя… Микки ни разу не рассказал ни одного анекдота из “Роботианы”. Тоже, между прочим, заслуживает внимания.
Шар над головой слегка двигался, колеблемый ветром, и Платон машинально перебирал ногами, все время оставаясь в центре круга.