— Человек в одеянии монаха был сегодня ночью у меня в камере, — продолжал размышлять вслух Винченцо и описал тюремщику внешность посетителя. Тот, по мере того как юноша рассказывал, становился все серьезнее.

— Ты знаешь здесь кого-нибудь, похожего на него?

— Нет! — резко ответил тюремщик.

— Хотя ты не видел, как он вошел ко мне, может, ты вспомнишь, что видел его когда-нибудь среди инквизиторов?

— Святой Доминик, спаси и помилуй! — испуганно воскликнул тюремщик.

Удивленный Винченцо еще раз справился, знает ли он этого монаха.

— Я такого не знаю, — наконец ответил тюремщик, и Винченцо увидел, как изменилось его лицо. Наконец он быстро повернулся и ушел.

Винченцо подумал, что его уход скорее напоминает бегство и что для служителя святой инквизиции с немалым стажем непростительной неосторожностью была столь длительная беседа с заключенным. Однако он на нее решился.

ГЛАВА VI

Ужель уж полночь? Холодный пот покрыл мое чело. Чего страшился я? В. Шекспир
В тот же час вечером за дверью послышались шаги, заскрежетал тяжелый засов, дверь открылась, и на пороге появились вчерашние тюремщики. На него снова был наброшен плащ, и его вывели из камеры. Он слышал, как за ним, словно навсегда, захлопнулась дверь. В эту минуту он вспомнил слова монаха, когда тот показывал ему кинжал, и Винченцо был рад, что не изменил себе и не пошел на уступку. Он даже приветствовал бы теперь наказания, ждущие его, ибо был горд тем, что устоял и не согласился обвинить Скедони в том, что не смог бы сам доказать.

Не видя, куда его ведут, он по длине коридоров, количеству поворотов и ступеней проверял, ведут ли его той же дорогой, что и вчера. Когда внезапно один из стражников, чтобы предупредить его, сказал: «Ступени!» — он почему-то обрадовался, что услышал хотя бы одно слово за весь этот долгий путь с завязанными глазами. Он считал ступени, чтобы проверить, идет ли он тем же путем, что накануне, но, достигнув конца лестницы, почему-то решил, что нет. То, что ему сразу завязали глаза, тоже говорило, что ведут его новой дорогой и в новое место. Они шли долго, то поднимаясь по лестницам, то спускаясь, а он все считал ступени. Потом его вдруг удивило, что его шаги так гулко звучат в пустоте, а шагов тюремщиков более не слышно. Он понял, что передан стражам инквизиции. Окружавший его воздух был тяжел от сырости и липок, как туман. Ему вспомнились слова монаха о встрече в камере смерти.

Наконец они остановились, и Винченцо услышал три удара жезлом в кованую дверь. За нею послышался голос, и дверь отворилась. По повторяющемуся скрипу дверных петель он понял, что проходит через одну за другой двери, и ему показалось, что его ведут в ту же залу суда, где он был накануне. Снова три стука жезлом в дверь, и он почувствовал, что дышать стало легче. Он понял, что оказался в просторном помещении, ибо шаги его отдавались здесь гулким эхом.

Снова голос велел ему подойти поближе. Следовательно, он опять предстал перед судом. Голос принадлежал главному инквизитору.

— Винченцо ди Вивальди! Назовите полностью свое имя. На вопросы отвечайте кратко, точно и без утайки, под страхом наказания.

Как и предсказывал монах, суд начал дознание с вопроса, что ему известно об отце Скедони. Когда же Винченцо поведал суду все, что он накануне рассказал незнакомцу, последовало замечание судьи, что он не все рассказал о Скедони, ибо знает о нем гораздо больше.

— Я более ничего не знаю, — защищался юноша.

— Вы уклоняетесь от ответа, — прервал его судья. — Расскажите все, что слышали о нем, и помните о клятве, которую вы здесь дали: говорить правду.

Винченцо подавленно молчал. Громовым голосом судья снова напомнил ему о клятве.

— Я не нарушил клятву, — наконец произнес он. — Прошу вас, поверьте мне. То, что я могу рассказать вам, не является для меня бесспорным, и за достоверность этих фактов я не могу поручиться.

— Говорите правду, — вдруг услышал он чей-то голос, но это не был голос кого-то из судей. Винченцо вдруг показалось, что эти слова произнес монах, его вчерашний посетитель. После недолгой паузы Винченцо рассказал суду все, что узнал от незнакомого ему монаха, — о семье Скедони и его пребывании в монастыре под видом монаха, однако он умолчал об отце Ансальдо и странной исповеди. Винченцо закончил тем, что снова повторил, что ничем не может подтвердить достоверность того, что только что рассказал.

— Из какого источника вам стало это известно? — незамедлительно последовал вопрос судьи.

Винченцо молчал.

— Я спрашиваю вас, из какого источника? — грозно повторил судья.

После минутного колебания Винченцо наконец решился:

— То, что я расскажу вам сейчас, святые отцы, настолько невероятно…

— Остерегитесь! — услышал он у самого уха голос и, узнав его, смешался и не закончил фразу.

— Назовите источник, — требовал судья.

— Не знаю, — растерянно произнес юноша.

— Вы уходите от ответа.

— Я протестую, ваше преосвященство, ибо я действительно не знаю ни имени, ни сана того, кто мне это рассказал. Я никогда не видел его до того, как он поведал мне об этом.

— Остерегитесь! — снова негромко, но настойчиво произнес голос на ухо. Винченцо вздрогнул и невольно обернулся, забыв, что у него завязаны глаза.

— Вы сказали, что могли бы рассказать нам нечто невероятное, — напомнил ему главный судья. — Не означает ли это, что вы тоже ждете от суда каких-либо неожиданных решений, как, например, снисхождения?

Гордый юноша был оскорблен подобным позорящим его предположением, однако не пожелал даже опровергать его.

— Почему вы не предлагаете им вызвать в суд священника Ансальдо? — шепнул ему голос. — Вспомните, что я говорил вам.

Винченцо даже вздрогнул от негодования и наконец отважился:

— Мой осведомитель, святые отцы, стоит рядом со мной. Я узнал его голос. Задержите его! Это очень важно.

— Чей голос? — переспросил судья. — Здесь звучал лишь мой голос.

— Нет, голос того, кто стоит рядом со мной! — взволнованно воскликнул Винченцо. — Он говорил очень тихо, но я узнал его.

— Вы или хитрите, или потеряли рассудок от страха, — заключил главный судья.

— Рядом с вами нет никого, кроме стражей инквизиции, — заметил член суда. — И они ждут, когда смогут выполнить свои обязанности, если вы откажетесь отвечать на наши вопросы.

— Я настаиваю на своем утверждении и прошу развязать мне глаза, чтобы я мог указать вам на моего недруга, — требовал Винченцо.

После долгого совещания суд удовлетворил его просьбу. Повязка с его глаз была снята, но никого, кроме стражей, рядом с ним не было. Лица последних были скрыты под масками. Возможно, один из них и мог оказаться его таинственным преследователем, если он был человек, а не злой дух. Винченцо ничего не оставалось, как попросить суд дать ему возможность взглянуть на лица под масками. На что последовало резкое замечание главного судьи, тут же обвинившего юношу в нарушении законов инквизиции и святой веры, а также в попытке подвергнуть опасности ее служителей, свято выполняющих свой долг.

— Долг! — в негодовании воскликнул Винченцо. — Неужели нерушимость веры ныне охраняют черти из преисподней?

Стражи, не дожидаясь приказа, грубо схватили его и снова завязали ему глаза. Винченцо почувствовал, как крепко они держат его, но невероятным усилием он вырвался из их рук и снова сорвал с глаз повязку. Но голос судьи приказал немедленно завязать ему глаза.

— Если вы хотите, чтобы я вам и далее отвечал, — твердо промолвил Винченцо, — я требую оградить меня от незаслуженной жестокости этих людей. Если вы позволите им и далее наслаждаться страданиями своей жертвы, вы более не услышите от меня ни единого слова. Если мне суждено и далее страдать, то это будет только в рамках, требуемых законом.

Главный судья, пообещав ему защиту закона, потребовал ответить, что только что сказал ему его таинственный «голос».

Винченцо, рассудив, что, хотя закон не позволяет ему обличать его врага, не имея на то достоверных доказательств, здравый смысл подсказывает, что не имеет смысла жертвовать собой ради решения неразрешимой дилеммы. Приняв такое решение, он, более не колеблясь, рассказал суду, что «голос» посоветовал ему потребовать вызова в суд некоего отца Ансальдо, исповедника монастыря Санта-Мария-дель-Пианто близ Неаполя, а также отца Скедони. Последний должен будет опровергнуть или признать обвинения отца Ансальдо. Винченцо неоднократно повторил, что суть обвинений ему неизвестна, как и то, насколько они справедливы.

Заявление Винченцо повергло суд в замешательство. Винченцо слышал их негромкие голоса, что-то обсуждавшие довольно долго. Это дало ему время поломать голову над загадкой, не был ли его незнакомец одним из палачей, и он, должно быть, достаточно долго жил в Неаполе.

Наконец суд возобновил заседание, и первым вопросом, заданным Винченцо, был вопрос, знает ли он отца Ансальдо. Юноша поспешил ответить, что никогда не знал его, что также не знает никого из монастыря Санта-Мария-дель-Пианто или кого-либо, кто бы знал главного исповедника этого монастыря.

— Как не знаете?! — воскликнул на это главный инквизитор. — А тот человек, который предложил вам вызвать священника на суд, разве он его не знает? Вы, должно быть, забыли?

— Простите, но я не забыл, — ответил юноша. — Прошу учесть, что я незнаком с этим человеком. Если он и сообщил мне об отце Ансальдо, я не отвечаю за достоверность этих сведений.

Винченцо настаивал на том, что не вызывал отца Ансальдо или кого-либо другого на суд, а лишь повторил по их требованию то, что сказал ему незнакомец.

Судьи вынуждены были согласиться со справедливостью его замечания и освободить его от ответственности за любые последствия вызова этих людей в суд.

Но гарантия собственной безопасности не успокоила его. Он опасался, что может невольно своими действиями бросить тень на невинного человека.

Главный судья, потребовав тишины, снова продолжил работу суда.

— Все, что вы сказали о вашем осведомителе, столь необычно, что не заслуживает доверия, но то, что вы ставите под сомнение те обвинения, которые он выдвинул, свидетельствует, что вызов указанных лиц на суд не был преднамеренным действием с вашей стороны. Но уверены ли вы, что это не обман и голос, который вы слышали, не является плодом вашей болезненно возбужденной фантазии?

— Я уверен в этом, — твердо сказал Винченцо.

— Да, это верно. Около вас находилось несколько человек, когда вы потребовали дать вам возможность найти того, чей голос вы слышали. Но как объяснить, что только вы слышали этот голос и никто более?

— Где сейчас эти люди? — спросил Винченцо.

— Они разбежались, напуганные вашими обвинениями.

— Если вы позовете их сюда и развяжете мне глаза, я покажу вам этого человека, если он будет среди них.

Суд отдал распоряжение собрать всех, кто до этого был в зале, но тут же возникли непредвиденные трудности. Никто не мог вспомнить этих людей. Наконец нашли некоторых из них.

Винченцо в тревожном ожидании прислушивался к шагам тех, кто входил в залу, и с нетерпением ждал, когда ему развяжут глаза и кончится столь затянувшаяся неопределенность его положения. Наконец по приказу судьи с его глаз была снята повязка, и ему было велено указать на своего загадочного осведомителя.

Бросив взгляд на стоявших перед ним людей, Винченцо пожаловался на тусклый свет в зале.

— Я не вижу их лиц, — сказал он.

Судья распорядился принести дополнительный светильник, а всех собравшихся стать полукругом справа и слева от Винченцо. Юноша, окинув всех взглядом, тут же заявил:

— Его здесь нет. Никто из стоящих здесь не похож на монаха из Палуцци. Хотя подождите! Кто тот, что прячется в тени за последним человеком слева? Велите ему открыть лицо.

Толпа инстинктивно отступила назад, и человек, на которого указал Винченцо, остался один.

— Он офицер инквизиции, — объяснил Винченцо стоявший рядом с ним человек, — он не имеет права открывать свое лицо. Он может сделать это лишь по приказу суда.

— Я прошу суд отдать такой приказ, — громко заявил Винченцо.

— Кто требует этого? — послышался голос, и Винченцо узнал голос монаха, но так и не смог понять, откуда он донесся.

— Я, Винченцо ди Вивальди, я требую этого по праву, предоставленному мне законом. Откройте ваши лица.

В суде наступила мертвая тишина. Среди судей пронесся легкий ропот возмущения и тут же умолк. Человек продолжал стоять неподвижно, не собираясь подчиняться требованию юноши.

— Оставьте его, — урезонивал Винченцо стоявший с ним рядом страж. — У него есть причины хотеть остаться неузнанным, вам их не понять. Он — офицер инквизиции, а не тот, кого вы ищете.

— Возможно, я знаю его причины, — повысив голос, произнес Винченцо. — Я прошу суд и вас всех, стоящих здесь в монашеских сутанах, открыть свои лица.

И вдруг голос из суда громко приказал:

— Суд именем священной инквизиции приказывает всем открыть свои лица.

Винченцо заметил, как вздрогнул одиноко стоявший человек, однако приподнял с лица свой низко опущенный капюшон ровно настолько, чтобы открыть лицо. Увы, это оказался не его монах, а какой-то мелкий служащий инквизиции, которого он уже пару раз видел раньше, но при каких обстоятельствах, Винченцо не вспомнил.

— Нет, это не он, — ответил разочарованно юноша и отвернулся.

Чиновник снова закрыл лицо капюшоном, и толпа скрыла его от Винченцо. Судьи, переглянувшись, молчали. Наконец главный судья, взмахнув рукой, словно призывая всех к вниманию, обратился к юноше:

— Похоже, вы прежде уже видели лицо вашего осведомителя.

— Я уже об этом сказал, — ответил Винченцо.

Судья справился, где и когда это было.

— Прошлой ночью у меня в камере.

— В камере? — насмешливо переспросил член суда. — И разумеется, во сне?

— В камере? — хором повторили судьи низшего ранга.

— Он и сейчас видит сон, — заметил тот же член суда. — Святые отцы, своими галлюцинациями он испытывает наше терпение. Мы напрасно теряем время.

— Следует все же выяснить все до конца, — возразил кто-то из судей. — Он обманывает нас. Винченцо ди Вивальди, если вы намерены ввести суд в заблуждение, остерегитесь делать это!

То ли в памяти Винченцо все еще звучал голос таинственного монаха или тон, каким было сделано ему предупреждение, но юноша вздрогнул и быстро спросил:

— Кто произнес эти слова?

— Мы, — невозмутимо произнес кто-то из членов суда.

После короткого совещания суд решил вызвать тюремщиков, дежуривших в прошлую ночь. Те, кого пригласили для опознания, были отпущены. Допрос был прерван до прихода тюремщиков. Винченцо слышал только негромкие голоса переговаривающихся судей. Сам он был удивлен и немного растерян.

Когда появились тюремщики, они без каких-либо колебаний или страха заявили, что прошлой ночью, после того как заключенный вернулся из залы суда, в его камеру никто не входил. Лишь утром тюремщик принес ему положенные воду и хлеб. Несмотря на то, что они настаивали на своих показаниях, суд решил взять их под стражу до полного выяснения всех обстоятельств.

Кое-кто из судей, однако, выразил сомнение в достоверности показаний тюремщиков, что тут же привело к спорам и обмену мнениями, которые ничего не прояснили, а, наоборот, внесли еще большую путаницу.

Главный судья, чье недоверие к Винченцо возрастало, предупредил его, что, если опросы тюремщиков покажут, что он ввел суд в заблуждение, его ждет суровое наказание. Если же будет доказано, что в результате нерадивости охраны кто-то действительно вошел в его камеру, суд подойдет к нему с пониманием.

Винченцо, посчитавший необходимым в доказательство своей искренности рассказать суду, как все было и как выглядел его ночной гость, постарался сделать это, однако умолчал о кинжале. Суд выслушал его с вниманием, в зале царила настороженная тишина. Юноша сам испытывал нечто похожее на страх, ожидая, что каждую минуту его может остановить негодующий голос монаха. Но никто не прервал его рассказа, а когда он закончил, заговорил главный судья:

— Мы с вниманием выслушали вас, и то, что вы рассказали, вносит нечто новое и неожиданное в наше расследование. Кое-что из рассказанного вами вызывает удивление и требует выяснения. Вы можете вернуться в камеру. Постарайтесь уснуть, вам нечего опасаться. Скоро вы все узнаете.

Дэвид Мэдсен

Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению

Винченцо увели в камеру, даже не развязав ему глаза. Когда наконец была снята повязка, он убедился, что стража сменилась.

Предисловие

Оставшись один, он снова предался раздумьям о том, что произошло на этот раз в зале суда, какие ему задавали вопросы, как вели себя судьи, был ли это действительно голос монаха, произнесшего «Остерегитесь!», или ему показалось, но все по-прежнему оставалось непонятным и тревожным. Иногда ему казалось, что монах был одним из инквизиторов, но как же объяснить голос совсем рядом с ним, у самого его уха. Он прекрасно понимал, что ни один член этого трибунала не мог во время допроса незамеченным покинуть свое место и оказаться за спиной у обвиняемого.

Нет необходимости подробно рассказывать о том, как эти мемуары попали мне в руки, достаточно сказать, что, кроме солидной научной репутации, я имею и кое-какой личный доход. Необходимо, однако, заметить, что работать над переводом было достаточно сложно. Я попытался преодолеть эти сложности, сохранив во всем тексте современный – и потому доступный – язык. Например, многие выражения итальянского языка пятнадцатого-шестнадцатого веков, которые использует Пеппе, фактически непереводимы, так что я позволил себе заменить их современными эквивалентами. В первую очередь это относится к вульгарным ругательствам. Когда он использовал игру слов или double entendres, я применял простой способ: там, где перевод возможен, я следовал оригиналу, а там, где невозможен, я производил замену. Именно так я пытался сохранить esprit мемуаров, который в целом немного непристоен.

И тут Винченцо не мог не вспомнить последние слова главного судьи, того, кто в основном вел его допрос, когда он велел ему возвращаться в камеру. Это были последние слова, обращенные к обвиняемому, чтобы не напугать, а успокоить его. Винченцо подумал, что это было своего рода предупреждение, что сегодня ночью его никто не побеспокоит. Он был бы спокоен, подумал юноша, если бы ему дали в камеру свечу или фонарь и какое-нибудь оружие, чтобы защитить себя. Мысль о том, что он имеет дело с загадочным существом, более сильным, чем он, к тому же оскорбленным его непослушанием, не на шутку тревожила его.

Некоторые места текста (в основном песни, стихи или цитаты) я оставил без перевода[1] – например, песню Пеппе, желчную, политическую песенку Ульриха фон Гуттена и отрывки из частной переписки – мне было жаль терять неповторимый аромат оригинала. Даже тому, кто не говорит по-итальянски, будет очевидна сияющая красота Nel Mio Cuore. Как бы то ни было, как замечает сам наш маленький друг, все переводы являются в какой-то степени трактовкой.

Фрагменты гностических литургий записаны Пеппе по-гречески, но я посчитал, что в этом издании мемуаров они должны быть даны в переводе, что и было сделано. Однако читателю не стоит огорчаться, поскольку эти фрагменты в основном непонятны читающему ни на том, ни на другом (да и вообще на каком бы то ни было) языке. Полная и безграничная приверженность Пеппе гностическому учению сомнений практически не вызывает, но и Пеппе допускает в своей apologia pro philosophia sua, что многое из того, что он написал (прежде всего, навыдумыванные вычурные титулы и гротескные славословия), является всего лишь многословной попыткой дать определение Неопределимому. Тому, кто захочет больше узнать об историческом развитии ритуалов и литургий гностиков, я от всей души рекомендую эпохальный труд профессора Томаша Винкари (Professor Tomasz Vinkary, A Study of the Valentinian Sacramentary in the light of Gnostic Creation Myths), выпущенный недавно берлинским издательством Verlag Otto Schneider в сотрудничестве с лондонским издательством Schneider-Hakim Publications.

Я признателен многим людям за неоценимую помощь в подготовке этих мемуаров, но особенно я хотел бы поблагодарить господина Хайнриха Арзэ, который снабдил меня неоценимыми сведениями о степени распространенности половых извращений в Италии эпохи Ренессанса; монсеньора Марчелло Чаплино за разъяснение частей текста оригинала, касающихся военной и политической истории; и доктора Патрицию Чезано, написавшую портрет Пеппе на основе его собственного описания, данного в мемуарах. Портрет этот висит сейчас в моей личной библиотеке.

Возможно, читателю будет небезынтересно узнать, что Джузеппе Амадонелли умер в августе 1523 года в день Преображения, когда присутствовал на торжественной вечерней службе в церкви Санта-Мария-ин-Трастевере в Риме. Точная причина смерти осталась неизвестной.

ГЛАВА VII



Дэвид Мэдсен.

Суд грядет.
Лондон, Копенгаген, Рим.

Согласно решению суда, после последних заявлений Винченцо в суд были вызваны исповедник Ансальдо и отец Скедони.

Incipit prima pars

Последнего задержали по пути в Рим, куда он направлялся, чтобы предпринять все усилия для освобождения Винченцо. Это оказалось делом куда более трудным, чем добиться его ареста. Человек, на помощь которого полагался Скедони, либо переоценил свой вес и возможности, либо благоразумно предпочел уклониться от участия в столь щекотливом деле. Скедони торопился, ибо боялся, что сведения о заточении Винченцо дойдут до его семьи, несмотря на великую секретность подобных дел. Случись это, неизбежно станет известным виновник ареста молодого неаполитанского аристократа, и тогда Скедони не мог бы рассчитывать на снисхождение семьи ди Вивальди, расположение которой было так необходимо ему именно теперь. Он продолжал мечтать о браке Эллены с Винченцо и намеревался незамедлительно осуществить свой план, как только узник будет на свободе. Если у Винченцо возникнут подозрения относительно того, кто виновник его испытаний, он не станет перечить планам, которые совпадают с его заветным желанием. Так утешал себя отец Скедони, торопившийся в Рим.

Мог ли знать бедный юноша, что, называя в суде имя Скедони, он ставит под угрозу свой брак с Элленой ди Розальба! Мог ли он предвидеть все роковые последствия разоблачений, которые вынужден был сделать!

1518

Скедони не был осведомлен о причине своего задержания, однако подозревал, что суду инквизиции известно, что он донес на Винченцо. В этом он винил только свою собственную неосторожность. Обвинив юношу в оскорблении священника в храме во время молитвы, он, однако, не назвал имени священника и менее всего ожидал, что оно станет известным. Он надеялся, что его присутствие в суде нужно лишь для подтверждения вины Винченцо, и был уверен, что ему удастся снять с юноши вину, объяснив мотивы своего поступка. Однако тревога не покидала его. А что, если семья ди Вивальди, узнав обо всем, настояла на том, чтобы он был задержан и доставлен в Рим? Он гнал от себя эту мысль.

Clementissime Domine, cuius inenarrabilis est virtus

Этим утром Его Святейшество вызвал меня к себе почитать из Блаженного Августина, пока врач накладывал бальзамы и мази на его гноящуюся жопу. Одна мазь, в частности, которая, кажется, была составлена из мочи девственницы (где они нашли в Риме девственницу?) и редкой травы из личного hortus siccus главного лекаря Папы еврея Боне де Латт, воняла прескверно. Но все же вонь ее была не хуже, чем тошнотворный запах нарывающих пустул и мокрых язв, украшающих задницу Его Святейшества. (Все называют эту отвратительную болезнь «фистулой», но мне незачем лицемерить.) Задрав до пояса стихарь и спустив подштанники до щиколоток, самый могущественный человек на свете лежал распластавшись, как мальчик-ганимед, ждущий, чтобы его хорошенько отпидарасили.

Винченцо не вызывали в суд до прибытия отца Ансальдо и Скедони, а также пока суд их допрашивал. Отец Ансальдо успел уже рассказать об исповеди в канун праздника святого Марко и получил отпущение греха за нарушение тайны исповеди. То, что произошло на его первом допросе, осталось тайной, но второй допрос происходил в присутствии Скедони и Винченцо. Видимо, это было сделано умышленно, чтобы проверить, как они будут себя вести.

Его действительно уже пидарасили, много раз – от этого и жопа его в таком состоянии. Его Святейшество предпочитает играть женскую роль, он бьется и верещит под каким-нибудь мускулистым юношей, словно невеста, в которую в первый раз вводят член. Не подумайте, что я имею что-то против такого поведения, – Лев все-таки Римский Папа и может делать все, что пожелает, пусть только не заявляет всенародно, что Бог является мусульманином. Кроме того, я люблю думать о себе как о человеке терпимом. Мне легко не замечать слабости и пороки в тех сферах человеческой деятельности, которые меня совершенно не интересуют. Даже если бы я был в этом заинтересован, то думаю, что только человек с действительно очень своеобразным пороком посчитает привлекательным в половом отношении горбатого карлика. А я – горбатый карлик.

В этот вечер суд был особенно строг к отбору присутствующих, и все, кто не имел отношения к этому делу, были удалены из залы. Только после этого началось заседание. Главный судья что-то сказал члену суда, сидевшему слева от него, и тот поднялся.

Отсюда и заглавие моих воспоминаний: «Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению». Думаю, что это превосходное заглавие, так как оно абсолютно честно: я действительно карлик-гностик, и это действительно мои мемуары. Мне кажется, что в наши дни в продаже предлагается огромное количество книг и рукописей с броскими названиями, такими как «Правдивое повествование о тайном наслаждении монаха» или «Полное и исчерпывающее объяснение того, что такое греческая любовь». Обе эти книги я видел в личной библиотеке Его Святейшества, и ни одну из них ни в каком смысле нельзя считать ни правдивой, ни полной, ни исчерпывающей. Читая же эти страницы моих мемуаров, вы не будете введены в заблуждение. То, что я карлик, всем очевидно, но мои склонности к гностицизму остаются моим маленьким секретом… и секретом некоего тайного братства. Да, такие, как я, есть еще, – я имею в виду гностики, а не карлики. В свое время я расскажу о братстве подробнее.

— Если в этой зале есть человек по имени Скедони, монах доминиканского монастыря Святого Духа из Неаполя, пусть встанет! — объявил он.

Его Святейшество Лев X, Римский понтифик, наместник Христа на земле, патриарх Запада; последователь Петра, держатель ключей Петра и слуга слуг Господа, обычно не зовет меня читать, когда ему мажут задницу мочой девственницы и редкими травами, он как раз любит быть со своим лекарем наедине, и вполне понятно почему. Я поэтому был немного удивлен, получив требование явиться. Однако если подумать, то можно предположить, что он обеспокоен последними сведениями из Германии, где один бешеный монах по имени Лютер возбуждает недовольство, крича на проповедях о разложении папского двора, так что, возможно, Лев решил, что мизантропические рапсодии блаженного карфагенского епископа смогут его отвлечь. Я лично нахожу их крайне нудными. Папская курия действительно разложившаяся, ну и что? Другого от нее и не ожидают. Разложилась она так давно, что никто уже и не помнит те времена, когда она не была разложившейся, и представить ее другой просто не может. Рассуждать, почему и зачем (чем Лютер и занимается), – то же самое, что спрашивать, почему солнце горячее или почему вода мокрая, и пытаться сделать, чтобы они такими не были. Бесполезно. Vanitas vanitatum. Несчастье людей вроде нашего беспокойного монаха в том, что они считают себя лучше других и поэтому думают, что они идеально подходят для того, чтобы навести в мире порядок. Но порядок в мире навести невозможно, и наведен он никогда не будет, потому что этот мир – ад. (Вот вам немного гностической мудрости.) Это не делает меня мизантропом вроде нашего блаженного отца Августина, – совсем наоборот: раз этот мир – ад, следует сострадать тем, кто вынужден в нем жить и дышать его ядовитым воздухом. И – прежде всего! – учить их тому, что существует выход.

– Думаю, нужно будет издать папскую буллу, Пеппе, – сказал мне Его Святейшество (так как Пеппе – это мое имя).

Скедони повиновался. Он вышел твердым шагом вперед, осенил себя крестным знамением и сделал поклон в сторону судей. Следующим был вызван отец Ансальдо. Винченцо заметил, сколь редки и неуверенны были его шаги. Последним было названо имя Винченцо. Он чувствовал себя удивительно спокойно и уверенно.

– Лежите спокойно, Ваше Святейшество, – с упреком сказал лекарь, с математической скрупулезностью запуская узловатый указательный палец в ректум последователя Петра. Он немного повертел им там, вынул, поднес к носу и осторожно понюхал.

– Пока нет, – ответил я, возмущенный ужимками этого очень высоко оплачиваемого и очень не перетруждающегося созерцателя экскрементов, – пусть наш помешавшийся на Писании друг поварится немного в собственном соку. Кроме того, может быть, он и не имеет в виду ничего плохого.

Это была первая встреча Скедони с Ансальдо. Что чувствовал монах, увидев исповедника, так никто и не узнал, ибо на его лице не дрогнул ни единый мускул.

– Ничего плохого? – взвизгнул Лев. – Ничего плохого?! Ты слышал, как он меня называет?!

Допрос начал сам главный инквизитор.

– Ну, люди стараются не слушать последние придворные chronique scandaleuse, Ваше Святейшество…

– Это не слухи, Пеппе, это уже общеизвестно. Он не стесняется. Он называет меня ростовщиком, непотистом, любимым мальчиком содомитов…

— Вы, отец Скедони из монастыря Святого Духа, ответьте нам, знаете ли вы главного исповедника ордена Кающихся Грешников и настоятеля монастыря Санта-Мария-дель-Пианто, что близ Неаполя?

– Ну…

— Нет, не знаю, — ответил Скедони ровным уверенным голосом.

– Кровь Господа и молоко Девы, теперь он, чего доброго, набросится на мессу!

— Вы никогда ранее не видели его?

– Может, вам стоить сделать его кардиналом, Ваше Святейшество.

— Никогда.

– Пытаешься шутить?

— Присягните.

– Конечно. Вы мне платите в том числе и за это. Как раз в этот момент Лев издал крик – долгий, протяжный крик неподдельной невыносимой боли.

Скедони выполнил ритуал присяги. Те же вопросы были заданы отцу Ансальдо, и, к великому удивлению суда, а также Винченцо, он ответил на них отрицательно. Однако в его голосе не было уверенности, и он отказался присягнуть на Библии.

– Не всё еще, ты, безмозглая щель блядины?! – заорал он невозмутимому Боне де Латту; цветистый слог Льва был хорошо известен, так что никто на такие слова не обижался, кроме очень благочестивых, каковых, к счастью, при дворе было очень мало.

Судья попросил Винченцо подтвердить, что перед ним Скедони, тот самый священник, которого он видел в церкви Святого Духа. Однако юноша тут же поспешил предупредить, что более этого он ничего о Скедони не знает.

– Почти всё, Ваше Святейшество.

Скедони, очевидно, был удивлен сдержанностью юноши, ибо ожидал от него более эмоциональных заявлений. Это, однако, насторожило его.

Он подробно разглядывал крошечный кусочек говна, приставший к кончику пальца. Что там так выискивать – ума не приложу.

Затем отцу Ансальдо было предложено рассказать все, что он знает об исповеди, услышанной им в 1752 году в канун праздника святого Марко. Винченцо превратился весь в слух не только из простого любопытства. Юноше почему-то казалось, что его судьба каким-то образом зависит от тайны этой исповеди. Если бы бедняга знал, сколь верны были его предчувствия.

– Думаешь, следует немного подождать, Пеппе?

— Это было поздним вечером в канун двадцать пятого апреля 1752 года, — начал неуверенно свой рассказ отец Ансальдо. — Как обычно, я был в исповедальне в ожидании прихожан, готовых к исповеди. Вдруг меня встревожили стенания, донесшиеся из кабины слева. Поначалу довольно громкие, они вдруг смолкли.

– Именно, Ваше Святейшество. Пусть еще немного помучается неизвестностью, а потом получит. Изо всех орудий.

– Exsurge Domine. Как звучит?

Винченцо про себя отметил, что дата точно совпадала с той, что называл ему загадочный гость, посетивший его темницу ночью.

– Прекрасный заголовок, Ваше Святейшество. Только приберегите его на потом.

— Они обеспокоили меня тем больше, что исповедующихся в храме еще не было. И я не заметил, чтобы кто-нибудь входил в исповедальню. Но в церкви было темно, горели лишь редкие свечи, и я мог не заметить, как кто-то вошел в кабину.

– Ваше Святейшество может вновь облачиться, – торжественно произнес лекарь (все лекари, каких я только встречал, всегда торжественны), ополаскивая руки в чаше с розовой водой, стоящей на столике для чтения.

— Говорите, но короче, святой отец, и по существу, — нетерпеливо перебил его судья, который, как вспомнил Винченцо, проявлял особую активность при его допросах.

– Ну, каков вердикт?

— Как я сказал, стенания то утихали, то становились громче. Чья-то душа мучилась в аду. Я попытался словом облегчить его муки и попросил несчастного открыть свою душу Господу для прощения. Было видно, что ужасная тайна мучила беднягу.

— Нам нужны факты, а не предположения, — снова сделал замечание судья.

– Недуг, как и следовало ожидать, отступил (прим., следует читать: «благодаря моему умелому и потому, как обязательное следствие, дорого стоящему лечению»), но применение медикаментов должно быть продолжено. И, вероятно, следует усилить кровопускание. Я снова приду в следующем календарном месяце.

– Это я тебя вызову, – резко ответил Лев. – Вот твоя плата. Теперь пошел вон.

— Факты будут, святой отец, — скорбно ответил отец Ансальдо. — От них у вас будет стынуть кровь в жилах. Я постарался поддержать и ободрить его, как мог, но он был безутешен. Он то внезапно умолкал, то снова начинал причитать, а однажды даже вышел из кабины и нервно заходил по притвору. Это позволило мне разглядеть его. Он был в белой сутане нищенствующего ордена и ростом и осанкой похож на отца Скедони, которого я вижу сейчас перед собой.

При этих словах все взоры обратились на Скедони, но он, не шелохнувшись, стоял, опустив глаза долу.

– Благодарю, Ваше Святейшество. И… если смею предложить… вам следовало бы некоторый период времени воздержаться от…

— Его лица я не видел, ибо он его прятал от меня, поэтому иного сходства между ним и отцом Скедони, кроме роста и фигуры, я не могу указать. А вот голос его я запомнил и никогда не забуду, даже на расстоянии.

«Воздержаться от услуг половины молодых жеребцов Рима», – подумал я.

— Этот ли голос звучал в этих стенах? — спросил кто-то из судей.

– …от всякой острой пищи. Это может помочь. Кровь не должна слишком горячиться.

— Об этом потом, — остановил его судья, ведущий допрос. — Вы отвлеклись, святой отец.

– Ладно, ладно, иди.

Однако главный судья заметил, что в этом деле все детали важны и не должны игнорироваться. Судья принял замечание, и отец Ансальдо продолжил свой рассказ.

Де Латт попятился к двери, подобострастно кланяясь, плотно прижимая к своей закутанной в меха груди мешочек с деньгами и кадуцей Асклепия.

— Когда он успокоился и вернулся в исповедальню, он, должно быть, уже решил рассказать все до конца. О чем мне предстоит сейчас вам поведать. — Отец Ансальдо горестно вздохнул.

Лев тяжело поднялся, сел и обвел помещение воспаленным, жаждущим мести взглядом, словно выискивая, на что или на кого бы ему направить удар.

Чувствовалось, как он взволнован и каких усилий ему стоит этот рассказ.

– Чтобы кровь моя слишком не горячилась, – сказал он, – я не должен больше слышать об этом немецком монахе.

– Желает ли Ваше Святейшество, чтобы я продолжил читать блаженного епископа Карфагенского?

Наступила пауза. Судьи, бросая попеременно взгляды то на отца Ансальдо, то на Скедони, терпеливо ждали. Лишь один Скедони продолжал оставаться невозмутимо спокойным, как человек, уверенный в своей непогрешимости. Казалось, что все это не имеет никакого отношения к его персоне. Винченцо, не сводивший с него глаз, был уже готов поверить, что он не был тем человеком, о котором рассказывает исповедник.

– Лютер ведь августинец?

– Точно так, Ваше Святейшество.

Наконец отец Ансальдо продолжил:

– Тогда пусть Августин сам себя трахает в задницу. Я что-то проголодался после этого обследования.

Лев – человек довольно высокий, жирноватый (некоторые недоброжелатели, возможно, назовут его обрюзгшим); ходит он быстро, вразвалку, и ездит на лошади с боковым седлом, по причине изъязвленной жопы; лицо у него мясисто, глаза – всегда внимательные, горящие подозрением – прикрыты тяжелыми веками, щеки – сосудисты, губы – полны и чувственны. Голос у него, хоть и говорит он с изысканными модуляциями, немного высоковат, но только не когда он разгневан (что случается достаточно часто, так как характер у него вспыльчивый), тогда голос превращается в по-настоящему страшный рев. Я уже сказал, что у него есть склонность к вычурным выражениям. Он близорук, и когда его тщеславие это позволяет, при чтении он пользуется небольшим увеличительным стеклом. И, как вы теперь знаете, он всецело предан Ганимеду. Он любит, чтобы молодые люди брали его сзади. Не думаю, что его хоть как-то интересуют женщины. Довольно странно, но его ориентация не вызвала ни одного публичного скандала: либо люди принимают это как само собой разумеющееся, либо им просто все равно. Во всяком случае, по сравнению с атлетическими выкрутасами своего бесславного предшественника через одного (ну, вообще-то, через одного с хвостиком: там был еще Пий III, который правил только двадцать шесть дней), с нечестивым сифилитиком Александром VI Борджиа, Лев – очень умеренный человек. Право же, он искренне благочестив и всегда выслушивает мессу, прежде чем отправиться на охоту. Он любит охоту.

— Исповедующийся наконец заговорил, и первой его фразой было признание: «Я всю свою жизнь был рабом собственных страстей, — сказал он. — Они меня погубили. У меня был брат. — Тут он замолчал, и из груди его вырвался душераздирающий стон. — У моего брата была жена, — продолжил он. — А теперь, святой отец, скажите, может ли такой человек надеяться на прощение?! Она была прекрасна, и я любил ее, но она была предана мужу. Я был в отчаянии. Страсть пожирала меня, мои терзания были столь невыносимы, что я был готов на все. Мой брат умер… — Тут он снова умолк, но вскоре продолжил: — Он умер далеко от дома». После этих слов он молчал так долго, что я, чтобы прервать затянувшееся молчание, спросил его о причине смерти брата. «Я убил его, святой отец», — просто сказал он голосом, который я никогда не забуду.

Его Святейшество весьма приятный человек, более того, когда случай того требует, он даже может быть остроумным. Однажды, когда я помогал ему разоблачаться после торжественной мессы, он обернулся, с любопытством посмотрел на меня и так, чтобы не слышали расхаживавшие вокруг дьяконы и прислужники, сказал мне:

Отец Ансальдо тоже умолк, словно был более не в силах продолжать. Винченцо взглянул на Скедони так, словно ожидал увидеть хоть какие-то проблески чувств на его лице, но оно было все так же спокойно и неподвижно, а глаза опущены.

– Скажи, Пеппе… это правда, то, что говорят про карликов?

– Что – правда, Ваше Святейшество? – спросил я, прикидываясь, будто не понял.

— Продолжайте, святой отец, — поторопил судья отца Ансальдо. — Что вы ответили ему на это признание?

Он положил пухлую, унизанную перстнями руку на мое плечо и притянул меня чуть ближе к своей святейшей персоне.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ну, так правда это или нет?

– Сами посмотрите, – сказал я и, расстегнув штаны и отогнув вниз подбитый изнутри льняной материей кожаный гульфик, вынул свой член. Все три дюйма.

— Я промолчал, — ответил отец Ансальдо, — и попросил его продолжить исповедь. «Я решил, что, если мой брат умрет вдалеке от дома, — продолжил он, — мне легче будет скрыть все от его жены и она не заподозрит меня в его смерти. Когда кончился срок траура, я не сразу, а подождав еще какое-то время, наконец решился просить ее стать моей женой. Но она все еще оплакивала мужа и отказала мне. Я более не мог сдерживать свои чувства и насильно увез ее из дома, а затем, чтобы спасти свои честь и имя, она вынуждена была стать моей женой. Я поступился совестью, но это не принесло мне счастья. Она не скрывала своего презрения ко мне. Измученный ревностью и безуспешными попытками добиться ее расположения, я заподозрил ее в измене. Моя ревность довела меня до безумия».

Лев улыбнулся и вздохнул.

– Жаль, – произнес он. Затем он снял перстень с одного из пальцев – огромный хризоберилл с египетскими иероглифами, окруженный крошечными жемчужинами и вставленный в замысловатый овал из золотой филиграни, – и вложил его мне в ладонь.

Несчастный, когда рассказывал это, был действительно похож на безумного. «Вскоре, — говорил он, — я узнал, что моя ревность не беспочвенна. Мы жили уединенно, и среди тех редких людей, что навещали нас в нашей глуши, был мой приятель, который, как вскоре мне показалось, был влюблен в мою жену. Я также заметил, что его присутствие доставляло моей жене радость. Она любила беседовать с ним и оказывала ему знаки всяческого внимания. Мне даже казалось, что она с удовольствием подчеркивала это в моем присутствии, и в такие минуты она была особенно неприветлива и враждебна со мной. Возможно, ее неприязнь ко мне заставляла ее поступать так. Она словно казнила меня этим за все, но это только разжигало мою ревность. О, какая роковая ошибка! Она казнила и саму себя».

– На, – сказал он. – Раз член у тебя такой же маленький, как и весь ты сам, то надо хоть чем-то тебя утешить.

— Не надо излишних подробностей, святой отец, — остановил его судья.

Жест этот глубоко меня тронул. Лишь позже, стоя рядом с папским престолом во время аудиенции вкрадчивому и хвастливому венецианскому послу и с удивлением обнаружив, что вдруг сделался центром притяжения удивленных и гневных взглядов, я сообразил, что так и оставил свой член болтаться. Лев наверняка это заметил, но решил ничего не говорить. К моему огорчению, у посла хватило лицемерия, чтобы благочестиво возмутиться, но он получил по заслугам во время банкета, дававшегося тем же вечером в его честь: одним из замечательных блюд, поданных поваром Его Святейшества – неаполитанцем, были языки жаворонков, зажаренные в диком меде с кассией, каждый из которых был завернут в золотой лист-фолио и положен вместе с маленькими сосновыми шишечками и раскрошенными изумрудами. Не имея достаточно здравого смысла, чтобы понять, что шишки и изумруды не едят, посол засунул огромную столовую ложку в рот и проглотил так быстро, что никто не успел его остановить. Остаток вечера он провел в одной из папских уборных: его рвало кровью.

Лев от смеха чуть сознание не потерял.

Отец Ансальдо кивнул в знак согласия и продолжал:

Управляющим делами Его Святейшества я являюсь уже пять лет, приехав вместе с ним в Рим из Флоренции, после того как он взошел на престол Петра; до этого мое положение в его доме было довольно неясным – я был чем-то вроде привилегированного личного слуги. Называться управляющим я стал только тогда, когда присоединился к папскому двору; название «управляющий» несколько унизительно и, конечно, не подходит для того, чтобы правильно описать объем моих обязанностей, так как я также конфидент, фактотум, шпион, писарь и постоянный спутник. У него есть исповедник, естественно, – как кусок льда благочестивый молодой бенедиктинец, выбранный Львом из-за того, что очень симпатичен, – но все его страхи, надежды, мечты и тщеславные помыслы изливаются в мое маленькое волосатое ухо. Я нахожусь при нем для того, чтобы, в некотором смысле, быть ему матерью (в той мере, в какой к карлику средних лет можно отнести понятие «материнство»), баловать и утешать Его Святейшество, когда бремя высокой должности заставляет его душу страдать и нагоняет меланхолию. Иногда я также его сводник, хотя эту довольно неприятную обязанность приходится исполнять реже после того, как начались неприятности с его жопой.

— Далее он поведал мне, как однажды, вернувшись домой, когда его не ждали, он узнал, что у его жены гость. Пройдя на ее половину, он услышал голос своего друга, который печально и умоляюще убеждал в чем-то его жену. «Я все понял. Гнев охватил меня, — продолжал он свою исповедь. — Я прошел по коридору на террасу и через ее решетчатую дверь увидел, что мой соперник стоит на коленях перед моей женой, сидящей в кресле. Возможно, она услышала мои шаги и увидела меня через решетку двери, но она испуганно вскочила. Более не раздумывая, вынув кинжал, я ворвался в комнату, чтобы пронзить кинжалом сердце моего коварного друга. Но он успел через открытую дверь выбежать в сад и исчез. Более я о нем не слышал». — «А ваша жена? — спросил я. — Что было с ней?» — «Удар клинком достался ей», — коротко ответил он.

– Думаю, у меня может быть для тебя одно личное конфиденциальное поручение, – говорил он обычно.

Голос отца Ансальдо задрожал и осекся. Он более не мог говорить и с трудом держался на ногах. Судья разрешил ему сесть. Спустя некоторое время он смог продолжать:

– Когда, Ваше Святейшество?

– Этим вечером.

— Теперь вы понимаете, отцы инквизиции, что испытывал я, слушая страшную исповедь грешника. Ведь я был человеком, любившим ту, которую он убил.

– Какие-то особые предпочтения?

– Хорошо сложенный, естественно.

— Она была виновна? — вдруг раздался голос, и Винченцо бросил быстрый взгляд на Скедони, ибо был уверен, что это он спросил. В его сторону также резко обернулся отец Ансальдо. Гробовая тишина воцарилась в зале суда. Глаза исповедника были устремлены на неподвижную фигуру Скедони.

– Хорошо сложенный или все-таки хорошо оснащенный?

– И то и другое, конечно.

— Она была ни в чем не повинна, — наконец тихо произнес отец Ансальдо. — Это была воплощенная чистота и добродетель, — добавил он уже громче.

И я отправлялся ковылять по вонючим, мрачным городским переулкам. Несколько раз молодые к которым я обращался, делали ошибочное заключение, что я ищу мужчину для себя. Один особенно сочный образец с широкими плечами и руками как у Геракла (чуть не написал – как у гориллы), говорившими о тяжелом ежедневном физическом труде, оглядел меня всего презрительным взглядом своих темных глаз и сказал:

– Ты, верно, шутишь.

– Тебе хорошо заплатят.

Винченцо заметил, как Скедони сжался, словно от боли, и еще больше ушел в себя.

– Пожалуй, но я не настолько нуждаюсь. Кости святого Петра, чудовище у меня между ног выдавит из тебя все внутренности, из такой козявки!

– Это не для меня, идиот.

— Вы узнаете голос, святой отец? — спросил судья, обращаясь к отцу Ансальдо. — Вы узнали его?

– Да? Для кого же тогда?

– Я же сказал, тебе хорошо заплатят. Просто иди за мной.

— Мне кажется, да, — ответил отец Ансальдо. — Но я не стану в этом клясться.

– А как именно хорошо?

— Вы уходите от ответа, — строго сказал судья, который, должно быть, никогда не знал сомнений. Он попросил отца Ансальдо продолжать.

– Как насчет полной индульгенции? – сказал я. – Судя по твоему виду, тебе она не помешает.

— Услышав из уст исповедовавшегося страшное признание в убийстве, я тут же прервал исповедь. Сознание покинуло меня, и я не успел отдать приказание задержать его. Когда я пришел в себя, было уже поздно. Он исчез. Более я никогда до этого момента не видел его и теперь не могу достоверно утверждать, что это он.

– Пошел на хрен, низкосракий.

Отец Ансальдо печально посмотрел на Скедони.

– Это ответ, который я должен передать последователю князя апостолов и держателю ключей Петра? Он прикажет отрезать твое чудовище под корень и запихать его в твою наглую глотку. Так ты идешь или нет?

Судья хотел было что-то сказать, но главный инквизитор предостерегающе поднял руку и, обратившись к отцу Ансальдо, спросил:

Он пошел.

Я уверен, – да я просто это знаю, – Лев искренне меня любит; благодаря его щедрости мне удалось скопить, для утешения в дни старости, значительную сумму, которую я поместил у флорентийских банкиров. У меня также есть целое собрание перстней – сплошь драгоценные камни, оправленные в серебро или золото, – но они спрятаны в одном месте в моей комнате, в каком, здесь я описывать не буду. Я их никогда не ношу. Не потому, что я не хочу их носить, а потому, что я на опыте узнал, что люди почему-то не любят, когда красивые вещи украшают уродливое тело вроде моего. Это отношение мне непонятно, так как никто не возражает против того, чтобы некрасивая женщина отвлекала внимание от своей дурной внешности при помощи дорогой одежды и роскошных украшений, – в действительности люди даже ожидают от нее этого; но шикарно разодетые карлики явно оскорбительны.

— Вы, возможно, не знаете отца Скедони, монаха из монастыря Святого Духа, но вы должны знать графа ди Бруно, некогда бывшего вам другом?

Отец Ансальдо снова поднял на Скедони изучающий взгляд. Лицо того было по-прежнему непроницаемо.

Могу сказать, что как раз эти разнообразные обязанности и эти непринужденные личные отношения с Его Святейшеством не дают моей жизни при папском дворе сделаться тошнотворно нудной; уверяю вас, всех вас, кто в тайных мечтах видит все это, – уверяю в том, что бесконечные банкеты, непрекращающиеся торжественные мессы (и торжественные мессы прежде всего), бесчисленные аудиенции, приемы и изо дня в день сверкающая мирская суета делаются скоро невыразимо утомительными. Исключив торжественную мессу, вы возразите, я знаю: «Тебе легко говорить, ты насладился всей этой пышностью!» Ну, давайте скажу сейчас, что я был бы рад поменять свою долю на вашу, каким бы низким ни было ваше призвание, в какой бы мерзкой лачуге ни вынуждены вы были жить; но учтите, если мы меняемся сущностями, то есть я делаюсь вами, а вы мной, то вам придется приспособиться жить в уродливом, нескладном теле карлика. Хотите? А я – я благодаря этому онтологическому чуду познаю, как чисты прямые конечности, как достойна голова, находящаяся на приличном расстоянии от ног, – да у меня будет огромное облегчение Уже просто от того, что смогу стоять прямо, – да, как я плакал, бывало, тоскуя об этом. Но не теперь. Позднее вы узнаете, почему прекратились плач и тоска и каким образом я научился принимать себя таким, какой я есть.

— Нет, — после недолгой паузы ответил исповедник. — Я не стану утверждать, что передо мной граф ди Бруно. Если это он, то годы неузнаваемо изменили его. Тогда, во время исповеди, я знал, что передо мной граф ди Бруно. Он в своем рассказе упоминал мое имя и обстоятельства, известные лишь ему и мне. Но я снова повторяю, был ли это Скедони, я поручиться не могу.

— Зато я могу, — раздался голос, и, обернувшись, Винченцо увидел своего таинственного незнакомца. Он приближался к ним, откинув капюшон и открыв всем свое лицо призрака.

Что касается торжественных месс, могу сказать, что они всегда представляли для бедняги Льва некоторые трудности, так как отдельные из них тянулись бесконечно (они и теперь бесконечны, увы), а Его Святейшество неизменно охватывала нужда облегчить лопающийся мочевой пузырь. Больно было смотреть, как он ерзает и вертится на папском престоле, укутанный тяжелым одеянием понтифика, на лице – выражение величайшего страдания, а хор все воет и воет какую-нибудь пустословную литанию. Не думаю, что он когда-нибудь действительно нассал в подштанники, но наверняка был очень к этому близок. К счастью, я изобрел одно устройство, решившее проблему: я сшил вместе два кусочка мягкой кожи, снабдив их подкладкой из меха выдры и сделав что-то вроде чехла или футляра, который плотно крепился на жирном пенисе Его Святейшества; от кончика футляра я провел трубочку, тоже из кожи, которая шла к мешку с такой же подкладкой, который я привязывал шелковой ленточкой к его правой икре. Весь аппарат носился под подштанниками и позволял Льву свободно писать, стоя или сидя, прямо посреди торжественной мессы (да и вообще посреди любой затянувшейся церемонии), незаметно для всех. Лишь блаженное выражение сладкого облегчения, появляющееся на лице, могло бы выдать его занятие, но и то понять это мог только очень наблюдательный. Его Святейшество был в полном восторге и предложил мне, в интересах rapprochement между Востоком и Западом, послать такое же устройство Константинопольскому патриарху, который явно был вынужден терпеть еще более долгие литургии, чем наши. Я так и сделал, но ответа не получил. Аппарат назад тоже не прислали. Временами мне приятно думать о том, как тот скупой старый ренегат счастливо писает во время всего многословного и скучного церемониального марафона благодаря моей изобретательности; ведь говорят, что у восточных схизматиков внутри одна моча и вонь. Вообще-то я узнал позднее, что это совсем не мое изобретение и что такие изобретения весьма распространены; я прочитал, что еще врачи древних египетских царств пользовались ими для облегчения страданий тех, у кого не было возможности мочиться. Естественно, Льву я об этом не сказал, а в награду он дал мне еще один перстень – поистине удивительный изумруд, вставленный в зубчатую золотую оправу; говорят, что он принадлежал самому апостолу Иоанну. Хотя я этому совсем не верю. Если только он не вывалился из живота распотрошенной рыбы.

И тут впервые Скедони проявил признаки волнения.

Судьи в напряженном молчании наблюдали за этой сценой. На лицах их было тревожное ожидание.

Двоюродный брат Льва Джулио – кардинал, естественно, – постоянно вьется вокруг, ластится ко Льву в надежде получить еще бенефиции и наделы; но втайне он его презирает. Но если такая его дерзость – тайна, слышу я, как вы говорите, то откуда ты о ней знаешь? Ну, вообще-то это не самая глубокая и темная тайна (разве только для Его Святейшества самого), к тому же я однажды ночью в коридоре папских апартаментов подслушал, как Джулио обсуждал с Лоренцо, племянником Его Святейшества, сколько будет стоить то, чтобы обеспечить папство себе, когда Лев предстанет с долгими объяснениями перед Господом, и как это все можно устроить. Я слушал их, оставаясь незамеченным, – одно из преимуществ быть карликом заключается в том, что вы менее заметны, особенно в темноте: в темноте люди смотрят обычно прямо перед собой, а не вниз. Их разговор не оставлял сомнений в том, что Джулио и Лоренцо рассматривали Льва просто как временный источник доходов. Они вполне отчетливо выразили свое возмущение его сексуальными наклонностями и привычками, я не буду приводить здесь их комментарии, из уважения к Его Святейшеству. Кроме того, от лицемерия Джулио просто перехватывает дыхание, если принять во внимание то, что Его Высокопреосвященство уже многие годы направо и налево перепихивается с дамами римских патрицианских родов и все же находит время и для симпатичного молодого человека, чтобы вставить (как буквально, так и хронологически, если понимаете, что я имею в виду). На следующее утро он снова был тут как тут, снова стелился по папской спальне, источал обаяние и истекал лестью. Я его презираю. Его Святейшество достоин лучшего. Однако подробнее я напишу об этом подлом интригане чуть позже.

Винченцо едва ли не крикнул, что это и есть его загадочный осведомитель, но голос монаха остановил его.

— Вы узнаете меня? — спросил он, обращаясь к Скедони, и остановил на нем свой горящий взор.

Только, пожалуйста, не надо считать Льва доверчивым человеком только из-за того, что кузен обманывает его, притворяясь преданным, – он далеко не таков; но это очевидная истина: сердце более склонно обманываться, чем голова. Его Святейшество во всех прочих отношениях – человек глубоко проницательный. Я вспоминаю, например, случай с чудотворной иконой. Это была живописная работа на религиозную тему, выполненная темперой на дереве и инкрустированная золотом, одна из тех, что очень популярны среди восточных схизматиков. Привез ее Льву один венецианский купец с безупречными на вид рекомендациями, который сообщил папскому двору, что приобрел икону за баснословную цену у одного оттоманского торговца, который в свою очередь купил ее у близкого родственника некоего халифа, который… и так далее. Он рассказал нам, что история у нее долгая и захватывающая, что она то таинственно исчезала, то появлялась, что с ней связаны чудесные исцеления, тайные сговоры и даже ограбления и убийства. Он сказал, что считается, что эта икона, Theotokos orans, Божия Матерь за молитвой, написана самим евангелистом Лукой. После этого рекламного пустозвонства он быстро перешел к сути: он потребовал триста дукатов. У некоторых присутствовавших членов двора от такой цены вырвался возглас удивления, хотя (в чушь про святого Луку, конечно, никто не поверил) нельзя было отрицать, что икона была действительно превосходна.

Скедони молчал.

Лев откинулся на спинку своего золоченого кресла. Ноги его почти доставали до алого бархата скамеечки для ног, он подпер пухлой ладонью свои многочисленные подбородки. Но вот Лев медленно, хитро и довольно улыбнулся.

Монах медленно и громко повторил свой вопрос.

– Нет, – сказал он.

— Узнаю ли я вас? — странным, еле слышным голосом переспросил Скедони.

У двора снова вырвался возглас удивления, а бледный, надменный купец нахмурился.

— А узнаете ли вы это? — еще более повысив голос, произнес монах, вынув из своих одежд кинжал. — Вам знакомы эти зловещие пятна на нем? — Монах протянул кинжал Скедони.

– Ваше Святейшество отвергает такое древнее произведение? Изображение Богоматери с такой славной родословной, не исключена даже вероятность, что сам святой Лука исполнил эту работу?

Тот тут же отвернул лицо и, казалось, едва удержался на ногах.

– Нет, – снова сказал Лев. – Я не отвергаю это чудо. Я отвергаю то, что предлагаешь мне ты.

— Этим кинжалом был убит ваш брат, — продолжал монах-призрак. — Вы желаете, чтобы я назвал свое имя?

– Но Ваше Святейшество… ведь для вящей славы Святой Римской Церкви…

Силы изменили Скедони, и он, чтобы не упасть, прислонился к одной из колонн.

– Уведите его. Пусть в заточении охладит восторг от своих товаров. Я не имею в виду монашеское заточение. Увести!

Замешательство охватило судей. Вид и поведение незнакомца произвели впечатление на суд инквизиции. Несколько судей вскочило со своих мест, другие громко приказали страже запереть все двери. Третьи шумно переговаривались между собой, бросали взгляд то на таинственного монаха, то на потрясенного Скедони. Монах продолжал стоять с кинжалом в руке и пригвоздил своим взглядом Скедони к колонне. А тот так и не повернул к нему лица.

Наконец главный инквизитор призвал судей успокоиться и сесть на свои места.

Протестующего купца увели. Больше я его не видел; думаю, что другие его тоже не видели, а икона до сих пор стоит на столике рядом с кроватью Льва.

— Святые братья! — наконец произнес он. — Прошу вас в этот ответственный момент соблюдать тишину и порядок и не терять достоинства. Суд продолжает свою работу. Сейчас мы выслушаем того, кто выдвигает обвинения, а затем зададим вопросы отцу Скедони.