— Он старательный, — ответил Анис. — За последние две недели значительно продвинулся в грамматике и чтении. Ему недостает только настойчивости в заучивании незнакомых слов.

Она мило улыбнулась и попросила продолжать урок. Молодой учитель понял, что она хочет присутствовать на занятиях, и, не видя способа избежать этого, запинаясь от досады, стал объяснять Тото очередное задание. Посмотрев украдкой на гостью, он встретился глазами с ее внимательным взглядом. Ему пришло в голову, что она следит за его речью, и он сосредоточился, стараясь строить правильные и красивые фразы. Но взгляд его снова упал на глубокий вырез пеньюара. Анис еще больше смутился и в панике отвел глаза.

Молодая женщина пробыла недолго и вскоре попрощалась. Он проводил ее удивленным взглядом и спросил Тото:

— Это твоя сестра?

Мальчик отрицательно покачал головой и сухо произнес:

— Тиза.

— Тиза? — переспросил изумленный учитель.

— Да, — ответил Тото и неодобрительно посмотрел на него.

Анис овладел собой и больше не произнес ни слова, хотя и не переставал думать о неожиданном визите. Возвращаясь домой в Гизу[2], он припомнил внешность отца Тото, увиденного им в тот день, когда он впервые пришел в его дом. Это был пожилой, тучный человек с большим животом и маленькой круглой лысой головой, на затылке покрытой редкой сединой, в очках, трясущихся на толстом, рябом от оспы носу. «Все понятно, — думал Анис. — Ридван-беку[3] — отставному полицейскому офицеру — уже за шестьдесят, а его жене нет еще и двадцати четырех. Вот и оказался бедный Тото в центре неурядиц, явных и тайных, отравляющих жизнь семьи…»

Хотя для Тото Анис и выступал в роли учителя, сам он еще был студентом, неискушенным в жизни и человеческих характерах. Жена Ридван-бека произвела на него сильное впечатление своей красотой, молодостью и независимым поведением.

На следующем уроке, едва Анис успел занять свое место перед учеником, Тиза была уже тут как тут. И в этот раз она выглядела такой же красивой, соблазнительной и небрежно одетой. Женщина, недолго посидев на месте, встала и вышла по каким-то своим делам, потом снова вернулась — и так несколько раз. В какой-то момент, опять забежав на урок, она вроде бы случайно села рядом с учителем, и ему показалось, что ее нога коснулась его колена — так близко друг к другу они очутились. А когда Анис уходил, она попрощалась с ним за руку, и от его ладони еще долго распространялся приятный запах. Он пришел к себе домой настолько взволнованным и взбудораженным, что, сколько ни пытался сосредоточиться на своих записях лекций, мысли его постоянно отвлекались. В конце концов он ударил кулаком по письменному столу и с тревогой в голосе воскликнул: «Наверно, я лишился рассудка или меня околдовали!»

В последующие дни Анис отправлялся в дом Ридван-бека, влекомый прежде всего страстью к прекрасной хозяйке. Ее присутствие на уроках он расценивал теперь как подлинное счастье, дарованное ему жизнью. Он обнаруживал в Тизе все новые достоинства и совсем потерял голову. А очаровательная супруга Ридван-бека выказывала к нему явную симпатию, не переставая демонстрировать перед его влюбленным взором свои полуобнаженные прелести или обжигая мгновенными молниями, сверкавшими из уголков ее обольстительных глаз. И юный учитель забывал обо всем на свете.

Однажды, придя на урок, он нашел в классной комнате одну лишь хозяйку. Анис занял свое место и спросил об ученике, в душе мало обеспокоенный его опозданием.

— Тото ушел с отцом к своей сестре в Замалек[4]. Она заболела, — пояснила Тиза.

Учитель поднялся с чувством разочарования и досады оттого, что ему приходится так скоро покинуть этот дом.

— Куда же вы?

Он указал на дверь:

— Туда, откуда пришел.

— Нет! — отрицательно покачала она своей головкой, устремив на него пылающий, дерзкий взгляд.

Сердце Аниса бешено забилось, дыхание перехватило. Смущенный и растерянный, он замер на месте, потом, ни слова не говоря и ничего не замечая вокруг, пошел за ней следом…

С этого дня хозяйка больше не сидела у него на уроках. Она лишь назначала ему дни, когда они могли встречаться наедине, не опасаясь свидетелей. Анис, охваченный безумной страстью, беспечно бросился в ее кипящий водопад и понесся по течению, оглушенный и ослепленный, не способный ни на какое сопротивление.

Но как-то вечером, покидая дом после очередного свидания, юный любовник случайно оглянулся — и кровь застыла в его жилах от ужаса. Он споткнулся и едва не грохнулся оземь. Метнувшись под карниз соседнего дома, Анис, задыхаясь, сделал несколько поспешных шагов и, достигнув поворота улицы, снова оглянулся. Он надеялся, что зрение обмануло его. Но нет. Подняв взгляд на балкон только что оставленного им дома, он увидел там круглую плешивую голову Ридван-бека. Хозяин в своей широкой галабее[5] спокойно сидел в кресле, читал газету и хлопушкой отгонял мух от лица… Как он там оказался? Одетый по-домашнему!.. Он вернулся, когда Анис был у его жены? Как же он не обнаружил их?.. Почему не проследовал сразу в спальню, чтобы переодеться?.. Или он уже находился дома, когда Анис пришел к Тизе? Тогда почему же она была так спокойна, встречая его?.. И как он сам не почувствовал присутствия хозяина рядом?.. Каким образом тот не заметил Аниса, когда он выходил из его дома, ничуть не скрываясь, уверенный в своей безопасности?.. Боже, от какого страшного позора ты спас меня!..

У него было такое чувство, будто он проснулся, преодолев во сне бездонное ущелье, в глубине которого роились страшные призраки преступления, суда и тюрьмы[6]. Чудом избегнув падения с головокружительной высоты, он твердо решил задушить в себе преступную любовь. Он продолжал посещать дом Ридван-бека и давать уроки его сыну, хотя теперь это стоило ему многих сердечных мук и душевных терзаний.

Но Тиза не собиралась мириться с ролью брошенной и забытой женщины и через дня два снова вторглась в учебную комнату. Весь урок она бросала на него выразительные взгляды, полные печали и невысказанного упрека, а когда занятия кончились, проводила его до двери и прямо спросила:

— Ты почему не приходишь?

Он шепотом рассказал о том, что увидел в тот раз, и взглянул ей в глаза, чтобы проверить, какое впечатление произвели на нее его слова. Но вопреки ожиданию никакого беспокойства на лице Тизы не отразилось — и это еще больше встревожило Аниса

— Ты обознался! — сердито заявила она.

Как ни заверял он ее в обратном, женщина продолжала опровергать все доводы.

— У тебя просто богатое воображение! — заключила она, теряя терпение. — Я буду ждать твоего прихода! Там посмотрим, что делать.

Анис, уступая ее настойчивости, пообещал прийти, но в душе решил, что больше никогда не переступит порог этого дома.

Так прошла неделя. Вечером в пятницу, когда он остался один в квартире, которую снимал вместе с несколькими своими друзьями, раздался стук в дверь. Он открыл и увидел перед собой тучную фигуру Ридван-бека, опиравшегося на трость с набалдашником из слоновой кости. Холодная дрожь пробежала по телу Аниса, сердце затрепетало, а в голове стремительно пронеслась мысль: Тиза, желая досадить учителю, наговорила на него мужу, и тот пришел свести с ним счеты. Чувство безнадежности и отчаяния овладело им. Он испуганно взглянул в лицо пришедшего, пытаясь прочитать по его глазам, чему он обязан этим визитом. Ридван-бек приветливо улыбался, как человек, который пришел с миром, а не с войной, и, здороваясь, протянул руку. Молодой учитель, все еще не приходя в себя от изумления, машинально пожал ее, потом отодвинулся от двери, сглотнул слюну и пробормотал:

— Входите, пожалуйста, мой господин!

Бек вошел и, отказавшись от предложения сесть, сказал, что торопится, а навестил Аниса, чтобы узнать, как его здоровье и почему он прекратил давать уроки сыну. Молодой человек стал извиняться, оправдываясь близостью экзаменов и тем, что нуждается для подготовки к ним в каждой минуте. Но бек не удовлетворился его отговорками и не принял извинений. Он мягко попросил Аниса не лишать Тото его уроков. Юноша еще раз привел свои доводы, и бек снова отклонил их. Потом сделал шаг к Анису и настойчиво повторил:

— Вам следует прийти. Это нужно для Тото. Приходите, когда и как вам будет удобно… вам следует прийти… совершенно необходимо.

При последних словах он вперился взглядом в лицо юноши. Этот взгляд и тон, каким говорил бек, удивили Аниса и возбудили его любопытство. А старик после минутного колебания добавил:

— Вы необходимы для Тото, для меня и для благополучия всей семьи. Послушайте меня. Вам следует прийти…

Ридван-бек покраснел, нижняя губа и подбородок его задрожали, как у ребенка, готового заплакать. Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа Аниса. А тот продолжал стоять на месте, растерянный, раздираемый противоречивыми чувствами.

Последовавшая за этим визитом неделя перевернула все существо Аниса, пережившего острый душевный кризис. Его сердце превратилось в арену борьбы между страстным влечением к женщине, жаждой физических наслаждений и склонностью к мирному, спокойному течению жизни. Он обладал сильной волей и разумом, способными противостоять нечистым соблазнам. Любовь к миру и покою возобладала: через неделю он уже чувствовал, что ему удалось преодолеть все искушения. Постепенно он начал забывать дом несчастного Ридван-бека и его злой и своенравной красавицы жены. Их образы стали далеким, странным воспоминанием, отложившимся где-то в закоулках его памяти

Наступил май. Однажды, когда Анис отправился на свой факультет, чтобы узнать о результатах экзамена, кто-то тростью шутливо преградил ему дорогу. Он поднял глаза и увидел Ридван-бека, вышедшего из кафе и направлявшегося к машине, где его поджидал приятель. Юноша смущенно поздоровался. Бек улыбнулся, потом спросил, как его дела. Они перекинулись несколькими фразами, не касаясь прошлого. И только прощаясь, старик изменил тон и голосом, в котором звучали смирение и душевная боль, произнес:

— Эх, юноша, не смейтесь над людьми и над несчастьями. Вы не знаете, что вам самому приготовит судьба назавтра. Запомните, самые странные на первый взгляд поступки человека могут быть легко оправданы. Не судите людей и постарайтесь извлечь для себя урок, может быть, и вам придется когда-нибудь пролить слезы… Да ниспошлет вам Аллах счастливую судьбу…

Ридван-бек махнул рукой на прощание и пошел, подчеркнуто распрямившись, демонстрируя всем своим видом, что он человек военный.

Жизнь для других

Пер. Г. Круглова

По вечерам Абд ар-Рахман-эфенди[7] любит спускаться в свой сад. Это уже вошло у него в привычку. Абд ар-Рахман-эфенди домосед и покидает дом только по какому-нибудь уж очень важному делу.

В один нежаркий сентябрьский день он по обыкновению вышел в сад, окинул его взглядом, прошелся по извилистой дорожке и, осмотрев кусты роз, вазоны с цветами, сел в кресло возле ограды из колючей проволоки, которая отделяла его дом от соседнего. Затем развернул вечернюю газету и погрузился в чтение.

В его походке, манере сидеть чувствовалась степенность: если бы кто-нибудь увидел его в этот момент, то ни на мгновение не усомнился бы, что перед ним хозяин дома, глава семейства. Он всегда отличался спокойствием и уравновешенностью, в глазах его светились ум и мужество. У него была большая голова и пышные усы. На вид ему можно дать лет сорок, хотя в действительности исполнилось только тридцать пять. Сидя в кресле, Абд ар-Рахман-эфенди так увлекся чтением, что невольно вздрогнул, когда его окликнул нежный голосок:

— Здравствуй, дядя.

Он сложил газету и обратил взор в сад соседей. Там стояла девушка. Ее ясные, темные глаза смотрели на него доверчиво и доброжелательно. И Абд ар-Рахману показалось, что в лицо ему повеял прохладой легкий ветерок, принесший запах жасмина.

— Здравствуй, Самара, — ответил он.

Девушка улыбнулась и принялась играть со своей маленькой собачкой. Самаре было шестнадцать лет. Ее красивое лицо и стройная фигурка давно лишили Абд ар-Рахмана покоя.

Показав на собачку, он спросил:

— Как она сегодня?

— Слава Аллаху, совсем выздоровела.

— По всей вероятности, — заметил он, улыбнувшись, — климат Александрии пришелся ей не по нраву?

— Наоборот. Ей там очень понравилось, и чувствовала она себя прекрасно.

Взглянув на Самару, на ее чуть тронутое загаром лицо, Абд ар-Рахман испытал такое чувство, будто его окунули в сумерки вечерней зари. Он мягко сказал:

— Самара, как ты загорела.

Девушка засмеялась.

Выражение лица Абд ар-Рахмана-эфенди смягчилось. Сосредоточенность уступила место нежности и мечтательности. Он то и дело украдкой бросал долгий счастливый взгляд на девушку, которая села на стул и занялась собачкой. Она играла с ней, ласково трепала по длинной белой шерсти. Забавный песик, радостно виляя хвостом, благодарно лизнул хозяйке руку и прыгнул ей на колени.

Шелковистые пряди волос Самары разметались, прикрыв шею и щеки. Абд ар-Рахман невольно залюбовался ею. И вдруг сердце его сжалось: Самара до сих пор относится к нему, как в далекие времена ее детства, и все еще называет его дядей! А ведь так она называла его, когда была совсем крошкой и играла в куклы! Раньше это радовало Абд ар-Рахмана, он видел в этом выражение дружеских чувств девочки и ее отца. Однако теперь такое обращение стесняло и даже обижало его.

Он снова взглянул на Самару и в который уже раз задал себе вопрос: почему бы ей не стать когда-нибудь его женой? Но он тут же тряхнул головой, словно стараясь отогнать от себя эту мысль. О, как ему все же хотелось, чтобы это сбылось! И он опять вернулся к этой мысли: да, почему ей и в самом деле нельзя стать его женой? Возраст! Ему тридцать пять, а ей шестнадцать. Разница в двадцать лет. Наверное, поэтому-то он в ее глазах все еще оставался дядей.

А разумно ли поступит «дядя», женившись на ней? Многие считают, что возраст не препятствие, и не обращают на это внимания. Но за счастье приходится расплачиваться, и не будет ли цена в данном случае слишком высокой? Ведь он всего-навсего мелкий чиновник министерства внутренних дел с окладом в пятнадцать фунтов. У него нет ни сбережений, ни высокого положения, как же он сможет завоевать ее сердце? Но он любит эту девушку, и ему трудно справиться со своим чувством, да это, пожалуй, и невозможно. Самара росла у него на глазах в течение всех шестнадцати лет! Эта девушка — единственный человек, которого ниспослала ему судьба в его тяжелом одиночестве. Любовь пришла к нему незаметно и захватила все его существо. О, она как навеваемая нежным дуновением ветерка дремота, что смежает веки человека, сидящего на берегу Нила.

Он видел, как протекало ее счастливое, беззаботное детство, и это скрашивало его одиночество. Но стоило ему влюбиться, и он стал робким, лишился былого спокойствия. Теперь его мучило все, даже случайные встречи и беседы с ней: ведь видел же он, что она обращается с ним слишком по-детски. Он смотрел на нее взглядом, полным любви, а Самара не чувствовала этого и продолжала называть его «мой дорогой дядя». А что она ответит ему, если он попросит ее руки? Каковы ее чувства? Она, наверное, будет удивлена! Что она скажет отцу? И как объяснит все это себе? И сможет ли он после этого видеть ее, как видит сейчас? Наверно, он потеряет ее навсегда…

Пожалуй, он найдет в себе достаточно смелости, чтобы начать разговор с ее отцом — своим другом. Но что ответит тот? Да, как же это трудно! Закрыв глаза, он попытался представить весь разговор: «Мой дорогой друг, я пришел поговорить по очень важному делу. Ты никогда бы и не подумал, что я могу обратиться к тебе с этим. Я не уверен, что ты согласишься… Возможно, я даже не имею права говорить об этом. Однако я не хочу отказываться от этого разговора только из-за того, что не уверен в удачном исходе…»

Он не успел закончить свой воображаемый разговор — нежный голос вернул его к действительности.

— Ты спишь?

Что-то похожее на страх пронзило его, тревожно забилось сердце.

— Нет, — ответил он.

— Извини. Я видела, что ты сидишь с закрытыми глазами.

— Я думал.

— О чем?

Он смущенно посмотрел ей в лицо: что ответить? Рассказать ей все? Нет, это было бы преждевременно и неосмотрительно. Лучше промолчать.

Смущение перед этой девушкой обожгло его, как удар кнута. Минуту он сидел не шевелясь. Затем попытался взглянуть ей в глаза и с удивлением заметил, что Самара переменилась в лице, на щеках ее появился румянец, губы задрожали, она с испугом смотрела мимо него — и вдруг побежала к дому. Абд ар-Рахман обернулся и увидел своего брата Анвара, который, улыбаясь, приближался к нему. Сердце Абд ар-Рахмана учащенно забилось в предчувствии надвигающегося несчастья. Пересилив себя, он приветливо спросил:

— Как дела, доктор?

Юноша засмеялся:

— Какой ты счастливый, брат!

Абд ар-Рахман сразу догадался, что он имел в виду, сказав это, но сделал вид, будто не понял, и переспросил:

— Счастливый?

— Конечно. Тот, кто разговаривает с Самарой, должен чувствовать себя счастливым.

Абд ар-Рахман подумал: «Мой брат или отъявленный негодяй, или глупец и сам не понимает, что говорит. В действительности счастлив не тот, кто говорит с Самарой, а тот, при виде кого она краснеет и смущенно убегает, как это только что случилось. Этот юноша действительно счастливец. Неужели он этого не понимает? А может быть, смеется надо мной?» Абд ар-Рахман не хотел, чтобы брат заметил охватившее его волнение, и, желая переменить тему разговора, спросил:

— Как ты провел вчера вечер?

Анвар сел с ним рядом.

— В Каср аль-Айни[8] вчера произошло много волнующих событий, и я провел там большую часть вечера.

Абд ар-Рахман молча смотрел на брата и думал совсем о другом. Он любил Анвара, заботился о нем, как раньше заботился о других братьях. Но иногда у него на душе становилось тревожно. Временами он его даже ненавидел, особенно когда тот говорил о Самаре. Одно упоминание ее имени мучило и терзало Абд ар-Рахмана. Правда, достаточно ему было увидеть ее, как неприязнь к брату проходила. Он искренне любил Анвара, и его будущее, в которое Абд ар-Рахман вложил много забот и труда, рисовалось ему прекрасным. Но разве младший брат может понять, что происходит в душе старшего? Конечно, нет. Он даже представить себе не мог, что кто-то другой любит эту красивую девушку. Юноша целиком был занят самим собой.

— Я пришел к тебе посоветоваться по важному делу, — сказал Анвар.

Абд ар-Рахман ничем не выдал своих чувств и спокойно предложил:

— Садись.

— Сначала выслушай меня, — заговорил Анвар, продолжая стоять. — Я сейчас на распутье. Через месяц кончается моя врачебная практика в больнице. Мой преподаватель, доктор Браун, рекомендует меня на медицинский факультет.

Абд ар-Рахман сразу почувствовал облегчение и радостно воскликнул:

— Поздравляю! Поздравляю! Без сомнения, ты достоин этого.

Анвар стоял в нерешительности, ему, видимо, хотелось добавить еще что-то к тому, что он уже сказал. Наконец он смущенно произнес глухим голосом:

— Но… значит… Я хочу сказать… Если бы я уехал, то не один.

— Ничего не понимаю! — удивился Абд ар-Рахман, хотя понял многое или по крайней мере понял то, отчего в сердце его закралась тревога.

Анвар справился с волнением и продолжал:

— Я уеду с женой, если этого пожелает Аллах.

— Почему же так внезапно? Ведь раньше и разговора об этом не было. Правда?

— Не было.

— Так что же случилось?

— Я не хотел говорить об этом, пока не решилось дело с моим отъездом.

Абд ар-Рахман молчал. Наконец, поборов охватившее его волнение, он спросил:

— Ты уже сделал выбор? Кто же она?

— Самара, — кивнув в сторону дома соседей, произнес Анвар.

Абд ар-Рахман молча встретил это сообщение.

— Как твое мнение? — нетерпеливо спросил Анвар. — Она тебе не нравится?

— Выбор хорош, выбор хорош, — поспешно ответил Абд ар-Рахман.

— Благодарю тебя, брат. Прошу, помоги мне, пойдем завтра к ее отцу, надеюсь, он нам не откажет.

— Хорошо. Но почему ты так спешишь?

— Я не спешу, однако в моем распоряжении всего несколько месяцев. За это время я должен жениться и подготовиться к поездке в Англию, — и добавил, улыбнувшись: — Видишь ли, я собираюсь провести свой медовый месяц за границей, как все знатные люди.

Анвар попрощался и ушел.

Абд ар-Рахман провожал его взглядом, пока тот не скрылся за дверью. Он сидел и смотрел вдаль невидящими глазами. Сгустились сумерки, и все затихло. Наконец он встал, несколько раз обошел маленький садик и опять сел в кресло. Абд ар-Рахман вспомнил прошлое, перенесся на двадцать лет назад, к тому времени, когда будущее рисовалось ему таким прекрасным и таким непохожим на жестокую действительность, а сам он был веселым, жизнерадостным юношей, многого ожидавшим от жизни. Абд ар-Рахман был старшим в семье, и родители нарадоваться не могли на своего сына. В школе он выделялся среди своих сверстников, считался способным и прилежным учеником, ему прочили прекрасное будущее. Он ждал только случая, чтобы блеснуть своим талантом. Несомненно, этот случай представился бы, но, увы, он так и не дождался его: умер отец.

Отец умер, оставив несчастную вдову с четырьмя детьми, старшим из которых и был еще совсем юный Абд ар-Рахман. Семья должна была жить на четыре фунта пенсии! Так Абд ар-Рахману впервые пришлось столкнуться с жестокой действительностью. Все его мечты и надежды рассыпались в прах. Если раньше о семье заботился отец, то теперь кормильцем стал Абд ар-Рахман. Другого выхода для него не оставалось, но он тогда не сразу понял, что и всем его надеждам пришел конец.

Потянулись трудные, полные горечи дни, наполнявшие душу скорбью и отчаянием. Но он терпел. Ведь на его плечах лежала забота о братьях. Он думал не только о себе. Посвятив свою жизнь братьям и матери, он легче переносил свое отчаяние. Он обрел новое счастье — счастье трудиться во имя счастья других.

Он даже мысли не допускал о женитьбе, и все это ради близких. Он решил ждать, но братья оказались менее терпеливыми. Один из них окончил полицейскую школу, стал офицером и сразу женился. Его примеру последовал другой брат, едва получив диплом инженера, а Абд ар-Рахман так и остался холостяком.

А когда наконец ему понравилась девушка, которая могла бы озарить счастьем его жизнь…

Тут его размышления прервал голос матери.

— Абду, почему ты сидишь в темноте?

Абд ар-Рахман и не заметил, что уже совсем стемнело. Он тяжело поднялся и побрел к дому.

— Анвар говорил с тобой? — спросила мать.

— Да.

— Как ты находишь его выбор?

— Выбор хорош. Завтра я встречусь с нашим соседом и попрошу руки его дочери для Анвара.

— Вот уже все мои птенцы разлетелись из родного дома. Все. кроме тебя, — сказала она грустно.

Он промолчал.

Кто знает, может быть, обрушившееся на него несчастье еще не самое страшное. Да к тому же оно и не первое. Жизнь научила его одному — терпению, и он понял, что можно быть счастливым, посвятив свою жизнь другим.

Из сборника «Мир Аллаха» (1962)

Убийца

Пер. О. Фроловой

Что же делать?! С тех пор как его выпустили из тюрьмы, он нищенствовал: пиастр оттуда, пиастр отсюда, ни работы, ни надежды. В тюрьме сидел уже не первый раз и, кажется, не последний. Теперь он вычеркнут из жизни. Все, на кого он надеялся, отвернулись от него. К кому бы ни обращался, никто не давал работы. Даже торговцы гашишем не хотели ему доверять. Дни шли, а он опускался все ниже и ниже. Падая от усталости, бродил из одной кофейни в другую, надеясь возобновить старые знакомства, но напрасно — он был забыт везде: с ним никто не разговаривал, никто к нему не подходил. Лишь недовольные взгляды сверлили его.

Иногда сердце какого-нибудь молодого официанта смягчалось, и он тайком приносил ему несколько крошек гашиша. Тогда бедняга погружался в сладкие сновидения: ему грезились горы еды, реки вина, красивые женщины, перед его глазами проносились картины забытых волшебных сказок, которые он слушал в маленьких кафе под звуки ребаба[9] когда-то давным-давно, почти четверть века назад, а может быть, и больше.

Грязный и обросший, одетый лишь в рваную галабею, он ютился вместе с матерью в маленькой вонючей каморке в Хусейнии — одном из самых старых кварталов Каира. Его мать, слепая парализованная старуха, жившая милостыней, казалось, забыла о существовании сына. Да и сам он, возвращаясь поздно вечером домой, не обращал на нее внимания.

«Что делать? — без конца спрашивал он себя. — Куда пойти?» Прошлая его жизнь была бурной: он работал носильщиком, потом разносчиком гашиша, потом стал воровать. А сколько он дрался! Он и в тюрьму-то первый раз попал за драку. Сейчас ему сорок лет, но мускулы еще сильны, он мог бы своротить воз, а ему приходится побираться ради куска хлеба.

Третий раз он выходит из тюрьмы, но никогда раньше жизнь не обходилась с ним так жестоко, как теперь. И тайный голос в его отчаявшейся душе временами советовал ему вернуться в тюрьму и там доживать остаток дней. Пока он первый раз сидел в тюрьме, в благотворительной больнице умер его сын. Когда его посадили во второй раз, от него ушла жена, и теперь он не знал, где она и с кем. Да и можно ли осуждать ее за это? Мало найдется женщин, способных хранить верность человеку, который почти постоянно в тюрьме.

Где же то чудо, которое снова сделает из него человека? Неужели мир больше не нуждается в сильных мускулах? Неужели все кончено для него?!

Однажды, когда он бесцельно брел по улице, кто-то громко окликнул его:

— Эй, Байюми!

Вздрогнув, словно от удара кнута, он обернулся. Ну наконец-то он кому-то нужен. Широко и радостно улыбаясь, Байюми бросился к позвавшему его и стал целовать ему руку:

— Здравствуйте, здравствуйте, ваша милость, здравствуйте, хозяин, привет нашему господину Али Рукну Сейиду…

Тот грубо отдернул руку и проговорил:

— Оставь-ка свою болтовню! Лучше скажи, не соскучился ли ты по тюрьме?

— Если бы не такие, как вы, — льстиво ответил Байюми, — то и вправду соскучишься…

— Опять болтаешь!

Господин Али направился к своему экипажу и сделал знак рукой, приказывая Байюми сесть рядом. Тот не поверил своим глазам, но, быстро сообразив, что его ожидает что-то важное, повиновался. Хозяин тронул повод, и лошадь рысцой побежала по пыльной мостовой. Али Рукн хмуро оглянулся по сторонам, потом вдруг спросил:

— Ты бы мог убить хаджи[10] Абд ас-Самада аль-Хаббани?

Лицо Байюми вытянулось от удивления.

— Убить? — пробормотал он.

— Да, — подтвердил Али Рукн небрежно, как бы не придавая значения своим словам.

— Я еще никогда никого не убивал.

— Ну тогда прощай, — холодно произнес Али Рукн и натянул повод.

Но Байюми не тронулся с места.

— Платить будете вы, хозяин? — спросил он, и лицо его помрачнело.

— Я или сам господин Махмуд, какое тебе дело? — усмехнулся Али Рукн, ослабляя повод. — Господин Махмуд — большой человек! Он — хозяин фабрики и самый крупный торговец гашишем. Ему угодно, чтобы никто ни в чем не мог заподозрить ни его самого, ни его людей. Умный человек умеет дела делать.

— Я — слуга господина Махмуда и ваш слуга…

— Ладно, довольно болтать. Ты согласен убить Абд ас-Самада?

— Считайте, что он уже в раю, — невесело засмеялся Байюми.

— Да провалиться ему в ад и тебе вместе с ним!..

Байюми воспринял это пожелание как дружескую шутку и снова засмеялся, а господин Али продолжал:

— Ты, наверно, не видел денег с тех пор, как вышел из тюрьмы?

— Да и прежде тоже.

— Пятьдесят гиней[11].

— Только пятьдесят?

— Последняя цена.

— Это за убийство?!

— Ты что, думаешь, я буду торговаться с тобой? — раздраженно проговорил Али Рукн.

— Но ведь я так нуждаюсь в деньгах, у меня на руках старуха мать.

— Мать! — повторил Али Рукн и захохотал, потом вынул из кармана ассигнацию в пять гиней и протянул Байюми.

— На вот задаток.

— Нет, клянусь вашей честью, господин, этого мало, — воскликнул Байюми, пожирая глазами деньги.

— Ну хорошо, пусть задаток будет десять гиней, — уступил Али Рукн и, зло сощурив глаза, добавил: — Ты что, не веришь нам, дурак?

— Нет, что вы, господин. Но, может быть, это все, что мне осталось получить в жизни…

— Когда ты его прикончишь?

Байюми задумался.

— Дайте мне неделю сроку… Через неделю в субботу.

— Это не годится.

— Но, господин, мне нужно все как следует подготовить, чтобы не возбудить подозрения, выработать план. Да хочется и пожить хоть неделю в довольстве. Ведь, может быть, это последняя неделя…

Вытащив вторую бумажку в пять гиней, Али Рукн протянул их обе Байюми.

— А знаешь, что тебя ждет, если ты затянешь с этим делом? — спросил он.

— Неужели не знаю, да накажет меня Аллах, — засмеялся Байюми, складывая деньги.

— Что бы ни случилось, не подходи ни к кому из нас, — предупредил Али Рукн и натянул поводья.

Байюми спрыгнул на землю и посмотрел вслед отъезжающей коляске, тщетно ожидая, что Али Рукн обернется и помашет ему рукой.

Байюми сжал деньги, и все закружилось перед его глазами. Никогда он не имел такой суммы… Но и убивать ему тоже никогда не приходилось. Он и дрался, и крал, но не убивал. Он любит жизнь, даже если она и кажется иногда более ненавистной, чем смерть. Однако что пользы думать об этом, он убьет, хотя и не убивал прежде. Да, нужно быть в высшей степени осторожным. Каждый шаг следует рассчитать. Что бы там завтра ни случилось, это принесет ему еще сорок гиней. О таких деньгах он никогда и не мечтал. Да и хозяин Махмуд, наверное, поможет ему открыть какую-нибудь торговлю. Тогда сбудутся все его мечты.

Сначала он пошел в кофейню, которую обычно посещал, и объявил, что уходит подзаработать в другой город.

— Иди, иди с миром! — в один голос закричали все присутствующие, радуясь, что наконец отделаются от него.

Выходя, Байюми подумал: «Кого следовало бы прикончить, так это вас всех». Потом он отправился в рыночную баню. Вошел туда грязным и черным, как сажа, а вышел, снова чувствуя себя человеком. На базаре он купил нижнее белье, новую галабею и сапоги: ботинок на свои огромные ноги он не нашел. Затем он отправился в ресторан и ел столько, что официант удивился. «Эх, если бы всегда так можно было жить, никого не убивая», — думал Байюми.

Хаджи Абд ас-Самада аль-Хаббани он видел всего несколько раз, да и то лишь мельком. Теперь ему предстояло разузнать о нем подробнее. Байюми направился к большому старому дому на Дарб аль-Гамамиз, где жил Абд ас-Самад, и стал изучать его расположение, потом подошел к конторе хаджи в Мабъяде[12] и несколько раз обошел ее. Ему удалось как следует рассмотреть этого человека вблизи, и он хорошо запомнил его внешность, особенно полное, живое лицо и красивую, добротную одежду. Как-то раз взгляды их встретились, и с быстротой молнии Байюми отвел глаза.

«Почему Махмуд так ненавидит хаджи Абд ас-Самада?» — часто спрашивал себя Байюми. И разве он, Байюми, не имеет права знать, почему этот человек заслуживает смерти? Но если бы он осмелился спросить об этом, то вместо ответа получил бы пощечину или пинок. Вот банда — делает с людьми что захочет. Куда бы он ни зашел, везде встречал кого-нибудь из шайки Махмуда.

Вечером Байюми выпил коньяку и отправился в цирк, а потом ночевал в хорошей гостинице. И снова ему думалось о том, как было бы чудесно всегда так жить, никого ради этого не убивая! Он бы снова женился, у него бы появились дети, мальчики и девочки… Торговал бы и получал прибыль… А что ждет его завтра? Да и что он видел раньше? Еще ребенком его, полуголого, оставили бегать по грязным переулкам, потом, пристав к шайке воров и хулиганов, он участвовал в налетах и драках или вечерами ради куска хлеба рыскал по кофейням, стараясь тайком распродать кусочки гашиша… Что видел он, что ждало его?!

Наступила условленная суббота. Байюми проснулся рано, чтобы встретить самый трудный день своей жизни. В один карман он положил кусок холодного мяса, в другой — бутылку коньяка, на груди спрятал острый нож. Сегодня Махмуд и его люди не отлучатся из своих контор и лавок, постараются быть у всех на виду и отвести от себя подозрения. Ему хорошо известны подобные уловки. От этих подлых бандитов он получит сорок гиней или… предательский удар в спину.

Байюми спрятался за деревом в нескольких метрах от дома хаджи Абд ас-Самада и стал выслеживать свою жертву. Дверь отворилась, и из дома вышли два мальчика и девочка со школьными сумками. Все трое были похожи друг на друга, но в глаза бросалось сходство старшего мальчика с самим Абд ас-Самадом. Тут Байюми вспомнил своего сына, вспомнил, как он горевал, когда тот умер.

Во двор вышел сам Абд ас-Самад и остановился, опираясь на трость и покручивая усы. Он разговаривал с кем-то, кто шел за ним и кого Байюми не мог видеть. Абд ас-Самад помахал своему собеседнику рукой и неторопливой походкой отправился на улицу. На его полном лице светилась довольная улыбка. Этот человек выглядел веселым и, как показалось Байюми, добрым! Но где доказательства, что и он не таков, как другие? Все они приятно улыбаются, когда разговаривают с родными. Начальник тюрьмы, например. О Аллах! Можно ли забыть этого изверга! Но однажды Байюми видел, как тот играл с сыном, и они оба так весело смеялись, что и начальник тюрьмы показался ему человеком…

Держась поодаль, Байюми последовал за Абд ас-Самадом, дрожа от волнения и желая только одного: чтобы скорее все кончилось. Абд ас-Самад шел удивительно спокойно. Разве он мог знать, что никогда больше не увидит своей семьи, своих детей, что это — последний день его жизни, что человек, который следует за ним и о существовании которого он не подозревает, один может предсказать его судьбу, что этот человек за пятьдесят гиней согласился быть ее орудием. Интересно, во сколько раз у Абд ас-Самада больше денег, чем та сумма, за которую его продали?!

«Однако куда же идет этот человек? — подумал Байюми, оглядываясь по сторонам. — Ведь эта улица ведет не к Мабъяде, где находится его контора. Вот он подошел к какому-то дому, из окон которого вырываются крики и причитания по покойнику. Значит, Абд ас-Самад пришел на похороны. Ну и денек!»

Остановившись неподалеку, Байюми стал наблюдать за происходящим. Рука его непроизвольно потянулась к холодному мясу, спрятанному в кармане. Оторвав кусок, он начал жевать. Ему захотелось выпить глоток коньяку, но он пересилил себя: нужно подождать, когда это действительно будет необходимо.

Около одиннадцати часов вопли и плач в доме усилились, возвещая, что наступили последние минуты прощания. Покойника вынесли на улицу, и похоронная процессия тронулась. Хаджи Абд ас-Самад шел в первом ряду, вытирая слезы большим платком.

Рыдания женщин, скорбные лица мужчин. Печальное зрелище подействовало на Байюми угнетающе. Только по дороге на кладбище ему стало немного легче, и он снова принялся следить за своей жертвой. Абд ас-Самад все вытирал глаза платком. Почему же они так хотят его убить?

Вот если бы это Абд ас-Самад умер, и не нужно было бы никого убивать! Да, но тогда пропадут его сорок гиней, и задаток тоже, пожалуй, потребуют с него!..

Едва вдали показались ворота кладбища, Байюми остановился; ему не хотелось присутствовать при погребении. Странные мысли теснились в его голове, пока он поджидал Абд ас-Самада. Вот хорошо бы работать могильщиком. Это, наверно, прибыльная профессия. Здесь его никто не станет расспрашивать о прошлом. А заработок можно было бы легко увеличить, приторговывая гашишем. Торговля бойко пошла бы среди могил… Байюми предпочитал думать о чем угодно, только не о том, что ему предстояло совершить.

Появился хаджи Абд ас-Самад. Теперь он направлялся в свою контору в Мабъяде. Когда он скрылся за дверью, Байюми сел в маленьком кафе напротив, попросил чаю, съел несколько кусочков мяса и закурил кальян, наблюдая за конторой. Вот дверь отворилась, из нее кто-то вышел. Байюми не поверил своим глазам — это был господин Махмуд, тот самый, за деньги которого будет убит Абд ас-Самад. А вот и сам хаджи провожает своего гостя до двери, и они оба смеются. Махмуд садится в свою коляску и уезжает. Значит, он по-прежнему делает вид, что он друг Абд ас-Самада. Какой бездушный и подлый лицемер! Да, в его жестокости можно не сомневаться. А ведь он сейчас думает, наверное, о нем, о бедняге Байюми, и желает ему удачи!.. За какое опасное дело ты взялся, Байюми! И сегодня все должно свершиться. А что будет завтра? Если его постигнет неудача, он окажется мишенью злобы и мести, и земля станет тесной для него. Да, отступать нельзя, это ясно, он убьет человека, которого не знает и к которому не испытывает никакой вражды, убьет, потому что этого требуют другие.

В четыре часа, как всегда перед концом работы, в конторе стало оживленнее. Во двор вкатили ручные тележки, стали расходиться служащие, окна закрылись и из дверей вышли хаджи Абд ас-Самад и еще четыре человека. Байюми приготовился встать. Но тут увидел, что вся группа направляется в его сторону. Они вошли в кафе и сели недалеко от него.

— Это мысль. Я отдохну здесь немного, перед тем как снова идти к семье покойного, — сказал хаджи.

Принесли поднос. Все стали пить чай и кофе.

— Да помилует тебя Аллах, господин Абду, — вздохнул хаджи Абд ас-Самад, — Кто бы мог подумать, что мы будем хоронить тебя сегодня!

— Вчера еще он сидел здесь с нами, — добавил один из присутствующих.

— Да, мы сюда каждый день заходили.

Байюми сочувственно посмотрел на него и увидел, что тот искренне опечален. Ну, ничего, у него крепкое здоровье. С такой толстой шеей и таким большим животом он способен перенести любые печали… И убить его будет нетрудно. Все должно кончиться сегодня вечером, когда он станет возвращаться домой…

— Я должен ехать завтра в Верхний Египет? — спросил один из служащих.

— Да, — ответил хаджи, — это золотая сделка, мы не могли и мечтать о такой удаче.

— Сколько я могу заплатить?

— Вообще-то как условились, но ты можешь увеличить до ста. Соглашение ведь с гарантией.

При этом он улыбнулся такой светлой улыбкой, что, казалось, забыл всю свою грусть.

— Я должен идти, чтобы не пропустить вечернюю молитву.

— До свидания, — ответили ему, — не забудьте о нашей встрече завтра в пять часов!

— В пять часов, да. Если опоздаю, не беспокойтесь, я обязательно приду.

Байюми чувствовал волнение всякий раз, когда хаджи уверенным тоном говорил о будущем или назначал свидание. И зачем нужно убивать этого человека? Он же его совсем не знает. Он только сейчас рассмотрел его. У него в сердце нет к нему ни ненависти, ни обиды. Хаджи не причинил ему никакого вреда. Зачем же убивать? Но если он этого не сделает, то его самого убьют… а может, жизнь еще улыбнется ему… Да и он уже обещал… Лучше не задумываться… Надо верить, что все обойдется хорошо. Кто станет его подозревать! Разве у него есть какие-нибудь причины убивать этого человека? Действительно, они умно сделали, что выбрали именно его для своего черного дела…

— В будущий рамадан[13], — продолжал хаджи Абд ас-Самад, — нам, возможно, еще больше повезет. Ну да пошлет вам Аллах удачу…

В будущий рамадан! Как мучительно слышать голос этого человека! Кажется, этот голос никогда не перестанет звучать в ушах Байюми!

— Извините, мне пора идти, — сказал хаджи, вставая, — до свидания.

Байюми вышел вслед за ним. Он спрятался в темном углу, подальше от фонарей, и стал жевать кусочки мяса и пить маленькими глотками коньяк. И стоило ему отпить, как сердце его готово было выскочить из груди, а кровь закипала. До него донесся голос чтеца Корана. Байюми был уверен, что Абд ас-Самад выйдет одним из последних, и продолжал есть и пить, погружаясь в водоворот безумия. Медленно, степенной походкой шел полицейский. Байюми задрожал: полицейский сразу все поймет, если увидит или услышит или даже только почувствует его запах, тот особый запах, который напоминает о тюремной камере, ведрах, подстилках, побоях и проклятиях… Полицейский прошел мимо, снова вернулся, постоял, опершись на ружье, потом взял его под мышку и удалился.

С семьей покойного осталось лишь несколько человек. Байюми вышел из засады. Все вокруг казалось ему красным.

Ощупывая нож под рубашкой, он направился к дому Абд ас-Самада. Вокруг было пусто и тихо: лавки закрыты, прохожие не встречались. Вот и знакомый дом в конце длинной, узкой и темной улицы. Байюми остановился. Отсюда хорошо видно всех, а его самого прячет темнота. Он еще раз потрогал нож на груди. Время шло томительно медленно.

Когда старые часы пробили час ночи, вдали показался Абд ас-Самад. Но он был не один. Сердце Байюми забилось. Если ему не удастся прикончить хаджи сейчас, то он больше никогда не решится на это, и смерть на каждом шагу будет подстерегать его самого. Абд ас-Самад и его спутник уже дошли до середины улицы. Горло Байюми сдавило отчаяние. Он уже готов был признать поражение и выйти из своего убежища, но вдруг они остановились, пожали друг другу руки, и тот, другой, свернул в боковой переулок. Дальше Абд ас-Самад пошел один. Мускулы Байюми вновь напряглись, взгляд неотступно следил за приближавшимся человеком. Хаджи шел медленно, держа в одной руке трость, а другой играя цепочкой часов. Его лицо выражало усталость и покой.

Вот он вошел в темный проулок перед домом, очертания фигуры исчезли, и он превратился в неясную тень, движущуюся во мраке. Теперь их разделяло несколько шагов. Байюми вытащил нож, крепко сжал его в руке и, бросившись на свою жертву, нанес смертельный удар. Человек негромко вскрикнул, его грузное тело качнулось, и он упал. Дрожа от ужаса, забыв свой нож в груди убитого, Байюми бросился бежать прочь. Он не замечал, что весь перепачкан кровью…

Миг радости

Пер. О. Фроловой

В тот день дядюшка Ибрахим пришел в управление, как обычно, рано утром. Привычными движениями он открыл одно за другим все окна и принялся подметать пол просторной комнаты. Голова его, на которой не было ни единого волоска, размеренно покачивалась, подбородок и щеки, покрытые седой щетиной, двигались, будто он что-то жевал. Дядюшка Ибрахим смахнул пыль со столов, аккуратно сложил папки. Затем окинул взглядом комнату, мысленно представил себе владельцев столов, и на лице его отразились все переживаемые им в этот момент чувства — радость, негодование, жалость, досада. Пробормотав: «Теперь надо бы принести завтрак», — он удалился. Рабочий день начался.

Первым пришел господин Ахмед, секретарь-архивариус, плечи которого согнулись под бременем пятидесяти лет, а на озабоченном лице застыла неизбывная тревога. Вслед за ним вошел господин Мустафа, секретарь, работавший на пишущей машинке; он постоянно улыбался и, казалось, пытался скрыть за улыбкой свои повседневные заботы. Затем прибыли Самир — темная личность, как о нем говорили в управлении, — и Гунди, чья откровенная беспечность свидетельствовала о его юном возрасте. Он кичился своим модным костюмом, золотым перстнем, золотыми часами и золотой булавкой в галстуке. За ним появился Хамам — худенький, изящный, затем — всегда подтянутый Лютфи. Последним пожаловал его превосходительство господин директор управления — устаз[14] Камиль с четками в руках.

Комната наполнилась гомоном и шелестом бумаг, но к работе еще никто не приступал. Директор, восседая за своим столом, был поглощен телефонным разговором. Газетные листы взвивались в воздух, как знамена.

— Этот год будет концом света, — объявил Лютфи, пробежав глазами последние известия.

— Что, исчезнет луна? — кинул реплику директор, продолжая любезничать по телефону.

— Мы еще жалуемся на своих жен и детей, — произнес Самир, — а вот что сегодня пишут газеты: сын убивает отца на глазах у матери!

— Какой смысл рассуждать о рецептах, — хрипло проговорил Ахмед, — лекарства-то все равно никакого не достанешь.

Гунди, услышав эти слова, тотчас же бросил взгляд на окно приемной врача в доме напротив — там должна была вот-вот появиться хорошенькая медсестра.

— Поверьте мне, — снова заговорил Лютфи, — конец света ближе, чем вы это себе представляете!

— Приготовьте папку три-один дробь сто тридцать, — сказал директор Хамаму, прикрыв рукой телефонную трубку, и возобновил прерванный разговор.

— Черт бы тебя побрал! — тихонько процедил сквозь зубы Хамам, не отрываясь от газеты.

Вернулся дядюшка Ибрахим с полным подносом еды — бутербродами с бобами, таамией[15], сыром и тахинной халвой. Все занялись едой, уткнувшись в свои газеты

Дядюшка Ибрахим стоял в дверях управления и как-то странно на всех глядел. Ахмед, не переставая жевать, крикнул ему:

— Принесите платежную ведомость, дядюшка Ибрахим!

И дядюшка Ибрахим ушел.

Прошел час. Уже появился галантерейщик, который всегда посещал управление в день зарплаты. Он прошелся между столиками, предлагая свои товары. Затем торговец скрылся, чтобы вернуться, как только служащие получат жалованье. Еще через час в комнату заглянул торговец маслом, желая получить свое с должников. Но Мустафа сказал ему многозначительно:

— Подождите возвращения дядюшки Ибрахима!

Торговец остановился в дверях, беспрерывно шевеля губами. Пишущая машинка застучала быстрее. Гунди украдкой продолжал следить за окном напротив. Самир подошел к столу директора и стал показывать ему какие-то бумаги. Директор спросил, где дядюшка Ибрахим, и Мустафа напомнил, что дядюшка Ибрахим еще не вернулся из кассы. Тогда Ахмед поднял от папок голову:

— Он задерживается? А что случилось?

Торговец маслом ушел; он решил обойти пока другие учреждения, а к ним зайти попозже. Ахмед выбежал из комнаты, посмотрел направо и налево. Коридор был пуст.

— Никого не видно, — сказал он, вернувшись в комнату. — Где он задержался? Старик совсем рехнулся!

Прошло более трех часов — дядюшка Ибрахим не появлялся. Всех охватило неясное беспокойство. Ахмед вновь встал и громко заявил, что пойдет в кассу поискать Ибрахима. Возвратился он с перекошенным от злости лицом.

— Он взял ведомость два часа назад! Куда мог деваться этот идиот?

— А свое жалованье он получил? — поинтересовался Лютфи.

— Конечно! — сердито буркнул Ахмед.

— Быть может, он зашел в магазин?

— Как?! Не отдав нам деньги?!

— Почему бы и нет? Он каждый день выкидывает что-нибудь новенькое…

Все негодовали, директор нахмурился.

— А вдруг его обокрали по дороге! — неудачно пошутил Мустафа.

В ответ послышались вялые смешки, более похожие на скрытые вздохи.

— Должно быть, с ним что-нибудь случилось! — произнес Лютфи.

— Вероятно, попал не в ту кассу! — зло заметил Ахмед.

Директор постучал по столу своей паркеровской ручкой, не столько призывая подчиненных к сдержанности, сколько пытаясь скрыть свое волнение.

— А что может случиться с нашими деньгами? — не унимался Гунди.

— Если их уведут?

Никто не рассмеялся.

— При несчастном случае… — уточнил Гунди.

— В давке-то того и гляди украсть могли.

— Чтоб тебе лопнуть, осел!

— Могут оставить в полицейском участке до выяснения истины…

Время тянулось томительно долго. Ахмед вновь отправился на поиски дядюшки Ибрахима, но вскоре вернулся с унылым лицом.

Директор размышлял. Может, и правда что случилось? Нет, нет. Сейчас этот безумный появится в дверях. И на него обрушится поток ругательств, а он будет стоять и бормотать в ответ всякую чепуху. А все же, если… Что тогда делать? У Лютфи — богатая жена, а Самир — известный взяточник, но есть ведь и другие. Ахмед, например. Что будет с ним?

Вернулся торговец маслом. Он и рта не успел раскрыть, как директор набросился на него:

— Подождите! День Страшного суда еще не настал. В конце концов, мы ведь в государственном учреждении, а не на базаре!

Торговец в замешательстве попятился назад. А в комнату, узнав о случившемся, один за другим стали входить служащие из соседнего управления, и, конечно, с расспросами. Кто-то из них пытался пошутить, но шутку встретили угрюмым молчанием. Волнение охватило всех, никто не мог работать.

— Нет, я чувствую, что дело серьезное! Мы пропали… — заохал Ахмед. — Попытаюсь что-нибудь узнать у швейцара из министерства, — и стремительно выбежал из комнаты.