Елена Иванова

А как бы было хорошо!

Глава 1

Ой, как бы это было хорошо, если бы он мне хотя бы улыбнулся, беззастенчиво ухмыльнувшись, мечтательно подумала про себя Дарья, нерешительно ступая на скользкий и мокрый порог своего загородного дома.

Да, загородного – это, конечно, громко сказано, поскольку и город теперь нагло придвинулся к их когда-то тихому поселку, и словосочетание «загородный дом» любого сбило бы с толку, скажи ты это с чувством, толком, расстановкой. Типа, такой загородный-загородный.

Но на дворец он явно не тянул.

Нет, дом у Дарьи (а, точнее, ее родителей) был, разумеется, добротный, крепкий, со вкусом замысленный. И жить в нем было хорошо и приятно.

Но все же это был обычный, ничем не примечательный дом, а не роскошный замок, как у некоторых ее коллег. Людей солидных и статусных.

Дарья работала в айти компании простым юристом. И в общем-то звезд с неба не хватала.

Не считала себя лучше других, не претендовала на крутые заказы в обход таких же, как она коллег-юристов, и не заморачивалась по поводу своей внешности. Потому что писаной красавицей себя не считала.

И все бы оно так и было, если бы не одно «но».

Вопреки всякой логике и здравому смыслу Дарья почему-то думала, что знает буквально все.

Ну то есть совсем все. А если чего и не знает, то это хранится у нее где-то в глубинах подсознания и в любой момент (когда надо, просто так-то зачем?) она это достанет и опять же – будет спокойна и уверенна в том, что знает все-все.

Вот эта ее уверенность и играла с ней время от времени злую шутку. Потому что разом перечеркивала все ее разумные представления, и в одночасье она становилась в собственных глазах лучше всех, и претендовала на самые высокооплачиваемые заказы, и выглядела по научению непонятно кем измененного сознания как сногсшибательная супермодель.

И это не все. Удивительно то, что никакого противоречия в этом она не видела.

Вот, взять хотя бы Петра Олеговича, о котором она только что так благосклонно размечталась.

Петр Олегович являлся генеральным директором всей этой немыслимой компьютерной компании-махины, где она так упорно трудилась. И о каких бы то ни было преференциях в плане персональной деятельности или личного общения действительно оставалось только мечтать.

Поскольку по мнению Дарьи это был крайне серьезный мужчина. Да еще какого ранга!

На вид ему было лет эдак тридцать пять (сколько в точности она почему-то никогда не интересовалась), спортивного телосложения, приятной внешности. И с очень серьезным лицом.

Босс как ни как, а как вы хотели?

Дарья даже здороваться с ним боялась. Оторопь брала. Откуда ей было знать, положено ей это по статусу или нет. Может, он еще и рассердится на нее за такие вольности, не ровен час.

Брррр! Только этого не хватало! В такие моменты Даша инстинктивно морщилась и проводила ладошкой по лбу, как бы отгоняя от себя дурные мысли. И иногда оно срабатывало, переключая вред на благо.

А благо заключалось в том, что директорский департамент находился на другом этаже и сталкивались лицом к лицу они крайне редко, хотелось ей этого или нет.

Вот только сблизиться с ним в каком-то непонятном ей смысле ей определенно хотелось.

Может, по работе, чтобы он ее хотя бы за человека стал признавать. Может, как-то еще, она не задумывалась. Только мысль эта возникала в ее голове периодически. Это несмотря на то что по здравом рассуждении, никаких планов на него она не имела.

Поговаривали, что Петр Олегович встречается с Ларисой Аркадьевной, своим замом.

И всякий раз, когда до Даши доносились такие высказывания, она молча отстранялась от заговорщиков, поджимала губы и направлялась на свое рабочее место бездумно перекладывать бумаги с одного места на другое, тем самым явно демонстрируя безупречную деловую активность.

Бездумно блуждали бумаги по столу, но не идеи, коих в Дашиной голове становилось бесчисленное множество.

И главная из них заключалась в том, что ничем она, эта самая Лариса Аркадьевна, не лучше.

И возрастом она не вышла (на целых два года старше ее, Дарьи), и грамотностью не обижена (говорит «с друг с другом», как какая-нибудь тетя Мотя), и ума она никакая не палата (это Даша так интуитивно чувствует, хотя, впрочем, оно и так видно).

Да, живет эта Лариса Аркадьевна не в таком доме, как она, Дарья. Так это и любой дурак может, с отцом-то, миллиардером!

А Даша, между прочим, в родительском доме тоже уже не живет. Так, заходит иногда. В гости.

В свои без малого двадцать девять лет она изловчилась и купила себе квартиру недалеко от работы. Пусть небольшую, зато свою.

Посмотрела бы она как эта Лариса-крыса в выходные дни подрабатывала бы фотографом, чтобы денег на квартиру накопить. А сначала бы фотоаппарат крутой купила. Да клиентов надыбала. И кучу чего еще. Вот тогда бы они посчитались. А так…

В общем, вывод напрашивался сам собой: Лариса Аркадьевна вообще не вариант и не понятно зачем это он, Петр Олегович, вроде бы умный человек, с ней встречается. Она, Дарья не понимает.

– Даша, ты? – раздалось откуда-то из глубины дома, и Даша сначала и не расчухала, что зашла внутрь.

– Конечно я, мама, – рассмеявшись на самое себя, ответила она.

И уже без ухмылки рассудила: «До маразма вроде еще далеко, а он, тем не менее, близко».

Мама вышла ей навстречу с обсыпанными мукой руками и с ходу проговорила:

– Ну вот, твои любимые ватрушки наготове. Ты надолго?

– Да как пойдет, – опять рассмеялась Дарья. – Я с Саньком договорилась встретиться. А ты сама знаешь, какой он пунктуальный.

– Знаю, знаю, – подтвердила мама. – А еще лучше я знаю, что Санек твой ватрушки мои еще больше тебя любит.

Сказала и улыбнулась, как будто предвкушая картину совместного поедания своих кулинарных шедевров.

– Скоро папа придет, я его за хлебом послала, – переключившись на волнующую ее тему, вкрадчиво сказала она. – Так ты уж будь с ним помягче.

– Ну, не выдумывай, мам, – отмахнулась от нее Даша. – Ты же знаешь, мы с папой никогда не ссоримся. Так только, ветры ворошим.

– Ой, не понимаю я твоих оборотов, – суетно сказала мама и подхватилась обратно. – Все, я на кухню. А то, и правда, одна только куча ворохов от моей стряпни и останется.

Даше всегда нравилось, как мама относилась к ее неологизмам. Без издевки и, скорее, с пониманием. Она и в детстве всегда со всей серьезностью воспринимала Дашины выкрутасы. Будто догадывалась, что в конечном итоге это принесет желаемый результат. В виде уважения и взаимопонимания. Так и случилось. Даша очень уважала своих родителей.

Она часто задумывалась, как это так получается, что ее мама, всю жизнь проработавшая врачом в одной и той же больнице, так хорошо разбиралась в далекой от нее психологии. Знала, когда похвалить, когда дать надежду, а когда и поругать.

«Это я, наверное, благодаря маме такая умная», – с подколом подумала Даша. Ей вообще нравилось прикалываться по поводу и без. И над собой, и над окружающими. Весело же! А без чувства юмора ей все казалось пресным.

Не все, правда, этот ее юмор понимали. Но это уже были их проблемы.

Одним из них, как это ни прискорбно, и был ее папа.

Отца Даши звали Валерием Ивановичем. Он также, как и мама, всю жизнь проработал на одном месте. В милиции. Теперь-то она полиция, но он вышел на пенсию еще до переименования. В звании подполковника.

Это из-за него она поступила на юридический и все пять лет учебы старалась его не подвести.

Но вот когда пришло время решать, куда пойти работать, струсила. И в полицию не пошла.

Так она и оказалась, не без протекции все того же папы, в престижной и статусной компьютерной компании.

Там в отделе безопасности работал давний приятель отца (он и сейчас там работает), Суриков Геннадий Петрович. Вот с его помощью Дарью и взяли на работу.

А что касается перепалок, о которых так беспокоится мама, то Даша и правда не считает их за что-то серьезное. Папу она любит и не стремится с ним поссориться. Ну а если иногда и случаются недоразумения, так недоразумения они и есть.

– Дашутка, ты? – вдруг громогласно раздалось где-то у нее за спиной. И можно было не сомневаться, кто это.

Отец имел громкий низкий голос и никогда себя не ограничивал. Так и говорил, как природа одарила. Впрочем, никто никогда этому особо и не возмущался, потому что восклицания его были приятны на слух и где-то даже вызывали ассоциации, что все, мол, спокойно, под защитой и под мощным мужским контролем.

– Я, папочка, – уже без счета в который раз засмеялась Даша. – Вы меня с мамой сегодня никак за свою не признаете.

– Да? И почему это? – отозвался отец.

– А все уточняете: я – не я.

– А-а, – протянул папа. – Там к тебе Санек чешет. Часа через два придет.

– Хм, – пуще того рассмеялась Дарья. – Ну и кто из нас после этого больший приколист?

– Я конечно. А что, кто-то сомневается?

– Точно не я, – ответила Даша и оглянулась на дверь. Там, несмотря на пессимистические прогнозы, возник с характерной для себя физиономией – всегда как бы удивленной и как бы вопросительной – друг ее детства Санек. Который сам себя идентифицировал в данном случае как счастливого созерцателя ее взросления. И этим было все сказано.

Ведь они выросли вместе. Здесь, в этом самом поселке, и все друг про друга знали. Все равно как брат с сестрой, а то и еще круче. Родственники-то они тоже разные бывают.

– Привет, – Санек, как всегда запнувшись, шагнул через порог, и только это и успел сказать.

Потому что из кухни вдруг стремглав прибежала Анна Степановна с таким растерянным от недоумения и страха лицом, что он разом заткнулся и встал столбом недвижимо.

– Там… Там… – сотрясаясь всем телом, испуганно все повторяла и повторяла она. Потом снова потрясывалась и снова повторяла.

– Да что там, мама? – застыв в ожидании и чувствуя, как по спине пробегает холодок, взволновалась Дарья.

Папа с Саньком тоже машинально столпились вокруг Даши и как один уставились на Анну Степановну.

Анна Степановна еще какое-то время помешкала, громко дыша и переступая с ноги на ногу, а потом собралась с духом и наконец сообщила:

– Только что передали по телевизору, что твоего начальника, Даша, – она помолчала и с трудом закончила, – …убили.

Даша сей момент без чувств упала в объятия Санька, папа ошалело выпучил глаза, а Анна Степановна, в конец обессилив от напряжения, неровными шагами дошла до кресла и, опустившись в него, закрыла лицо руками…

Нагиб Махфуз

Глава 2

Шахразада. Рассказы

– Ну вот. Теперь тебя точно обвинят, – шоркая вазу тряпкой на десятый раз, встревоженно причитала Нонна, изо всех сил стараясь выглядеть уверенной.

Нагиб Махфуз-новеллист

– Нонна, не истери, – с некоторым раздражением ответил ей Павел и уточнил, – ты же знаешь, я ни в чем не виноват и оснований для паники никаких нет.

– Я-то знаю, – говоря с упором на каждое слово, согласилась Нонна. – Но и коллеги наши тоже знают, какой куш сорвал для своей конторы Клеонов, выиграв тендер на госфинансирование.

– Ну и что? Ну и оторвал. Я-то здесь причем?

– А при том, что ты тоже был соискателем. А теперь доказывай, что ты не верблюд.

Павел походил взад-перед, поиграл желваками и, остановившись возле жены, вдруг совершенно бесстрастно произнес:

– Нонна, а ведь Петр наш друг. И сейчас надо думать не о том, кто его заказал, а о том, что это ужасное горе. И чем мы можем быть полезны в данной ситуации.

– Да кому полезны то? – удивилась Нонна. – Он ведь один был как перст. Ни котенка, ни ребенка… Это нам теперь помощь нужна. Договоры с его конторой вдрыск, тендер ты не выиграл, и финансирование взять неоткуда. Вот так. Ирония судьбы.

– Все так, – возразил Павел. – Но тут надо понять, что главное. Я считаю, важно оставаться людьми.

– Да… – затихорившись, сказала Нонна. – Да разве я против? Но и нас кто поймет?


Лауреата Нобелевской премии в области литературы за 1988 год египетского писателя Нагиба Махфуза на его родине часто называют «младшим братом Достоевского и Бальзака», арабским Диккенсом, Джеймсом Джойсом или Голсуорси. Критики относят его к поколению «отцов» новой арабской литературы, ставя в один ряд с такими известными писателями, как Таха Хусейн, Махмуд Теймур, Тауфик аль-Хаким. Многие произведения Махфуза выдержали до двенадцати изданий у себя на родине, по ним пишут сценарии для кино и телевидения, они изучаются в школах, им посвящают научные монографии. Каждая новая книга вызывает волну обсуждений на страницах газет и журналов. Опросы читателей, проводимые в последние годы в арабских странах, говорят о его огромной, непреходящей популярности.
Широка известность Махфуза и за пределами арабского мира. Переводы его сочинений неоднократно издавались в Европе, Америке, Азии. В Советском Союзе вышло девять его романов и повестей[1], отдельным произведениям писателя посвящено много научных статей, защищено пять диссертаций, анализирующих различные стороны творчества Махфуза-романиста.
Хотя перу Нагиба Махфуза помимо тридцати романов принадлежат еще и двенадцать сборников рассказов, его заслуги в развитии жанра новеллы в арабской литературе менее признаны. Романист как бы затмил, заслонил собой новеллиста, и арабская критика или вовсе обходит вниманием этот «малый» жанр в его прозе, или рассматривает его лишь как «дополнительный материал» к характеристике романного творчества писателя. Возможно, объяснением этому может служить тот факт, что новелла — жанр более разработанный в арабской литературе, нежели роман. Поэтому именно последний и привлекает к себе постоянный и неослабевающий интерес критики. В жанре новеллы у Махфуза были талантливые предшественники, а в жанре романа он один из основоположников критического реализма.
Такое же отношение к писателю сложилось отчасти и в нашей стране. Не считая беглых упоминаний о новеллистике Махфуза в обзорных статьях, посвященных египетской литературе, эта сторона его творчества до сих пор не нашла достаточного отражения в работах советских востоковедов. Цель предлагаемого сборника, в который вошли уже издававшиеся ранее рассказы писателя и новые переводы, — познакомить читателя с эволюцией жанра новеллы в прозе Нагиба Махфуза.
Биографические сведения о писателе крайне скудны. Журналисты, берущие у него интервью, обычно жалуются на упорное нежелание Махфуза сообщать им что-либо о себе и своей личной жизни. В отличие от многих арабских писателей не создал он и произведений, по которым можно было бы реконструировать годы его детства и юности. Известно лишь, что он родился в 1911 году, рос в большой многодетной семье, жившей в старом квартале Каира — аль-Гамалийе. Его отец, чиновник средней руки, помог сыну окончить школу и поступить в 1930 году в университет.
В студенческие годы Махфуз увлекся идеями социализма, сблизившись с выдающимся египетским философом и литературоведом Салямой Мусой. Один из первых пропагандистов социалистической идеологии и дарвинизма на Арабском Востоке, С. Муса на долгие годы стал наставником и литературным критиком молодого писателя, начавшего тогда же, в 30-е годы, сотрудничать в издававшихся Мусой журналах, — сперва как публицист, позднее как автор коротких рассказов. В 1932 году он осуществил по совету своего учителя перевод книги английского историка Дж. Бейки «Древний Египет».
Две всепоглощающие страсти владели Махфузом с юношеских лет: футбол и чтение книг. Современники прочили ему славу выдающегося спортсмена, так как на поле он не имел равных в беге и быстроте реакции. Но решительно оставив спорт, он погрузился в изучение мировой литературы. Его любимыми авторами стали русские писатели Толстой, Достоевский и Чехов, а из европейских — Мопассан и Андре Жид.
Окончив в 1934 году философский факультет Каирского университета, Махфуз начинает работать в его секретариате, затем переходит на государственную службу. После революции 1952 года становится советником по вопросам кинематографии при Министерстве культуры Египта, занимая эту должность вплоть до ухода в отставку в 1971 году.
Первый сборник рассказов Махфуза «Шепот безумия» вышел в 1938 году. Он включал двадцать восемь новелл, отобранных автором из тех, что публиковались в течение нескольких лет в периодической печати. Написанные от третьего или от первого лица в виде дневниковых заметок или писем, иногда похожие на маленькие дрПаша подошел к жене сзади, слегка приобнял ее за плечи, и так они простояли некоторое время, пока в прихожей комнате не раздались гулкие увесистые шаги. Пришел старший сын из гимназии.

аматические сценки, где авторская речь сведена до минимума, эти рассказы весьма разнообразны по содержанию и рисуют картины жизни бедноты в старых кварталах Каира, обитателей аристократических пригородов, полунищих студентов или завсегдатаев дешевых кафе. Рядом с непритязательными описаниями любовных похождений, супружеских измен и комическими историями из врачебной практики — рядом с этими достаточно примитивными, чисто развлекательного характера новеллами в сборнике встречаются и такие, в которых автору удается создать живые характеры, убедительно раскрыть психологию поступков героев. Таков, например, публикуемый рассказ «Цена счастья» с его несложной, распространенной на Арабском Востоке фабулой. Но в нем слышится голос автора, призывающий внимательнее относиться к людям, не оставаться равнодушными к их душевным переживаниям. В некоторых новеллах уже звучат и социальные мотивы, которые более полно проявятся в творчестве Махфуза 60-х годов.
И по содержанию многие рассказы из первого сборника служат как бы заявкой к будущим романам и повестям. Так, в известном романе «Хан аль-Халили» (1946) конфликт между двумя братьями тот же, что и рассказе «Жизнь для других». В романе Н. Махфуз более подробно выписал характеры братьев, резче противопоставив рефлексию, нерешительность и мягкость одного энергии и напористости другого, детальнее нарисовал обстановку и быт семьи, точно ограничил временные рамки происходящего, отнеся действие к 1941–1942 годам. Если рассказ кончается тем, что герой жертвует своим счастьем, уступив любимую девушку младшему брату, то в романе автор прослеживает дальнейшую судьбу героев. Принесенная жертва оказалась напрасной: младший брат внезапно заболевает и умирает.
Первый сборник рассказов в момент публикации не снискал автору известности, хотя в дальнейшем выдержал свыше десяти переизданий. Прошло четверть века, прежде чем Нагиб Махфуз вновь вернулся к жанру новеллы, опубликовав в 1962 году свой второй сборник — «Мир Аллаха». К этому времени Н. Махфуз уже стал признанным арабским писателем, автором четырнадцати романов, лауреатом престижной в стране литературной премии. За ним прочно закрепилась репутация писателя-реалиста, с такой точностью и подробностью описывавшего жизнь старых кварталов Каира, что его романы, по отзывам критиков, могли бы служить материалом для исследований по исторической топографии столицы Египта.
Правда, в 1959 году он опубликовал на страницах газеты «Аль-Ахрам» полный символов и аллегорий философский роман-притчу «Предания нашей улицы», расцененный критикой, да и им самим, как отход от прежних принципов реализма. И в дальнейшем тяготение к аллегории и символике проявляется во многих произведениях Махфуза; однако в большинстве рассказов «Мира Аллаха» и в последовавших за ним сборниках «Дом с дурной репутацией» (1965) и «Винная лавка \"Черный кот\"» (1968) писатель остается на реалистических позициях. В его воссоздании городской жизни дореволюционного Каира отчетливо проступает возмущение социальной несправедливостью, нечеловеческими условиями существования людей, многим из которых, чтобы выжить, приходится встать на путь преступления. Так случилось с героем его рассказа «Убийца», в общем-то добрым по натуре человеком, сделавшимся послушным орудием банды «хозяев жизни» во главе с крупным фабрикантом, подпольным торговцем наркотиками. Присваивает казенные деньги старик-рассыльный из рассказа «Миг радости», самой дорогой ценой — собственной свободой — купивший короткие минуты счастья.
Начиная с новелл, вошедших в сборник «Дом с дурной репутацией», ведущей в творчестве Нагиба Махфуза становится тема человеческого отчуждения, одиночества как результата царящего вокруг равнодушия, душевной глухоты и слепоты («Безмолвие»). Такое равнодушие еще можно пусть не простить, но хотя бы понять, когда оно рождается усталостью, опустошенностью, обусловленных, в свою очередь, безрадостным существованием на нижних ступенях общества, как у стареющей героини рассказа «Накануне отъезда», привыкшей, что ее клиенты любят только брать и никто не хочет давать. Однако особенно пагубно, когда микроб холодного безразличия проникает в сердца интеллигенции. Здесь нужно вспомнить, что в пору своей молодости, мечтая об освобождении страны, Нагиб Махфуз все надежды возлагал на самый многочисленный класс Египта — феллахов. Но поднять феллахов на освободительную борьбу, на создание справедливого, гармонического общества, верил он, должна была интеллигенция. Однако с 60-х годов Нагиб Махфуз переживает глубокое разочарование в ее способности стать вождем народных масс. Одним из первых среди арабских литераторов Махфуз отчетливо увидел и показал оторванность египетской интеллигенции от народа. По его мнению, даже лучшая ее часть — писатели, журналисты — равнодушные или, еще хуже, лицемерные фарисеи. Их взгляды настолько обращены внутрь, что они не способны ничего и никого видеть вокруг. Не прочь при случае порассуждать о высоких материях или помечтать о белоснежных замках, они безразлично или брезгливо отворачиваются, встречаясь с горькой правдой жизни («Шахразада», «Раздражающий звук»).
Во многих произведениях Нагиба Махфуза 60-х годов можно обнаружить некий второй план, символический подтекст. Так, рассказ «Пьяный поет» как будто посвящен той же теме — одиночеству человека в обществе. Ахмед Энабу — полунищий возчик — вдруг становится героем дня (точнее, ночи). Из-за него на ноги поставлен отряд полицейских, приехали пожарные машины, сбежались жители всего квартала. Те, кто еще вчера почти не замечал его, сейчас предельно вежливы и заботливы. Несмотря на хмель в голове, возчик понимает, что эта вежливость — пустое лицемерие, и тот же хозяин лавки, пекущийся на словах о его бессмертной душе, думает лишь о своих возможных убытках. Однако арабские критики не ограничиваются таким пониманием содержания и толкуют его как аллегорию, где герой воплощает собой голодных и неимущих, желающих удовлетворения своих потребностей и готовых сжечь все вокруг, окажись у них в руках огонь.
Сам автор, никогда не пишущий ни предисловий, ни послесловий к своим сборникам рассказов, крайне редко и неохотно комментирует их. И в самой ткани произведений авторские оценки почти незаметны. Махфуз придерживается мнения, что писатель не должен обнаруживать свое отношение к изображаемому, не должен подсказывать что-либо читателям. Им самим надлежит определить свои симпатии или антипатии к героям и сделать выводы из прочитанного.
Рассказы сборника «Под навесом» (1969) уже полностью облечены в аллегорическую, символическую форму. Написанные под впечатлением от военного поражения 1967 года на Синае, они, однако, не обращены непосредственно к событиям войны, далеки от описания боевых действий, подвигов солдат и офицеров египетской армии. Под пером Махфуза возникают загадочные, труднообъяснимые картины жестокости и насилия, развертывающиеся на городской площади перед глазами группы людей, которые прячутся от дождя на автобусной остановке («Под навесом»). Но все эти условия, гротескные ситуации продиктованы стремлением автора выразить свое осуждение пассивности и равнодушия, парализующих египетское общество. Именно в них он видит главную причину поражений страны в самые решительные моменты ее истории.
Критически осмысливая окружающую действительность, вскрывая и осуждая в ней различные отрицательные явления, писатель в следующих сборниках обращается то к философской притче, то к переработке народных преданий и сказок, то смешивает их вместе.
Наряду с созданием произведений, в которых, как писал Н. Махфуз в одной из своих теоретических статей, «среда… напоминала условную современную декорацию, а персонажи стали ближе всего к символу…», в 1973 году он публикует сборник «Преступление», дав начало серии рассказов детективного характера. В этих произведениях, смело нарушая все законы жанра, вопреки «правилам» не раскрывая очередной криминальной истории, Н. Махфуз заставляет читателя острее ощутить бессилие человека перед слепой и бездушной полицейской машиной и — шире — перед государственным аппаратом. Таков рассказ «Расследование». Его герой, безуспешно пытаясь найти настоящего виновника преступления, становится второй жертвой случившегося.
В сборниках «Сказки нашего квартала» (1975) и «С добрым утром» (1987) писатель вновь возвращается к простоте и прозрачности образов и стиля. Первый из них объединяет даже не новеллы, а короткие зарисовки в форме отрывочных воспоминаний рассказчика о людях, с которыми он либо встречался на своем веку, либо слышал о них от своих соседей или родственников. Из этих отрывочных зарисовок складывается картина жизни медины — старого городского квартала, существующего в любом арабском городе. Бытие здесь подчинено диктату отживших обычаев и привычек, косных традиций и предрассудков.
Иначе построен рассказ «Да осчастливит Аллах вечер твой», представляющий собой еще одну вариацию частых в арабской литературе воспоминаний о прожитой жизни. Его герой, вышедший в отставку чиновник. служивший «при одном короле и четырех президентах», перебирает в памяти события прошлого и мучительно ищет свое место в изменившемся, ставшем чуждым и враждебным ему мире. Своей неторопливой манерой изложения рассказ похож на ранние романы и повести Махфуза 40-х годов, и только некоторая усложненность композиции — постоянная перебивка во времени — говорит, что он написан почти на полстолетия позднее.
Глубоко социальные в идейном плане, обладающие высокими художественными достоинствами, произведения Махфуза отличаются еще и честностью, с какой их автор поднимает болезненные для него вопросы современности. «Единственная цель искусства — правдивость», — не раз заявлял писатель. Этому принципу он остается верным и сегодня.
В свои восемьдесят лет, несмотря на болезнь, Нагиб Махфуз полон творческих сил и необыкновенной работоспособности. Посетившая его журналистка так описывает распорядок дня и рабочую обстановку писателя: Махфуз живет строго по расписанию, составленному им самим. В 7 часов 45 минут утра он уже у себя в кабинете и не выходит оттуда до часа дня, что бы ни случилось. На его письменном столе царит идеальный порядок. Писатель любит, чтобы вещи лежали точно на своих местах. Кофе, завтрак, обед — всегда в одно время. Курит не более четырех сигарет в день, посещает постоянно одно и то же кафе…
Помимо переизданий своих прежних произведений Нагиб Махфуз не прекращает работы над новыми, ежегодно публикуя один или два романа или сборник рассказов. Последние произведения писателя: роман «Каштамар» (1988), сборник рассказов «Обманчивый рассвет» (1989) и другие — свидетельствуют о том, что их автор, не порывая связей с реализмом, продолжает поиски все новых и новых форм и средств выразительности.
К. Юнусов


Пришел, как всегда разбросал свои ботинки по периметру, покидал одежду. Ну что ты с него возьмешь?

И Нонна, улыбнувшись, нежно отстранила мужа и покорно пошла навстречу отпрыску.

Из сборника «Шепот безумия» (1938)

– Ванька, ты? – на ходу поинтересовалась она.

Цена счастья

– А кого еще, кроме меня, охрана просто так пропустит? – огрызнулся отпрыск. У него был переходный возраст, и Нонна делала на это скидку, особо его не доставала.

Пер. К. Юнусова

– Ну, не знаю… Может, Илюшу… – как ни в чем не бывало шутливо отозвалась она.

Ванька, тем не менее и несмотря на неудобства с этим самым возрастом, на вредничании никогда особо не настаивал, да и мать он очень любил, поэтому запросто, беззвучно мурча какой-то напевчик, подошел к ней, смачно чмокнул ее в щечку и отправился в свою комнату, на второй этаж.

Слуга провел Аниса в комнату. Там его маленький ученик Тото, как всегда, должен был уже ждать прихода своего преподавателя. В комнате, однако, никого не было. Анис сел в кресло и стал рассматривать картинки, висевшие на стенах. Вот уже десять дней он приходит сюда, и Тото впервые опаздывает на урок. Учитель собрался было позвать слугу, но услышал за дверью легкие шаги. Мальчик вошел, держа под мышкой книги и тетрадь. Анис строго, с упреком посмотрел на него и вдруг заметил, что в покрасневших глазах ученика стоят слезы, а подбородок его дрожит от волнения.

– Ваня, через пять минут обедать, – крикнула она ему вдогонку и пошла в кухню убедиться, все ли там готово к обеду.

— Что с тобой? — участливо спросил он.

В кухне деловито суетилась домработница Рита, заканчивая последние приготовления и, мельком взглянув на хозяйку через плечо, она объявила:

Этот вопрос будто прорвал плотину сдерживаемых чувств. Слезы хлынули по щекам Тото.

– Весь город гудит. И что же это теперь будет…

— Тиза… ударила меня! — проговорил он сквозь всхлипывания. — Поссорилась с папой. Они все еще бранятся.

– Будут похороны, Рита, – грустно ответила ей Нонна. – А что же еще?

За столом вся семья (за исключение Илюши, который в это время обычно находился в садике) погрузилась в молчание, как будто наконец осознав всю глубину момента.

Эти слова сразу объяснили Анису многое, и не было нужды в дальнейших расспросах. Но мальчик уже сам стал рассказывать учителю свою грустную короткую историю. Его мать умерла во время родов восемь лет назад. Он был ее последним ребенком. И отец через год или два женился на Тизе. Четыре сестры Тото вышли замуж, и он остался целиком на попечении мачехи. Тиза и отец ссорятся по всякому поводу, и кажется, конца этому не будет. Мальчик клялся, что отец тут ни при чем. Он никогда первым не начинает, а если ему приходится отвечать, то старается поскорее прекратить все споры, покоряясь судьбе. А Тиза — та никогда не устает кричать и браниться.

И только Иван взял, да и брякнул, не подумав, что у них там в гимназии болтают.

– Говорят, дядю Петю из-за денег убили, – невесело сообщил он.

Учитель выслушал ученика без видимого интереса, скупо выразил ему сочувствие и, взяв тетрадь, начал урок. Больше они к этому разговору не возвращались ни в тот день, ни в последующие.

– Ну, кто так говорит, Ваня, – строго одернул его отец. – Не слушай ты никого. Наше дело сейчас его достойно проводить, а не предположения строить. Полиция разберется…

Но однажды во время занятий дверь отворилась, и к ним, не извинившись, вошла молодая красивая женщина. Учитель отложил книгу и вежливо встал, бросив на посетительницу смущенный взгляд. Его поразили даже не ее молодость и красота, а раскованность, свобода поведения и, особенно — отсутствие всякой стеснительности, которое, как он считал, уже выходило за рамки приличий. На ней был легкий, из тонкого шелка пеньюар до колен, оставлявший открытыми локти и верх груди. Анис пришел в полное замешательство, уверенный, что женщине не подобает появляться в таком виде перед чужим мужчиной. Он решил, что это одна из замужних сестер его ученика. Предположение, казалось, подтвердилось, когда он увидел, как она ласково потрепала Тото по подбородку.

– Да я что… Я ничего… – осекся Иван. – Вот только жалко его. У меня это никак в голове не укладывается, что моего любимого дяди Пети больше нет.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она учителю и сама села напротив. — Вы довольны успехами мальчика?

– Ну все, все, сын, – внимательно посмотрев на Ивана, вдруг всполошился Павел и, притянувшись, тронул его за плечо. – Надо держаться. Тут ничего не поделать, к сожалению…

— Он старательный, — ответил Анис. — За последние две недели значительно продвинулся в грамматике и чтении. Ему недостает только настойчивости в заучивании незнакомых слов.

Нонна сидела напротив Вани и ничего не говорила, только внимательно смотрела на него, будто изучая, что именно он имеет в виду.

В какой-то момент ей даже показалось, что он через чур сильно переживает потерю своего друга (а они, несмотря на большую разницу в возрасте, действительно были друзьями). И сердце ее сжалось.

Она мило улыбнулась и попросила продолжать урок. Молодой учитель понял, что она хочет присутствовать на занятиях, и, не видя способа избежать этого, запинаясь от досады, стал объяснять Тото очередное задание. Посмотрев украдкой на гостью, он встретился глазами с ее внимательным взглядом. Ему пришло в голову, что она следит за его речью, и он сосредоточился, стараясь строить правильные и красивые фразы. Но взгляд его снова упал на глубокий вырез пеньюара. Анис еще больше смутился и в панике отвел глаза.

– Так, все, – командирским тоном сказала она, – каждый идет по своим делам. Ваня, у тебя уроки, потом улица. Мы с папой – обсуждать наши никудышные дела.

Молодая женщина пробыла недолго и вскоре попрощалась. Он проводил ее удивленным взглядом и спросил Тото:

Иван послушно выскользнул из-за стола, а Павел обвел глазами огромную комнату, положил руки на стол и подпер ими голову. Все говорило о том, что разговоры его уже достали.

— Это твоя сестра?

И Нонна решила не обострять. Сказалась занятой и отправилась в кухню. В любом случае, разумно предположила она, передышка – дело хорошее, а поговорить они и так успеют.

Мальчик отрицательно покачал головой и сухо произнес:

Нонна была умной женщиной. Можно сказать, ее усилиями и держалась эта дружная семья.

— Тиза.

Ведь в юности, когда они учились в университете (она, Павел и Петр) еще неизвестно, как могло бы все сложиться, выйди она замуж не за Павла, а за Петра.

— Тиза? — переспросил изумленный учитель.

Теперь уже дело прошлое, но тогда, после свадьбы, должно было пройти немало времени, прежде чем Павел смог вернуться к прежним отношениям с другом. То есть перестал ревновать. Это главное. Остальное – дело техники.

— Да, — ответил Тото и неодобрительно посмотрел на него.

В принципе, ситуация с любовным треугольником банальна и стара как мир, но когда она касается лично тебя, оно так не кажется.

Анис овладел собой и больше не произнес ни слова, хотя и не переставал думать о неожиданном визите. Возвращаясь домой в Гизу[2], он припомнил внешность отца Тото, увиденного им в тот день, когда он впервые пришел в его дом. Это был пожилой, тучный человек с большим животом и маленькой круглой лысой головой, на затылке покрытой редкой сединой, в очках, трясущихся на толстом, рябом от оспы носу. «Все понятно, — думал Анис. — Ридван-беку[3] — отставному полицейскому офицеру — уже за шестьдесят, а его жене нет еще и двадцати четырех. Вот и оказался бедный Тото в центре неурядиц, явных и тайных, отравляющих жизнь семьи…»

Вот Нонне и пришлось потрудиться над тем, чтобы развеять решительно все сомнения мужа относительно того, женился на ней он правильно или нет.

Хотя для Тото Анис и выступал в роли учителя, сам он еще был студентом, неискушенным в жизни и человеческих характерах. Жена Ридван-бека произвела на него сильное впечатление своей красотой, молодостью и независимым поведением.

Где заверениями, где хитростью, а где и уговорами. Главное было убедить Павла, что Клеонов ей абсолютно безразличен. Иногда ей это удавалось, иногда нет. И поначалу было болезненно. Но со временем все как-то так плавно стабилизировалось и пришло в привычное русло.

На следующем уроке, едва Анис успел занять свое место перед учеником, Тиза была уже тут как тут. И в этот раз она выглядела такой же красивой, соблазнительной и небрежно одетой. Женщина, недолго посидев на месте, встала и вышла по каким-то своим делам, потом снова вернулась — и так несколько раз. В какой-то момент, опять забежав на урок, она вроде бы случайно села рядом с учителем, и ему показалось, что ее нога коснулась его колена — так близко друг к другу они очутились. А когда Анис уходил, она попрощалась с ним за руку, и от его ладони еще долго распространялся приятный запах. Он пришел к себе домой настолько взволнованным и взбудораженным, что, сколько ни пытался сосредоточиться на своих записях лекций, мысли его постоянно отвлекались. В конце концов он ударил кулаком по письменному столу и с тревогой в голосе воскликнул: «Наверно, я лишился рассудка или меня околдовали!»

А уж когда и дети пошли, вопрос отпал сам собой.

В последующие дни Анис отправлялся в дом Ридван-бека, влекомый прежде всего страстью к прекрасной хозяйке. Ее присутствие на уроках он расценивал теперь как подлинное счастье, дарованное ему жизнью. Он обнаруживал в Тизе все новые достоинства и совсем потерял голову. А очаровательная супруга Ридван-бека выказывала к нему явную симпатию, не переставая демонстрировать перед его влюбленным взором свои полуобнаженные прелести или обжигая мгновенными молниями, сверкавшими из уголков ее обольстительных глаз. И юный учитель забывал обо всем на свете.

С Петей они стали обратно дружить, только теперь на новый манер. И у одного, и у другого друга возник устойчивый крепкий бизнес, и друзья-партнеры успешно пользовались взаимными денежными вливаниями и совместными договорами и соглашениями. Бизнес был почти семейным с одной только разницей – «дружба дружбой, а табачок врозь».

Каждый четко следил за всеми операциями и считал свои деньги. Особенно Петя.

Однажды, придя на урок, он нашел в классной комнате одну лишь хозяйку. Анис занял свое место и спросил об ученике, в душе мало обеспокоенный его опозданием.

Нонна, конечно, замечала такое Петино свойство характера, но внимания не заостряла. Оно казалось ей забавным, не более того.

— Тото ушел с отцом к своей сестре в Замалек[4]. Она заболела, — пояснила Тиза.

Учитель поднялся с чувством разочарования и досады оттого, что ему приходится так скоро покинуть этот дом.

И все шло своим чередом. До вчерашнего дня. Который разом разделил все на «до» и «после».

— Куда же вы?

Он указал на дверь:

– Нонна Владимировна, – еще из коридора послышался взволнованный голос тихоходной Риты, – там ваша подруга приехала и скандалит с охраной. Я как раз возвращалась с рынка, и вижу…

— Туда, откуда пришел.

Нонна не стала дожидаться окончания Ритиного повествования, зная, как много лишнего можно от нее услышать, а сразу помчалась на пост охраны поселка.

— Нет! — отрицательно покачала она своей головкой, устремив на него пылающий, дерзкий взгляд.

Тем более, что свою подругу она тоже знала не понаслышке.

Сердце Аниса бешено забилось, дыхание перехватило. Смущенный и растерянный, он замер на месте, потом, ни слова не говоря и ничего не замечая вокруг, пошел за ней следом…

Она шла быстрым шагом и не всерьез вспоминала слова Ивана о том, что просто так к ним в поселок никого не пропустят. А она-то думала, что ее шутка насчет Илюши вышла куда как смешнее. Типа, ребенок пяти лет, и на посте охраны.

С этого дня хозяйка больше не сидела у него на уроках. Она лишь назначала ему дни, когда они могли встречаться наедине, не опасаясь свидетелей. Анис, охваченный безумной страстью, беспечно бросился в ее кипящий водопад и понесся по течению, оглушенный и ослепленный, не способный ни на какое сопротивление.

Но вот она на месте, и что же она видит?

Но как-то вечером, покидая дом после очередного свидания, юный любовник случайно оглянулся — и кровь застыла в его жилах от ужаса. Он споткнулся и едва не грохнулся оземь. Метнувшись под карниз соседнего дома, Анис, задыхаясь, сделал несколько поспешных шагов и, достигнув поворота улицы, снова оглянулся. Он надеялся, что зрение обмануло его. Но нет. Подняв взгляд на балкон только что оставленного им дома, он увидел там круглую плешивую голову Ридван-бека. Хозяин в своей широкой галабее[5] спокойно сидел в кресле, читал газету и хлопушкой отгонял мух от лица… Как он там оказался? Одетый по-домашнему!.. Он вернулся, когда Анис был у его жены? Как же он не обнаружил их?.. Почему не проследовал сразу в спальню, чтобы переодеться?.. Или он уже находился дома, когда Анис пришел к Тизе? Тогда почему же она была так спокойна, встречая его?.. И как он сам не почувствовал присутствия хозяина рядом?.. Каким образом тот не заметил Аниса, когда он выходил из его дома, ничуть не скрываясь, уверенный в своей безопасности?.. Боже, от какого страшного позора ты спас меня!..

Ее подруга Таня, обычно сдержанная и спокойная, стоит возле охранника вне себя от возмущения и трясет чемоданом, как если бы это был автомат Калашникова.

У него было такое чувство, будто он проснулся, преодолев во сне бездонное ущелье, в глубине которого роились страшные призраки преступления, суда и тюрьмы[6]. Чудом избегнув падения с головокружительной высоты, он твердо решил задушить в себе преступную любовь. Он продолжал посещать дом Ридван-бека и давать уроки его сыну, хотя теперь это стоило ему многих сердечных мук и душевных терзаний.

Да, смешнее оказалась вот эта ситуация, а не ее шутка, между прочим заметила про себя Нонна и не замедлила встрять в передрягу:

Но Тиза не собиралась мириться с ролью брошенной и забытой женщины и через дня два снова вторглась в учебную комнату. Весь урок она бросала на него выразительные взгляды, полные печали и невысказанного упрека, а когда занятия кончились, проводила его до двери и прямо спросила:

— Ты почему не приходишь?

– Так, друзья мои, – на одном дыхании проворчала она. – А что, собственно, здесь происходит?

Он шепотом рассказал о том, что увидел в тот раз, и взглянул ей в глаза, чтобы проверить, какое впечатление произвели на нее его слова. Но вопреки ожиданию никакого беспокойства на лице Тизы не отразилось — и это еще больше встревожило Аниса

Охранник, глядя на прибывшую и требующую объяснений Нонну, нисколько не смутился и, лениво шлепнув на щеке комара, доблестно доложил:

— Ты обознался! — сердито заявила она.

– Да вот, Нонна Владимировна, удерживаю от проникновения на вверенный мне объект некую неизвестную мне гражданку.

Как ни заверял он ее в обратном, женщина продолжала опровергать все доводы.

Татьяна в ответ на это, видимо, иссякнув словестно, яростно погрозила ему пальцем, а Нонна примирительно заявила:

— У тебя просто богатое воображение! — заключила она, теряя терпение. — Я буду ждать твоего прихода! Там посмотрим, что делать.

– Ну, никакая она не неизвестная, просто редко встречающаяся. А я вам, Яша, как сотруднику у нас новому, сейчас же пришлю ее данные. Вот и все.

Анис, уступая ее настойчивости, пообещал прийти, но в душе решил, что больше никогда не переступит порог этого дома.

Яша безразлично пожал плечами, открыл заветный шлагбаум, и Таня стремглав бросилась Нонне на шею. Вроде того, что «вот и я!»

Так прошла неделя. Вечером в пятницу, когда он остался один в квартире, которую снимал вместе с несколькими своими друзьями, раздался стук в дверь. Он открыл и увидел перед собой тучную фигуру Ридван-бека, опиравшегося на трость с набалдашником из слоновой кости. Холодная дрожь пробежала по телу Аниса, сердце затрепетало, а в голове стремительно пронеслась мысль: Тиза, желая досадить учителю, наговорила на него мужу, и тот пришел свести с ним счеты. Чувство безнадежности и отчаяния овладело им. Он испуганно взглянул в лицо пришедшего, пытаясь прочитать по его глазам, чему он обязан этим визитом. Ридван-бек приветливо улыбался, как человек, который пришел с миром, а не с войной, и, здороваясь, протянул руку. Молодой учитель, все еще не приходя в себя от изумления, машинально пожал ее, потом отодвинулся от двери, сглотнул слюну и пробормотал:

Этим, правда, она не ограничилась и как только оказалась на безопасном от поверженного неприятеля расстоянии и вновь обрела способность говорить, тут же отпустила в его адрес непристойную шутку, а, убедившись, что ей за это ничего не будет, радостно обратилась к Нонне:

— Входите, пожалуйста, мой господин!

– Ну и дела! И где вы только таких берете?

Бек вошел и, отказавшись от предложения сесть, сказал, что торопится, а навестил Аниса, чтобы узнать, как его здоровье и почему он прекратил давать уроки сыну. Молодой человек стал извиняться, оправдываясь близостью экзаменов и тем, что нуждается для подготовки к ним в каждой минуте. Но бек не удовлетворился его отговорками и не принял извинений. Он мягко попросил Аниса не лишать Тото его уроков. Юноша еще раз привел свои доводы, и бек снова отклонил их. Потом сделал шаг к Анису и настойчиво повторил:

– На рынке труда, – с серьезным видом ответила Нонна и показно ее уличила. – Бывать надо чаще! И, кстати, откуда у тебя чемодан, ты уезжаешь или приехала?

— Вам следует прийти. Это нужно для Тото. Приходите, когда и как вам будет удобно… вам следует прийти… совершенно необходимо.

– Хотела уехать, ты же знаешь, Канары – моя страсть, но уже в аэропорту увидела новости. Ужас! И вот я здесь.

При последних словах он вперился взглядом в лицо юноши. Этот взгляд и тон, каким говорил бек, удивили Аниса и возбудили его любопытство. А старик после минутного колебания добавил:

– Ясно, – перейдя на серьезный манер, сказала Нонна.

— Вы необходимы для Тото, для меня и для благополучия всей семьи. Послушайте меня. Вам следует прийти…

Обратная дорога, как известно, всегда кажется быстрей и проще, особенно когда «гора с плеч».

Ридван-бек покраснел, нижняя губа и подбородок его задрожали, как у ребенка, готового заплакать. Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа Аниса. А тот продолжал стоять на месте, растерянный, раздираемый противоречивыми чувствами.

Однако, это, видимо, был не тот случай.

Последовавшая за этим визитом неделя перевернула все существо Аниса, пережившего острый душевный кризис. Его сердце превратилось в арену борьбы между страстным влечением к женщине, жаждой физических наслаждений и склонностью к мирному, спокойному течению жизни. Он обладал сильной волей и разумом, способными противостоять нечистым соблазнам. Любовь к миру и покою возобладала: через неделю он уже чувствовал, что ему удалось преодолеть все искушения. Постепенно он начал забывать дом несчастного Ридван-бека и его злой и своенравной красавицы жены. Их образы стали далеким, странным воспоминанием, отложившимся где-то в закоулках его памяти

– Я, когда бежала сюда, – задумчиво сказала Нонна, – как-то так забыла, что ли, обо всем, свалившемся на нас. Думала лишь о том, что ты там могла отчебучить…

Наступил май. Однажды, когда Анис отправился на свой факультет, чтобы узнать о результатах экзамена, кто-то тростью шутливо преградил ему дорогу. Он поднял глаза и увидел Ридван-бека, вышедшего из кафе и направлявшегося к машине, где его поджидал приятель. Юноша смущенно поздоровался. Бек улыбнулся, потом спросил, как его дела. Они перекинулись несколькими фразами, не касаясь прошлого. И только прощаясь, старик изменил тон и голосом, в котором звучали смирение и душевная боль, произнес:

– Ну, уж ты из меня кощея-то не делай! – возмутилась Татьяна.

— Эх, юноша, не смейтесь над людьми и над несчастьями. Вы не знаете, что вам самому приготовит судьба назавтра. Запомните, самые странные на первый взгляд поступки человека могут быть легко оправданы. Не судите людей и постарайтесь извлечь для себя урок, может быть, и вам придется когда-нибудь пролить слезы… Да ниспошлет вам Аллах счастливую судьбу…

– Да подожди! – перебила ее Нонна. – А сейчас понимаю, что никуда от горя не деться.

Ридван-бек махнул рукой на прощание и пошел, подчеркнуто распрямившись, демонстрируя всем своим видом, что он человек военный.

– Вот поэтому я и здесь, – подхватила Татьяна. – Я же знаю, без меня тебе будет гораздо тяжелей. Тем более, что все время с самой юности мы вместе, и я знаю про тебя буквально все. И не поймет тебя никто лучше меня, – настойчиво, как будто Нонна собиралась с ней спорить, все говорила, и говорила она. В этом месте, впрочем, Татьяна остановилась, а затем добавила. – Тем более Павел.

Жизнь для других

Пер. Г. Круглова

– Он, кстати, тоже сильно переживает, – заметила Нонна.

По вечерам Абд ар-Рахман-эфенди[7] любит спускаться в свой сад. Это уже вошло у него в привычку. Абд ар-Рахман-эфенди домосед и покидает дом только по какому-нибудь уж очень важному делу.

– Ну еще бы, – согласилась Таня. – Друзья-то они с незапамятных времен, – она помолчала и добавила. – Были.

В один нежаркий сентябрьский день он по обыкновению вышел в сад, окинул его взглядом, прошелся по извилистой дорожке и, осмотрев кусты роз, вазоны с цветами, сел в кресло возле ограды из колючей проволоки, которая отделяла его дом от соседнего. Затем развернул вечернюю газету и погрузился в чтение.

Подруги вдруг грустно переглянулись и не нашлись больше что сказать.

В его походке, манере сидеть чувствовалась степенность: если бы кто-нибудь увидел его в этот момент, то ни на мгновение не усомнился бы, что перед ним хозяин дома, глава семейства. Он всегда отличался спокойствием и уравновешенностью, в глазах его светились ум и мужество. У него была большая голова и пышные усы. На вид ему можно дать лет сорок, хотя в действительности исполнилось только тридцать пять. Сидя в кресле, Абд ар-Рахман-эфенди так увлекся чтением, что невольно вздрогнул, когда его окликнул нежный голосок:

Тем временем они подходили к дому, и на пороге их встречал, будто предвидев это победоносное шествие, собственнолично Павел.

— Здравствуй, дядя.

– Так-так-так! – попытавшись изобразить на лице гостеприимную улыбку, театрально раскланялся он. – Какие люди! И какие же ветры вас занесли?

Он сложил газету и обратил взор в сад соседей. Там стояла девушка. Ее ясные, темные глаза смотрели на него доверчиво и доброжелательно. И Абд ар-Рахману показалось, что в лицо ему повеял прохладой легкий ветерок, принесший запах жасмина.

– Привет, – как можно сдержаннее ответила Татьяна. – Я как всегда что-то вроде скорой помощи. Буду вас спасать.

— Здравствуй, Самара, — ответил он.

– И с чемоданом… – не обращая внимания на Танин серьезный настрой, продолжил Павел. – То есть спасать будете до конца наших дней?

Девушка улыбнулась и принялась играть со своей маленькой собачкой. Самаре было шестнадцать лет. Ее красивое лицо и стройная фигурка давно лишили Абд ар-Рахмана покоя.

– Ты неисправим, Паша, – не выдержав, рассмеялась Татьяна и кинулась ему навстречу.

Друзья расцеловались и Паша, демонстративно отстраняясь от нее, не переставал шутковать:

Показав на собачку, он спросил:

– Ну все, все. Ты же знаешь, Нонна этого не любит. Потом поедом меня съест.

— Как она сегодня?

– И не подавится, – с горькой улыбкой продолжила Нонна и знаком повела их за собой в дом.

— Слава Аллаху, совсем выздоровела.

Все успели зайти внутрь, когда в прихожую комнату как безумная ворвалась обычно нерасторопная Рита и сбивчиво, запиная одно слово о другое, завернула:

— По всей вероятности, — заметил он, улыбнувшись, — климат Александрии пришелся ей не по нраву?

– Звонили с неизвестного номера. Петр сказал, что он жив…

— Наоборот. Ей там очень понравилось, и чувствовала она себя прекрасно.

Взглянув на Самару, на ее чуть тронутое загаром лицо, Абд ар-Рахман испытал такое чувство, будто его окунули в сумерки вечерней зари. Он мягко сказал:

Глава 3

— Самара, как ты загорела.

Девушка засмеялась.

Хоронили Петра в закрытом гробу. Никто, в общем-то, и не интересовался, почему.

Выражение лица Абд ар-Рахмана-эфенди смягчилось. Сосредоточенность уступила место нежности и мечтательности. Он то и дело украдкой бросал долгий счастливый взгляд на девушку, которая села на стул и занялась собачкой. Она играла с ней, ласково трепала по длинной белой шерсти. Забавный песик, радостно виляя хвостом, благодарно лизнул хозяйке руку и прыгнул ей на колени.

Шелковистые пряди волос Самары разметались, прикрыв шею и щеки. Абд ар-Рахман невольно залюбовался ею. И вдруг сердце его сжалось: Самара до сих пор относится к нему, как в далекие времена ее детства, и все еще называет его дядей! А ведь так она называла его, когда была совсем крошкой и играла в куклы! Раньше это радовало Абд ар-Рахмана, он видел в этом выражение дружеских чувств девочки и ее отца. Однако теперь такое обращение стесняло и даже обижало его.

Народа было очень много, так что не каждый даже смог подойти проститься.

Он снова взглянул на Самару и в который уже раз задал себе вопрос: почему бы ей не стать когда-нибудь его женой? Но он тут же тряхнул головой, словно стараясь отогнать от себя эту мысль. О, как ему все же хотелось, чтобы это сбылось! И он опять вернулся к этой мысли: да, почему ей и в самом деле нельзя стать его женой? Возраст! Ему тридцать пять, а ей шестнадцать. Разница в двадцать лет. Наверное, поэтому-то он в ее глазах все еще оставался дядей.

После кладбища на нескольких автобусах все поехали в арендованный для поминок ресторан.

Где также все было чинно, богато и статусно.

А разумно ли поступит «дядя», женившись на ней? Многие считают, что возраст не препятствие, и не обращают на это внимания. Но за счастье приходится расплачиваться, и не будет ли цена в данном случае слишком высокой? Ведь он всего-навсего мелкий чиновник министерства внутренних дел с окладом в пятнадцать фунтов. У него нет ни сбережений, ни высокого положения, как же он сможет завоевать ее сердце? Но он любит эту девушку, и ему трудно справиться со своим чувством, да это, пожалуй, и невозможно. Самара росла у него на глазах в течение всех шестнадцати лет! Эта девушка — единственный человек, которого ниспослала ему судьба в его тяжелом одиночестве. Любовь пришла к нему незаметно и захватила все его существо. О, она как навеваемая нежным дуновением ветерка дремота, что смежает веки человека, сидящего на берегу Нила.

Люди с высокими должностями говорили благостные речи, простые сотрудники в черных одеяниях и с постными лицами уплетали поминальную еду, а некоторые даже складывали ее себе впрок. Уж больно все было вкусно.

Он видел, как протекало ее счастливое, беззаботное детство, и это скрашивало его одиночество. Но стоило ему влюбиться, и он стал робким, лишился былого спокойствия. Теперь его мучило все, даже случайные встречи и беседы с ней: ведь видел же он, что она обращается с ним слишком по-детски. Он смотрел на нее взглядом, полным любви, а Самара не чувствовала этого и продолжала называть его «мой дорогой дядя». А что она ответит ему, если он попросит ее руки? Каковы ее чувства? Она, наверное, будет удивлена! Что она скажет отцу? И как объяснит все это себе? И сможет ли он после этого видеть ее, как видит сейчас? Наверно, он потеряет ее навсегда…

– И как только за все это мы будем теперь рассчитываться, – недоумевала своему заму главбух Галина Михайловна. – Денег-то на счетах нет…

Пожалуй, он найдет в себе достаточно смелости, чтобы начать разговор с ее отцом — своим другом. Но что ответит тот? Да, как же это трудно! Закрыв глаза, он попытался представить весь разговор: «Мой дорогой друг, я пришел поговорить по очень важному делу. Ты никогда бы и не подумал, что я могу обратиться к тебе с этим. Я не уверен, что ты согласишься… Возможно, я даже не имею права говорить об этом. Однако я не хочу отказываться от этого разговора только из-за того, что не уверен в удачном исходе…»

– Ой, не знаю, – вторила ей в такт Ольга Анисимовна. – Учитывая, что кредиты ввиду срочности пришлось брать на очень невыгодных условиях…

– Все это очень странно… Очень… – качала головой Галина Михайловна. – Еще днем ранее все было в полном порядке. И дебет, и кредит – словом, все. А главное – денег было полно, как всегда.

Он не успел закончить свой воображаемый разговор — нежный голос вернул его к действительности.

– Ну и куда же оно все подевалось? – с нескрываемым интересом вопрошала Ольга Анисимовна.

— Ты спишь?

– Мне это еще только предстоит узнать, – с горечью в голосе отвечала главная бухгалтерша. – Как ты понимаешь, у меня не было времени на изучение этого вопроса.

Что-то похожее на страх пронзило его, тревожно забилось сердце.

Даша сидела рядом с ведущими такую беседу женщинами и, вытянув уши, прислушивалась к их разговору.

— Нет, — ответил он.

Для нее было полным откровением, что у конторы закончились деньги, ведь их компания считалась одной из самых богатых. Даже некоторые короли бензоколонок не всегда могли сравниться с ними, компьютерщиками.

— Извини. Я видела, что ты сидишь с закрытыми глазами.

Между тем слово взял начальник технического отдела Перминов Иван Иванович.

— Я думал.

– С великой скорбью мы провожаем сегодня нашего глубокоуважаемого руководителя, – издалека начал он. – И мы не знаем пока, что нас ждет в будущем, потому что такого руководителя, как Петр Олегович Клеонов еще надо поискать…

— О чем?

– Золотые слова, – толкнув локтем соседку, подтвердила Галина Михайловна, – что всех нас ждет в будущем, мы – точно – не знаем.