Я печально ответил:

— Все плохое, что мне встречалось во время путешествия, напоминало и о нашей многострадальной Родине.

Уходя, он посоветовал:

— Тебе необходимо посмотреть дворец божественного короля.

И я не преминул сделать это. Передо мной предстало высокое, величественное здание, обособленно стоящее посреди площади, обсаженной пальмами и окруженной стражниками. Дворец напоминал резиденцию нашего Султана или даже был роскошнее. С одной стороны располагались казармы для стражи, а с другой — храм поклонения божественному королю. Всмотревшись, я увидел за железной оградой поле с воткнутыми в землю шестами. Подойдя ближе, я разглядел, что с шестов свешиваются отсеченные человеческие головы. Я вздрогнул от этого страшного зрелища. Не отрицаю, что дома в детстве видел подобное, но не в таком количестве. Головы выставлялись для устрашения и в назидание. Подойдя к стражнику, я задал вопрос:

— Можно ли чужестранцу узнать, за какое преступление казнили этих людей?

— За неподчинение божественному королю! — отчеканил тот.

Поблагодарив, я отошел в сторону, осознавая, что это были невинно убитые во имя справедливости и свободы, подобно мученикам страны Божественного Откровения. Страшный мир, полный безумия. Если в стране Габаль я найду исцеляющее снадобье, то это будет настоящим чудом!

Вечером я спросил у Гама, хозяина гостиницы:

— Какие места за пределами столицы заслуживают того, чтобы их посмотреть?

Мужчина доверительно сообщил:

— За пределами столицы только деревни, там нет ничего, что радовало бы глаз путешествующего.

Я увлеченно занялся описанием увиденного, и это избавило меня от мыслей об Арусе и ее детях. Однажды я провел ночь в увеселительном заведении, где меня шокировали крики пьяных и разврат бесстыжих, о чем рука не поднимается написать в подробностях. Когда я проходил мимо гостиницы у рынка, караванщик сказал мне:

— Мы отправляемся завтра на рассвете. Поедешь с нами?

— Нет, я задержусь на некоторое время, — задумчиво ответил я.

Мысль об Арусе заставляла меня остаться, но предстоящее страшное одиночество причиняло боль. Я проснулся на рассвете и представил, как караван отправляется в путь под крик погонщика. Зов судьбы велел мне остаться, надежда на счастье не желала угасать. Мне не хотелось тратить время впустую, поэтому я старался собрать сведения о том, чего нельзя было увидеть. У владельца гостиницы не было времени на разговоры, вроде тех, что я вел в Машрике, и я попросил его назвать мне мудреца этой страны, если, конечно, мне будет позволено с ним встретиться. Гам ответил:

— Могу устроить тебе встречу, как я не раз это делал для других.

В назначенное время после обеда я направился к дому мудреца Дизинга. Это красивое здание утопало в саду, полном цветов и фруктовых деревьев. Мудрец встретил меня приветливой улыбкой и усадил на диване рядом с собой. Он оказался человеком лет за пятьдесят, крепким, с резкими чертами лица, в белой скуфье, которая гармонировала с белоснежной накидкой. Он попросил меня представиться, и я назвал свое имя, род занятий и страну происхождения.

— Ваша страна тоже великая, — сказал он. — Расскажи, что произвело на тебя впечатление в нашей стране.

Я ответил неискренне:

— Явления, которым нет числа… Цивилизованность и красота, сила и порядок.

— А что ты думаешь о войне, которую мы объявили, жертвуя нашими сыновьями во имя свободы чужого государства? — спросил он с гордостью.

— Это неслыханно!

— Для всех людей наша страна — образец счастливой и благородной родины, — убежденно сказал он.

Я кивал, а он продолжал:

— Наверное, ты хочешь знать, в чем секрет всего этого? Тебе указали на меня как на мудреца этой страны. В действительности я всего лишь ученик. Кто по-настоящему мудр, так это наш король. Он — божество, источник всего разумного и доброго. Он восседает на троне, затем уединяется в своих покоях, где постится до тех пор, пока от него не начнет исходить свечение. Это означает, что на него снизошла божественная благодать, и он стал святым. Тогда он исполняет свое предназначение: обводит все божественным взором. От него мы и получаем вечную мудрость. И за все это от нас не требуется ничего, кроме веры и подчинения.

Я внимательно слушал его, в душе прося у Бога прощения, а он продолжал:

— Это он собрал армию и поставил во главе ее полководцев, приносящих победы. Из членов своей священной семьи он назначает правителей, из элиты выбирает управляющих для работ на полях и производствах. Остальные не имеют святости, не обладают талантами и занимаются физическим трудом, а мы обеспечиваем им пропитание. Ниже их стоят животные, еще ниже растения и неодушевленные предметы. Совершенный режим правления ставит каждого на свое место, и таким образом вершится абсолютная справедливость.

Он помолчал, глядя на меня, затем сказал:

— Поэтому все не ограничивается только философией. Мы обращаемся с элитой так, чтобы они развивались, становились сильнее и выше остальных. Мы предоставляем им обучение и лечение. Что же касается остальных, то мы укрепляем в них способность подчиняться и довольствоваться малым. Мы ведем их к духовному богатству, заложенному в душе каждого, которое дарует им терпение, смирение и успокоение. С помощью этой двойственной философии достигается всеобщее счастье. Каждый получает то, к чему он готов и что ему предназначено. Мы счастливейший народ на земле.

Я задумался над сказанным и над тем, что сказано не было, потом спросил:

— Кому принадлежат земли и мастерские?

— Богу, он — создатель, он — король.

— А какую роль играет элита?

— Они владеют всем от его имени. Доход делится поровну между ними и богом.

Я сделал еще один шаг, спросив:

— Как бог распоряжается казной?

Он впервые рассмеялся:

— Нужно ли богу отвечать за то, что он делает?!

— Кто же содержит школы и лечебницы?

— Элита, ведь эта собственность принадлежит им и их детям.

Он переспросил с гордостью:

— Разве это не само совершенство?

Не показывая своего истинного отношения, я ответил:

— Так говорят о земле Габаль…

— Земля Хира — вот где Габаль! — вскричал он.

— Ты прав, мудрец Дизинг…

— Жить по уставу бога и быть им направляемым — это высшая справедливость и предел счастья, к которому только может стремиться человек, — сказал он с верой и убежденностью.

— Тогда я не понимаю тех бунтарей, чьи вывешенные головы я видел, — слукавил я.

Он сердито воскликнул:

— Человеческой природе присущи и извращение, и зло, но ведь таких меньшинство!

В конце встречи он угостил меня яблоком и стаканом молока. Озабоченный и расстроенный, я вернулся к своему одиночеству в гостинице. Вспоминая своего учителя шейха Магагу аль-Губейли, сквозь расстояние я спросил у него:

— Кто хуже, учитель, тот, кто называется богом по невежеству, или тот, кто искажает Коран в своих корыстных интересах?!

Несколько дней я томился скукой, потом до меня дошли новости, принесенные осенним ветром, о том, что армия Хиры одержала победу и выполнила свою задачу — земля Машрика стала южной провинцией государства Хира. Беднота хлынула на улицы, радуясь победе так, будто кто— то собирался делиться с ними трофеями. С растущим беспокойством я спрашивал:

— Где же ты, Аруса? Что с вами, мои дети?

В день возвращения победоносной армии я проснулся раньше обычного и занял место недалеко от гостиницы на королевской дороге, тянувшейся от въезда в Хиру до дворца. По обеим сторонам дороги тесно толпились люди. Трудно было представить, что кто-то остался сидеть дома или на рабочем месте. Около полудня до нашего слуха донеслась барабанная дробь. Мимо прошествовала процессия всадников, которые на остриях копий несли пять отсеченных голов господ Машрика. Так я впервые увидел господина, к стражнику которого однажды ходил, чтобы выкупить Арусу. За ними меж двух рядов охраны следовала длинная колонна голых пленных со связанными руками. Далее под радостные возгласы двигались конные и пешие отряды. День победы и ликования. Никто, кроме Аллаха, не знал о кровавой драме, оставшейся позади. Как удивительна человеческая жизнь: ее можно заключить в двух словах — кровь и пир.

В конце процессии солдаты вели под руки плененных женщин. Сердце бешено забилось, когда я представил Арусу, такой, как увидел ее впервые. А может быть, ведущей своего отца по кварталу, который был свидетелем зарождения моей новой жизни? Взгляд скользил по изможденным лицам и голым телам. Моя тревога оказалась не напрасной: глаза замерли на лице Арусы! Это она, ее стройное тело, ее красивое печальное лицо. Она шла потерянная, отчаявшаяся, несчастная. Не сводя с нее глаз, в необъяснимом порыве к действию я ринулся следом за колонной пленниц. Наверное, окружающим показалось, что я ошалел от зрелища голых женских тел… Я не слушал обвинений и не обращал внимания на то, что сбил кого-то с ног. Я звал ее на бегу, но мой голос терялся в нарастающем шуме. Мне не удалось ни попасться ей на глаза, ни привлечь ее внимания. Солдаты, оттеснившие меня от нее, не позволяли толпе войти на дворцовую площадь, предназначенную для элиты Хиры. Так она появилась и исчезла, как падающая звездочка, оставив после себя безумие и отчаяние. Где же сыновья? Живут ли они сейчас под защитой деда? Чтобы не держать чувства в себе, я открыл свой секрет хозяину гостиницы.

— Ее могут выставить на продажу на невольничьем рынке, — сказал он мне.

— Но это же освободительная война! — не поверил я.

— К пленникам другое отношение.

Я благословил это лицемерие, увидев в нем лучик надежды на черном небосводе. Еще сильнее я ухватился за возможность остаться. Каждый день я стал наведываться на невольничий рынок. Моя мечта о воссоединении боролась с отчаянием. И однажды вечером Гам встретил меня ободряющей улыбкой:

— Завтра невольницы выставляются на продажу.

Всю ночь я спал беспокойно. И на рынок пришел первым. Когда вывели Арусу, я уверенно дал самую большую цену. Впервые я увидел ее в одежде, которая была зеленого цвета. Несмотря на глубокую печаль, Аруса была прекрасна. Сломленная, она не видела того, что происходило вокруг, не замечала меня, не следила за торгами, в которых у меня оставался единственный конкурент. В толпе зашептали, что это представитель мудреца Дизинга. Торг остановился на тридцати динарах. Когда ее подтолкнули ко мне, она узнала меня, упала мне на руки и зарыдала, что вызвало удивление у всех присутствующих. По дороге я не сдержался и спросил ее:

— Как сыновья, Аруса?

Но она была в таком нервном напряжении, что я не стал терзать ее расспросами, пока не оказался с ней наедине в своей гостиничной комнате. Здесь я горячо обнял ее и усадил на диван, чтобы она пришла в себя.

— Мне больно от того, что тебе довелось пережить, — сказал я.

— Но ты же ничего не видел, — ответила она не своим голосом.

— Расскажи мне, Аруса, иначе я сойду с ума.

Со слезами на глазах она заговорила:

— О чем? Это ужас! Они ворвались в шатер, без причины убили отца, связали меня. Где дети, я не знаю. Убиты? Пропали? Лучше бы мне потерять рассудок.

Преодолевая страх, я спросил:

— За что убивать детей? Они должны быть где-нибудь. Мы их найдем.

— Это животные! Зачем они наносили людям увечья после того, как мы сдались? Они звери. Это была ночь полной луны. Бог был с нами. Он все видел, все слышал, но ничего не сделал!

Я сказал в утешение:

— Во всяком случае, мы вместе. Сердце подсказывает мне, что скоро наступит доброе время.

— На свете нет доброты, — закричала она. — Я никогда не увижу своих сыновей.

— Аруса, в жизни много зла, но и добра не меньше.

— Я не верю.

— Вот увидишь, с первым же караваном мы отправимся в Машрик, чтобы отыскать детей.

— Когда он придет?

— Через десять дней.

Глубоко опечаленная, она уставилась в никуда. В моем сердце, словно гейзер, бурлило отчаяние. У нас оставалось еще много свободного времени до поездки, и мы старались развеяться, прогуливаясь по городу и осматривая его достопримечательности, лелея надежды и готовясь к путешествию. Однако Гам готовил мне сюрприз. Он пригласил меня в свою комнату, посмотрел в замешательстве и сказал:

— У меня новости, которые вас не обрадуют.

— Куда уж хуже, — ответил я с сарказмом.

— Мудрец Дизинг хочет завладеть вашей женщиной.

Я был ошеломлен и резко бросил:

— Прошу считать ее моей женой!

— Он вернет тебе ее стоимость.

— Она не товар!

— Дизинг — человек власти, один из приближенных к богу.

Это прозвучало как дружеский совет. Скрывая волнение, я возразил:

— Но иностранцы в вашей стране должны чувствовать себя в безопасности.

— Я останусь при своем мнении, — парировал он.

Я был озадачен. Передавать ли этот разговор Арусе? Добавить ли к ее горю новую печаль? Мне было невыносимо отнимать у нее единственную оставшуюся надежду. «Сможет ли Дизинг силой своего влияния отобрать у меня Арусу?» — спрашивал я себя. Я вспомнил стражника Султана, который украл у меня Халиму на моей Родине. К твердому решению, однако, я не пришел. Какое-то время я чувствовал, что мне угрожает опасность, что счастье мое и на твердой земле не стоит, и крыльев не имеет. На следующее утро, за четыре дня до нашего отъезда, слуга пригласил меня в комнату к Гаму. Там я столкнулся с офицером полиции. Гам представил меня. Тот сказал:

— Пойдешь со мной к главе столичной полиции.

Я спросил его о причине, но он прикинулся незнающим. Я попросил разрешить мне сообщить об этом жене, но офицер сказал:

— Гам это сделает за тебя.

По королевской улице мы направились в управление общественным порядком. Я предстал перед главой, сидящим на диване в окружении своих помощников. Он посмотрел на меня так, что мне стало не по себе:

— Ты путешественник Кандиль Мухаммед аль-Инаби?

Я подтвердил.

— Ты обвиняешься в том, что насмехаешься над религией нашей страны, гостеприимством которой ты воспользовался! — произнес он.

— Это обвинение не имеет под собой никаких оснований, — твердо ответил я.

— Есть свидетельства, — холодно заявил он.

— Свидетельствовать так может лишь тот, у кого нет совести! — закричал я.

— Не клевещи на невинных! Пусть судья рассудит.

Меня арестовали. Утром следующего дня я предстал перед судом. Зачитали обвинение, признать которое я отказался. Ввели пятерых свидетелей, впереди которых шел Гам. Произнеся клятву, все в один голос, как заученный урок, дали показания против меня. Суд вынес решение о пожизненном тюремном заключении, конфискации моего имущества и всей собственности, к которой они причислили и Арусу. Все это произошло в мгновение ока. Испытывая горькое отчаяние, я осознал, что правда иногда не идет ни в какое сравнение с вымыслом. Аруса потеряна, путешествия не будет, мечта о земле Габаль разбилась. А сам я перестал существовать на этом свете…

Тюрьма находилась за чертой города в пустыне. Это было огромное подземное пространство с узкими лазами в потолке, стенами, сложенными из крупных камней, и песчаным полом. Каждому заключенному выдали только штаны и шкуру. Мы дышали затхлым воздухом в сумраке, похожем на полумрак перед восходом солнца, которого мы никогда не увидим. Я осмотрелся вокруг и растерянно произнес: здесь я останусь до последнего вздоха. Заключенные проявили ко мне интерес, спросив о моем преступлении. Они расспрашивали меня, а я их. Я понял, что все мы сидим за убеждения, за политику. В каком-то смысле это меня утешало, если человека в моем положении вообще могло что-либо утешить. Это были исключительно свободолюбивые люди, которым претила сама атмосфера разложившегося общества. Они выслушали мою историю, и один из них произнес:

— Даже иностранцев…

Ни один из них не был безбожником, что, надо сказать, наказывалось отсечением головы. Вся их вина состояла в том, что они критиковали некоторые действия правителя, попирающие справедливость и свободу человека. Среди них я заметил старика, которому было за восемьдесят лет, пятьдесят из которых он провел за решеткой, куда попал еще во время правления прежнего короля. Немощное тело старика, в котором едва теплилась жизнь, распласталось на шкуре. Я понял, что он потерял чувство и память: не осознавал, где находился и что с ним произошло. Кто-то сказал:

— Ему можно позавидовать.

Нисколько не сомневаясь, я согласился со сказанным.

Наши мысли кружили вокруг вопроса: каково место человека в этом мире?

— Счастливой страны не существует.

— Страдание есть общий язык всех народов.

— Мы запутались между ужасной действительностью и неосуществимой мечтой.

— Но есть же лучшие страны.

— Они тоже несчастливы.

— А земля Габаль?

На этом волшебном слове мое сердце екнуло, и я с болью вспомнил свою потерянную цель. Я спросил:

— Что вы знаете о ней?

— Не больше остальных: говорят, что это родина совершенства.

Я озабоченно спросил:

— Не читали ли вы каких-нибудь книг о ней? Не встречали ли того, кто бы там побывал?

— Нет, слышали только это.

— Кто же сможет воплотить мечту?

— Человек — это всего-навсего человек.

Мне наскучил этот разговор. Надоели страдания и обманутые надежды. Я подумал про себя:

— Теперь мир для меня — только эта вечная тюрьма.

В таком пожизненном заключении бесполезным казалось рациональное учение моего наставника шейха Магаги. Но вера моей наивной матери в предопределенность событий давала мне успокоение, словно эта философия была создана для заключенных на пожизненный срок. Смирившись с судьбой, я подумал: да будет воля Аллаха! Все, что со мной произошло, ниспослано им. Я похоронил надежды, распрощался с прошлым, настоящим и будущим. Единственная оставшаяся надежда для такого заключенного, как я, — похоронить надежду, приспособиться к этой удушающей могиле и взять в жены поглотившее меня полностью бесконечное отчаяние. Я отгоняю призраки Родины, матери, Арусы, детей и земли Габаль. Я привык к удушливому воздуху, наполненному одной только затхлостью, слабому свету, полумраку, вечно стоящему здесь, и к вездесущим насекомым — истинным хозяевам этого места. Страдание и скука были моими верными спутниками. Я начал погружаться в глубины, которым не было конца. Вокруг царила тишина, мучение входило в привычку, а из отчаяния я черпал удивительную силу выносливости и терпения. Тишину изредка пронзали голоса:

— Рассказывают об одном старом заключенном, который смог развить внутри себя такую силу, что ему удалось пройти сквозь тюремную стену, подобно звуку, и улететь в запредельное пространство.

Я со свойственным мне терпением благосклонно выслушал этот бред. Через день, или год, другой голос сказал:

— Между Хирой и Халябом может начаться война, и тогда мы снова поднимемся на поверхность земли.

Я прощал того, кто напомнил мне о земной поверхности, и спрашивал себя, когда же, наконец, и я потеряю рассудок, как тот безумный старик! Я падал все глубже и глубже. Я потерял чувство времени, потерял смысл жизни, история для меня перестала существовать. Я не знал, какой шел час, день, месяц, год. Черты лица стерлись, собственный возраст стал для меня загадкой. Я так постарел, что потерял счет своим годам. Не было зеркала, в котором я мог бы увидеть себя, и только товарищи могли рассказать мне, каким я стал отвратительным и грязным. В этом мрачном мире счастливыми себя чувствовали только паразиты и насекомые. Наверное, поколения, века и эпохи сменяют друг друга, а мы здесь находимся в небытии с его вечным величием. Вот так… Вот так… Вот так…

Когда к нам сбросили новенького, мы, как крысы, окружили его, с удивлением разглядывая пришельца из иного мира. Несмотря на его старость и ужасный вид, мне показалось, что я где-то уже встречал этого человека. Не знаем, как давно умер старик, а этот пришел занять его место. Он посмотрел на нас и разрыдался. Кто-то сказал:

— Не реви, вшам не нравятся слезы.

Кто-то другой спросил:

— Ты кто?

— Я мудрец Дизинг, — со стоном ответил он.

Я вышел из состояния вечного забытья и закричал не своим голосом:

— Дизинг… Дизинг… Тебя уж мне не забыть!

— А ты кто? — спросил он.

Обретя ощущение времени, я закричал:

— Я — твоя жертва!

Он взмолился:

— Сейчас у нас с тобой одно горе.

— Между нами нет ничего общего!

Он закричал:

— Все перевернулось вверх дном: командующий армией восстал против короля, убил его и занял трон.

К моим товарищам возвращалась жизнь: они издавали радостные крики.

— Что происходит наверху? — спросил один из них.

— Люди короля убиты, меня же бросили в тюрьму до конца жизни.

Умершие было души обрели надежду, раздалась хвала новому божеству.

— Ты не помнишь меня? — набросился я на него.

— Кто ты? — в страхе спросил он.

— Я владелец Арусы! — выкрикнул я. — Вспомнил теперь?

Он испуганно попятился и опустил голову.

— Что с ней случилось, мерзавец?

— Мы пытались сбежать с проходящим караваном в страну Халяб, но меня схватили, она же продолжила путь, — униженно и заискивающе ответил он..

— Что известно о ее детях?

— Мы вместе ездили в Машрик, чтобы отыскать их, но не нашли и следа. С тех пор столько воды утекло…

Мне казалось, что я забыл о своих печалях, но гнев мой все возрастал.

— Никакой ты не мудрец, ты ничтожный червь! Не погнушался состряпать обвинение, чтобы украсть у меня жену! Ты заслуживаешь больше, чем просто смерти!

Из лаза в потолке до нас донесся голос тюремщика, приказывающий держаться подальше от нового заключенного. Я вернулся на свое место. Мое ослабевшее тело, охваченное внезапным порывом жизни, изнемогало. Я сел на шкуру, прислонившись спиной к стене, и вытянул ноги, снова отдаваясь потоку жизни и истории. Мне захотелось спросить его, как долго я находился в заключении, но было противно продолжать с ним разговор. Однако он сам посмотрел в мою сторону и печально произнес:

— Мне жаль, я раскаиваюсь…

— Такой, как ты, недостоин раскаяния, — злобно ответил я.

— Я получил свое наказание за то, что жил с женщиной, которая ни на минуту не переставала меня ненавидеть, — произнес он тем же тоном.

Затем сказал, будто обращаясь к самому себе:

— Двадцать лет ничего не изменили в ее сердце…

Двадцать лет!!! Целая жизнь пролетела! Ответ оказался жестоким и острым как лезвие ножа. Вот и ты, путешественник, приближаешься к середине пятого десятка. Когда-нибудь умрешь в этом склепе, не достигнув своей цели, не насладившись жизнью, не исполнив своего долга. Мое уныние возрастало от того, что рядом сидело это чудовище, напоминающее мне о моих ошибках, о невезении, о том, что я отдалился от своей цели. Товарищи же мои загорелись новой надеждой, дружно ожидая, что со дня на день выйдет указ о помиловании. И их надежда оказалась не напрасной. Однажды пришел начальник тюрьмы и объявил:

— По велению нового бога всем жертвам вероломного короля даруется прощение.

Все разом вскочили, выкрикивая молитвы и хвалу королю. Мы покинули темницу, оставив там Дизинга в одиночестве. На поверхности нам, привыкшим к темноте, дневной свет резанул глаза. Мы закрылись от него ладонями. Офицер отвел меня в центр для иностранцев. Начальник сказал:

— Мы очень сожалеем, что с тобой произошла такая несправедливость, которая противоречит принципам и законам Хиры. Решено вернуть тебе твои деньги и имущество, вот только твоя наложница покинула страну.

Первым делом я отправился в общественные бани. Мне постригли волосы на голове и побрили тело. Я вымылся теплой водой и воспользовался бальзамом, чтобы избавиться от вшей и клопов. Предвкушая эмоциональную встречу с Гамом, я направился в гостиницу для иностранцев. Однако выяснилось, что Гам умер и его место занял другой человек. Его звали Тад, он приходился Гаму племянником и зятем. Настоящим потрясением оказалась встреча не с Гамом, а с собственным отражением в зеркале. Я увидел старика, заживо похороненного и вставшего из могилы спустя двадцать лет. Гладко выбритый, тощий, усохший, с ввалившимися печальными глазами, с мертвым взглядом и выступающими скулами. Тотчас же я решил остаться в Хире, пока не поправлю здоровье и не обрету душевное равновесие. Я совершал пешие прогулки, но не с целью увидеть новое, а чтобы приучить ноги к ходьбе. Меня мучил вопрос — как мне поступить: вернуться домой, не искушая судьбу, или, напротив, продолжить свое путешествие и удовлетворить любопытство, искушая судьбу? С негодованием я думал о возвращении на Родину после полного краха. Сердце подсказывало, что дома я числюсь в списке мертвых, никто не ждет меня, никого не заботит мое возвращение. Если сами они не отдали Богу душу, если смерть не вырвала старые корни, посеяв вместо них отчужденность и враждебность… Ни за что не вернусь. Не оглянусь назад. Я стал странником раз и навсегда и продолжу идти дорогой странствий. Это мое решение и моя судьба, моя мечта и моя реальность, мое начало и мой конец. Вперед в страну Халяб и дальше в страну Габаль. Интересно, как ты выглядишь теперь, Аруса, ведь тебе уже сорок?!

Земля Халяб

Как в былые дни, караван шел неторопливо и величественно. Мы погрузились в мягкую предрассветную тьму. На этот раз я не искал поэтического вдохновения, а желал заглушить болезненные воспоминания о тюрьме и сожаление о потерянных годах. Я познакомился с новыми попутчиками — это было молодое поколение купцов. Они были так же деловиты, так же приумножали доходы. И богатство доставалось тому, кто рисковал, мечтатели же оставались в тени. Я вспомнил свои прежние поражения: час, когда я покинул Родину, плач по Халиме, час изгнания из Машрика и слезы по Арусе, час прощания с Хирой и скорбь по утраченному счастью и молодости.

Обернувшись в сторону востока, я увидел, как он переливается цветом алой розы, как восходит солнечный диск, и так было все эти двадцать лет. Пустыня казалась бескрайней, летнее солнце начинало припекать. Мы продолжали движение приблизительно месяц. На одном из привалов я спросил владельца каравана об аль-Кани бен Хамдисе.

— Приказал долго жить, — ответил тот мне.

Я спросил также о шейхе Магаге аль-Губейли, но ни он, ни кто-либо из купцов каравана не слышал о нем. Разбив лагерь в Шаме, мы приготовились войти в Халяб. К этому времени я уже восстановил подорванное здоровье, волосы и борода снова отросли. Мы продолжали движение, пока в свете последней четверти луны не увидели громадную стену. К нам подошел начальник таможни, в легкой одежде, подходящей для умеренного климата, и торжественно произнес:

— Добро пожаловать в Халяб, столицу страны Халяб, страны свободы.

Меня удивило, что куда бы я ни приезжал, везде слышал это проклятое слово, и то, что в его словах не слышалось ни скрытой, ни явной угрозы. Я обратился к владельцу каравана:

— Первая страна, где пришельцев встречают без угроз.

Он рассмеялся:

— Это земля свободы, но чужестранцу желательно самому позаботиться о своей безопасности.

Я был единственным, кого повели в гостиницу для приезжих. При лунном свете достопримечательности города во всем их внушительном великолепии выглядели как-то особенно. В свете факелов во все стороны плыли многочисленные паланкины, несмотря на то, что оставалось совсем недолго до смены ночного караула. Вход в гостиницу имел квадратную форму, а с потолка свисали слепящие глаза светильники. Здание гостиницы казалось огромным и высоким, богатым и геометрически правильным. Комната удивила меня окрашенными в голубой цвет стенами, пушистым ковром и высокой медной кроватью, застеленной расшитыми покрывалами, которые у меня на Родине можно было увидеть исключительно в домах аристократов. Все это красноречиво свидетельствовало о культуре несомненно более высокого уровня, чем цивилизация Хиры. Я постоянно ловил себя на мыслях, где и как живет сейчас Аруса. Не успел я погрузиться в воспоминания, как ко мне вошел мужчина средних лет в голубом пиджаке и коротких светлых брюках. Он сказал, улыбаясь:

— Кальшам, хозяин гостиницы.

Я представился, и он вежливо меня спросил:

— Чем могу быть вам полезен?

— Перед сном мне ничего не хочется. Только скажите, сколько стоит комната?

— Три динара за ночь, — улыбнулся он.

От этой цифры я пришел в ужас, отметив про себя: здесь все настолько дышит свободой, что даже цены ничто не сдерживает. По привычке я заплатил за десять ночей вперед.

Я опустился на кровать, ощутив мягкость, которой я не знал с тех пор, как покинул дом. Проснулся рано. Мне в комнату принесли завтрак — хлеб, молоко, сыр, масло, мед и яйца. Меня поразило как обилие, так и отменный вкус поданных блюд. Еще больше я убедился в том, что нахожусь в новом, необыкновенном мире. Движимый тоской, нетерпением и надеждой на случайную встречу с Арусой, я вышел из комнаты, чтобы завершить игру с судьбой. Кальшам встретил меня у выхода и сообщил:

— Для осмотра достопримечательностей путешественникам предоставляются паланкины.

Немного подумав, я ответил:

— Я хочу пойти один, а там как получится.

С первой же секунды у меня возникло ощущение, будто в этом большом городе человек растворяется в безвестности. Перед гостиницей находилась просторная площадь, по периметру которой располагались здания и магазины. Вдалеке через реку был перекинут мост, ведущий к площади поменьше, от которой расходились бесконечные проспекты с домами и деревьями по обеим сторонам. Куда же направиться? Где может быть Аруса? Как мне идти без провожатого? Ноги сами повели меня по свободному маршруту в свободной стране. На каждом шагу, что бы ни попадалось мне на глаза, все вызывало восхищение. Ряды зданий, дома, дворцы, лавки, выставляющие бесчисленное разнообразие товаров, — их как песчинок в пустыне. Мастерские, торговые дома, развлекательные заведения, множество разнообразных цветников и газонов, непрерывные потоки женщин, мужчин, паланкины богачей и чиновников, а также люди победнее, которые, однако, выглядели намного лучше, чем беднота Хиры и Машрика. На каждой улице обязательно был конный полицейский. Одежды мужчин и женщин отличались разнообразием и были не лишены красоты и элегантности. Впечатляла как скромность, так и распущенность, граничащая с наготой. Степенность и серьезность соседствовали с весельем и простотой. Казалось, я впервые встречал людей, осознающих собственную индивидуальность и свою значительность. Но на что я надеялся, пытаясь случайно встретить Арусу в этом бурлящем безбрежном море? Устав от ходьбы, я присел отдохнуть в парке. Все это время я чувствовал, что поиски еще и не начинались, и пожалел, что не нанял паланкин для путешественников, как советовал Кальшам.

Мне довелось стать очевидцем двух исключительных событий. Первое — происшествие в общественном парке. Я увидел полицейских, допрашивающих несколько человек, и позже выяснилось, что в углу парка садовник обнаружил труп убитой женщины. Такого рода преступления случаются где угодно. Второе, что действительно вызвало мое удивление и заставило разволноваться, так это шествие мужчин и женщин, выкрикивающих свои требования, тогда как следовавшие за ними полицейские не поддерживали их, но и не преследовали. Я вспомнил демонстрации, свидетелем которых был у себя на Родине, — люди шли подать Султану жалобу на рост налогов и свое бедственное положение. Это же шествие требовало признать законность нетрадиционных сексуальных отношений! Я не мог поверить своим глазам и ушам и лишний раз убедился в том, что нахожусь в странном мире и бездонная пропасть отделяет меня от них. Страх перед неизвестным охватил меня. Приближался полдень, было страшно жарко, тем не менее лето Халяба было вполне сносным. Я шел, размышляя о том, как мне вернуться в гостиницу, как вдруг громкий голос возвестил:

— Аллах акбар!

Сердце встрепенулось, в груди разлилось тепло. Боже мой, это же азан! Это муэдзин призывает на молитву! Неужели Халяб мусульманская страна?! Я бросился на звук голоса и бежал, пока в конце улицы не обнаружил мечеть. Четверть века я не слышал этого призыва и не видел того, что предстало передо мной. Я рождался заново, будто впервые открывал для себя Бога. Я вошел в мечеть, совершил омовение и, встав в ряд, с огромной радостью в душе и слезами на глазах начал читать полуденную молитву. По окончании молитвы люди стали расходиться, я же стоял пригвожденный к своему месту, пока в мечети, кроме меня и имама, никого не осталось. Я поспешил к нему навстречу, обнял его и горячо расцеловал. Имам воспринял мои эмоции спокойно, задумчиво улыбаясь, потом тихо произнес:

— Добро пожаловать, чужестранец.

Мы присели недалеко от михраба и представились друг другу. Он назвался шейхом Хамадой аль-Сабки, коренным жителем Халяба. Я говорил, прерывисто дыша, голос мой дрожал:

— Не мог себе представить, что Халяб — исламское государство.

— Халяб не исламское государство, — спокойно произнес он.

Прочитав удивление на моем лице, он добавил:

— Халяб — свободное государство, в нем представлены все конфессии. Есть мусульмане, христиане, буддисты, имеются даже атеисты и язычники.

Мое удивление только возросло, и я спросил:

— Как так сложилось, владыка?

— Изначально мы были язычниками, потом свобода дала возможность каждому желающему молиться согласно его верованиям. Все жители разделились по религиям. Язычников осталось мало, да и то в отдельных оазисах.

Мое любопытство усиливалось:

— Какой религии придерживается государство?

— Государству нет дела до религии.

— Как же тогда уживаются секты и основные конфессии?

— Взаимодействие на основе всеобщего равенства, — просто ответил он.

Я не поверил:

— И это всех устраивает?

— Каждая конфессия внутри сохраняет собственные традиции. Общественные отношения строятся на уважении. Ни для одной из конфессий нет исключения, даже если к ней принадлежит глава государства. К слову сказать, нынешний глава — язычник.

Удивительное, необыкновенное государство! Я задумался и сказал:

— О такой свободе я никогда не слышал. Дошел ли до вас, владыка, слух о демонстрации, требующей официального признания прав сексуальных меньшинств?

— Среди них есть и мусульмане! — улыбаясь, сказал имам.

— Наверняка они подвергаются наказанию в своей общине.

Шейх снял чалму, потер лоб, вернул чалму на место и сказал:

— Свобода — священная ценность для всех, в том числе и для мусульман.

Я не согласился:

— Но такая свобода переходит нормы, допустимые исламом.

— Для ислама Халяба свобода священна.

— Если бы Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) воскрес сегодня, не осудил бы он эту сторону вашего ислама? — едва сдерживая раздражение, спросил я.

Он ответил вопросом на вопрос:

— Если бы Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) воскрес сегодня, не осудил бы он ваш ислам от начала до конца?

Эх… Этот человек был прав. Его вопрос поставил меня на место.

— Я много путешествовал по мусульманским странам, — сказал имам.

— Ради этого и я отправился в путь, шейх Хамада, — вздохнул я. — Захотелось увидеть свой дом издалека, увидеть Родину глазами других стран. Но едва ли я смогу рассказать что-нибудь стоящее.

— Ты поступил правильно, — одобряюще сказал шейх. — Да пошлет Аллах тебе удачу. Ты многому научишься в нашей стране.

Меня снова охватило любопытство путешественника:

— Если позволите, давайте не упустим возможность и обменяемся мнениями. Просветите меня, каков порядок управления в этом удивительном государстве?

— Это уникальная система, — отвечал шейх Хамада. — Такой вы не видели нигде. И то, что еще предстоит увидеть, также нигде не встретите.

— Даже в стране Габаль?

— Я ничего не знаю о стране Габаль, чтобы сравнивать. Что тебе следует знать, так это то, что избираемый глава нашего государства должен отличаться высокой моралью, быть серьезным ученым и гибким политиком. Он правит десять лет, а когда уходит в отставку, его место занимает Верховный Судья. Затем проводятся новые выборы, в которых участвуют отстраненный глава и новые претенденты.

— Превосходная система! — воодушевленно воскликнул я.

— Заслуга мусульман состоит в том, что они были первыми, кто ввел эту систему. При главе государства работает совет экспертов по различным вопросам, которые помогают ему составить мнение.

— И слово совета имеет силу?

— При несовпадении мнений их всех отстраняют и проводят новые выборы в экспертный совет.

— Великолепная система! — похвалил я.

Шейх Хамада аль-Сабки продолжал свой рассказ:

— Что касается сельского хозяйства, промышленности и торговли, то ими занимаются способные к этому граждане.

Вспомнив некоторые из увиденных сцен, я сказал:

— Поэтому есть и богатые, и бедные.

— Есть также и бездельники, и воры, и убийцы!

Я недвусмысленно улыбнулся:

— Да, только Господь Бог совершенен.

Он серьезно произнес:

— Но мы многого добились на пути к совершенству!

— Если бы вы еще придерживались норм шариата!

— Можно подумать, вы их придерживаетесь!

— Это правда, они не выполняются, — заключил я.

— Здесь придерживаются и духа, и буквы Закона.

— Но государство, как мне кажется, должно заботиться о безопасности и защите.

— А также заниматься общественными делами, которые отдельным людям не под силу: разбивать парки, строить мосты, открывать музеи, бесплатные больницы, доступные школы для одаренных детей из бедных семей. Однако по большей части деятельность организуют сами граждане.

Я глубоко задумался, потом спросил:

— Наверное, жители Халяба считают себя счастливейшим из народов?

Он, посерьезнев, покачал головой:

— Это относительное суждение, шейх Кандиль. Нельзя утверждать с полной уверенностью, ведь, помимо богатых, есть еще и бедняки, и преступники. Наша жизнь не такая уж и безоблачная из-за взаимных конфликтов с Хирой на юге и государством Аман на севере. Наша уникальная цивилизация под угрозой и может быть уничтожена одним сражением. Даже победа может привести ее к закату, так как потери сломят нас. И потом, столкновения на религиозной почве не всегда заканчиваются миром.

Он спросил меня о маршруте моего путешествия, и я вкратце поведал ему все, что произошло со мной после того, как я покинул родной дом. Моя история опечалила шейха, и он пожелал мне успеха:

— Советую тебе воспользоваться паланкином для путешественников. В столице достопримечательностей гораздо больше, чем ты сможешь обойти. У нас много и других городов, заслуживающих внимания. Что же касается вероятности отыскать здесь Арусу, то легче найти Габаль.

Я сказал с сожалением:

— Это я хорошо понимаю, но у меня есть еще одна просьба — хотелось бы встретиться именно с мудрецом Халяба.

— О ком ты говоришь? — удивился он. — В Машрике один мудрец, в Хире тоже один, в научных же центрах Халяба их море. И у каждого из них ты сможешь узнать все, что пожелаешь, и даже больше.

Поблагодарив его за беседу и информацию, я поднялся со словами:

— Мне пора уходить.

Но он не отпустил меня просто так:

— Пообедай с нами в моем доме.

Я с удовольствием принял приглашение как возможность увидеть жизнь Халяба изнутри. Примерно через четверть часа мы оказались на тихой улочке с цветущими по обе стороны акациями. Вошли в красивое здание. Имам жил на втором этаже. Поскольку я не сомневался, что имам принадлежит к среднему классу, то роскошь его гостиной свидетельствовала об общем высоком уровне жизни в Халябе.