XVIII

Хусни Хигази был настроен решительно. Стоя посреди комнаты, он похотливо рассматривал Мону Захран. Она закрыла глаза, делая вид, что ничего не замечает. Сейчас даже это было для нее неважно. Мона свернулась в кресле и как будто задремала.

А Хусни вспомнил, как эта девушка категорически отвергла его ухаживания. Она признавала лишь любовь, искреннюю, неподдельную. Она впервые пришла к нему вместе с Алият и Санией, когда была еще студенткой. Просто из любопытства. Он вспомнил, какое впечатление произвели на нее его порнографические фильмы. Но и они ему не помогли. Она соглашалась только на дружбу — ему было нужно совсем другое.

— Я пригласил тебя потому, что, по-моему, сейчас ты переживаешь трудное время и нуждаешься в дружеской поддержке, — говорил Хусни.

Мона постаралась изобразить благодарную улыбку.

— Я уже приглашал тебя, но ты не захотела…

— У меня было слишком тяжело на душе.

Он наклонился над девушкой и начал вкрадчиво ее успокаивать:

— Уповай на волю божью! Да и Хасан Хамуда — прекрасный адвокат, он спасет твоего брата от петли.

— Но десять лет тюрьмы! На что ему тогда рассчитывать? — горестно возразила Мона.

— Судьи милостивее судьбы!

— По-настоящему судить надо меня! — нервно бросила девушка.

— Но что ты могла сделать?

— Все равно я считаю себя виноватой в том, что произошло.

Хусни поднес бокал к губам и кивнул на тот, который стоял на подлокотнике кресла Моны, приглашая ее выпить с ним. Он отошел к бару и снова заговорил:

— Вспомни, сколько вокруг нас бед, страданий и несчастий, и тебе станет легче переносить свое горе.

— Не думаю…

— Ты что же, собираешься сокрушаться всю жизнь?

— Я не сокрушаюсь. Просто у меня пропал вкус к жизни.

— На меня тоже иногда нападает тоска! И знаешь, о чем я в таких случаях думаю? О тысячах убитых людей, о неприятных неожиданностях, которыми чреват завтрашний день. И моя печаль рассеивается. Что она по сравнению с горестями миллионов людей во всем мире?

Мона неопределенно пожала плечами.

— Студенческие волнения, дорогая, потрясли меня до глубины души. Но о чем я думаю, вспоминая эти события? О том, что в любое мгновение мы можем оказаться похороненными под обломками.

— А по-моему, намного страшнее другое: мы ведь практически живем, как попрошайки!

Хусни громко рассмеялся.

— Сильно сказано! Но, пожалуй, верно.

— Что тебя так развеселило?

— Поверь, после пятого июня я ни разу не смеялся от души! А сейчас… Разве я смеюсь? Просто нервы пошаливают.

— И как только люди могут оставаться спокойными в такое время?

— А они надевают очки истории, и им кажется, что настоящее ничем не отличается от прошлого.

— Но разве в такие очки не видны тысячи и тысячи жертв?

— Нет, зато в эти очки видны куда более страшные вещи!

— Ты говоришь серьезно?

— Какие сейчас могут быть шутки?

— Ну и как ты поступаешь?

— Я не принадлежу к творцам истории, не обладаю острым зрением. Глаза мои полны скорби, их туманит пелена обреченности.

Хусни вновь наполнил бокалы. Мона взяла свой и отпила половину.

— Помочь тебе могут три бокала, не меньше, — заметил Хусни. — Пей, это ведь лекарство.

Впервые за все время их разговора Мона улыбнулась.

— А как обстоит дело с патриотизмом моего любезного хозяина? Он свой патриотический долг выполнил?

— В моем возрасте уже хорошо, если хватает сил держать в руках кинокамеру и ездить на фронт снимать. Так я исполняю свой долг перед родиной! — возразил Хусни и выпил свой бокал.

— А с фронта ты возвращаешься в эту сказочную обитель?

— Здесь я могу стряхнуть с себя тоску, насладиться отдыхом.

— Поистине пожилой возраст — самый приятный!

— Нет страны несчастней той, где завидуют людям преклонных лет!

Они пристально посмотрели в глаза друг другу.

— Я позвал тебя, чтобы показать…

— Устаз Хасан Хамуда сделал мне предложение, — перебила Мона.

Ее слова поразили Хусни Хигази как гром. Он совсем опешил, но потом воскликнул:

— Но ведь он мой ровесник!

— Ему всего сорок, — возразила Мона.

— Готов держать пари, что ты согласишься!

— Ты так думаешь?

— Или все это в пику мне? А ведь я тебя так люблю! Но помни, такое замужество не принесет тебе ничего, кроме разочарования.

— Вот и Салем Али женится, — с горечью сказала Мона.

— Это ничего не значит!

— Не смешно ли, что двое любящих друг друга людей поступают, как я и Салем? — задумчиво произнесла Мона.

— Допей свой коктейль и выходи замуж за Хасана Хамуда. Это все-таки лучше, чем всю жизнь быть одинокой. Ты изведешься от тоски.

И Хусни Хигази принялся рассказывать Моне про адвоката, про его семью, еще совсем недавно владевшую большим поместьем в Верхнем Египте, — земли они лишились, когда проводилась аграрная реформа. Хусни не забыл похвалить адвоката и за профессиональное искусство, а затем спросил Мону:

— Ты ведь не видела моего последнего фильма?

Она засмеялась, и хозяин дома направился в темную комнату, служившую кинозалом.

XIX

На этот раз Хусни Хигази не обрел в кафе «Аль-Инширах» привычного покоя. Он курил кальян в тишине, полной тяжкой печали. Абду Бадран, погруженный в тягостные мысли, смотрел в пустоту невидящими глазами. Ашмави сидел у входа на тротуаре и чертил на асфальте пальцем замысловатые узоры. Хусни подумал о том, что за этой тоскливой ночью последует много других таких же. Наконец Абду Бадран очнулся от мрачных раздумий и сказал Хигази:

— Теперь уже свадьбы не будет…

— Но она ведь только отложена!

— Услышал бы тебя аллах, благороднейший!

— Бог милостив!

— Он не приехал, как обычно, и у меня сразу сердце защемило от недоброго предчувствия. А матери его как раз приснился страшный сон.

— Бог даст, рана не опасная.

— Кто же знает! Видел-то я его одну минуту — больше не позволили. Лицо все забинтовано, и шея тоже…

— Ну, в госпиталях бинтов не жалеют…

— А мы-то готовились к свадьбам — его и дочки.

— Ничего, все уладится, и через педелю, самое большее через месяц, сыграете вы свои свадьбы!

Неужели такова судьба отцов и матерей во всем мире? — спрашивал себя Хусни Хигази. А может быть, есть такие народы, чей боевой дух и доблесть способны преодолеть любые невзгоды? Или история лжет, рассказывая о подвигах? Неужели отсутствие элементарного мужества характерно лишь для нашего народа, или так было во все времена и эпохи? Но почему же тогда одна война следует за другой? Где граница между самопожертвованием, о котором мы читаем в газетах, исторических книгах и стихах, и тем, что мы наблюдаем в кафе, в домах, на улице? Конечно же, человек рождается не для того, чтобы стать профессиональным убийцей…

— Несчастные мы люди, устаз! — заметил Ашмави.

— Будь я помоложе — обязательно пошел бы в армию, — сказал Хусни.

— Сын соседа потерял ногу, — продолжал Ашмави.

— Что делать — война, наши земли оккупированы…

— Когда я вижу, как люди смеются, меня так и тянет плюнуть им в рожи, — злобно сказал старик.

— Уж очень ты суров! Война все больше захватывает каждого из нас. Если так будет продолжаться дальше, то скоро ее огонь спалит всех — и на фронте, и в тылу.

Хусни попробовал представить себе, что бы сказал этот несчастный старик, если бы узнал, какие дела творятся у него дома, в его роскошной квартире. Он бы проклял его. А за что, собственно? Ведь жизнь уже почти прожита, а манит по-прежнему. Любовь к жизни — как это понятно! А ты, Египет, ты мне тоже очень дорог, но любовь к тебе далеко не так понятна!

Снова заговорил Ашмави:

— Справедливость требует, чтобы тяготы жизни распределялись между всеми поровну.

— Мудрые слова!

— Никак не возьму в толк, о чем это вы? — вдруг сказал Абду Бадран.

— Дни горестей и печали обрушиваются на нас, словно дождь!

— Мы, египтяне, находимся в центре арабского мира, а что нас ждет? — Оккупация, независимость, пятьдесят шестой год, Йемен, шестьдесят седьмой год и снова оккупация…

Хусни охватило раздражение. Едва сдерживаясь, он воскликнул:

— Надо завтра же взяться за обновление родины!

— Тяжело у меня на душе, ох как тяжело! — вздохнул Абду.

— Ты ведь только что вернулся из госпиталя. А думал отпраздновать свадьбу.

— Несчастная наша страна.

— Страна кумовства и своекорыстия! — добавил Ашмави. — О арабы!

Хусни снова овладели невеселые мысли. Чего мы хотим от жизни, в которой смешались слабость и сила, глупость и мудрость, нежность и жестокость, невежество и наука, уродство и красота, угнетение и справедливость, рабство и свобода? А сам-то я что выбираю? У меня все еще нет ясной позиции, да и жить осталось совсем немного. Я люблю тебя, Египет, но, если можешь, — прости! Жизнь я люблю все-таки больше.

XX

У входа в казино «Сахар-сити» остановилась машина. Из нее вышли Хасан Хамуда и Мона Захран. Они направились в дальний уголок сада, где голубоватый свет фонаря еле пробивался сквозь густую листву пальмы. Мона была красива, как всегда, правда, в ее глазах пряталась глубокая печаль. Но Хасан надеялся, что сумеет рассеять ее грусть. Его смуглое лицо излучало жизнерадостность, а движения были преисполнены уверенности. Еще раз внимательно посмотрев на девушку, он улыбнулся, словно бы подавая ей пример, а потом, глубоко вдохнув прохладный, напоенный запахами трав воздух, произнес:

— Как тут тихо и спокойно, словно весь остальной мир отодвинулся куда-то далеко-далеко.

— Да, — негромко уронила Мона и тут же, словно устыдившись своей минутной радости, поспешила добавить: — Но его заботы остаются в наших сердцах.

— Да, у тебя немало тяжких забот, но ты попробуй представить себе состояние человека, когда он в один миг теряет тысячу федданов земли, когда его отец умирает от сердечного приступа… Попробуй представить себе, что переживает человек, доброе имя семьи которого растоптано, хотя патриотическое движение в Египте, начиная с восстания Араби-паши, обязано ей довольно многим.

Мона взвесила его слова и ответила вопросом на вопрос:

— Разве ты не знаешь, что феодалы не внушают мне симпатии?

— Вполне понятно, — рассмеялся Хасан. — Ты же принадлежишь к послереволюционному поколению. Но ведь и ты осуждаешь студенческие выступления?

— Это совсем другое дело!

— Пусть так. Но вернемся к твоим заботам и огорчениям. Ты совершенно ни в чем не виновата!

— И все-таки… Ведь он…

— Еще раз повторяю — ты ни в чем не виновата, — перебил девушку Хасан. — Он наклонился к Моне. На его лицо упал свет фонаря. — И после нас останутся кладбища, больницы. Но разве это мешает немного поесть и выпить? Стать мужем и женой!

— А ведь мы чуть не уехали, — прошептала Мона.

— Ну вот, опять! — засмеялся Хасан. — Послушай, а не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?

Мона не слушала.

— Нас упрекали, что мы хотим бежать с родного корабля, когда на него обрушилась такая буря.

— Меня тоже воспитывали в патриотическом духе. А что это мне дало? Но прошу тебя, найдем для разговора другую тему.

— Разве тебя не интересует, победит наша родина или нет?

— Меня интересует лишь мирная и счастливая жизнь. Если дорога к ней через победу — тем лучше. А если через поражение, то опять-таки тем лучше.

— Я что-то не поняла, — с недоумением сказала Мона.

— Это простительно. Но я ведь приехал с тобой сюда потому, что люблю тебя…

Он мог бы сказать ей гораздо больше о своих чувствах, но знал, что от разговора о политике все равно не уйти.

— Если они победили в июньской войне, то что могут сделать люди, подобные нам? Да, несмотря на всю его горечь, поражение имеет свою положительную сторону для побежденных…

Мона промолчала. Он подумал, что не убедил ее, и более мягким тоном добавил:

— Родина — это тот клочок земли, где человек чувствует себя счастливым и уважаемым.

Он не знал, что еще сказать, и тут Мона, глубоко вздохнув, произнесла голосом, полным горечи:

— Во всяком случае, я не бросила бы в тебя камень, если бы ты решил эмигрировать.

Тут подошел официант, и Хасан, посоветовавшись с Моной, заказал бутылку пива и жареных голубей. Когда официант скрылся в темноте, Хасан сказал назидательно:

— В меня бросали тысячи камней… Чем тяжелее испытания, выпадающие на долю человека, тем упорнее он ищет счастья!

— Странная логика!

— Но на поверку всегда выходит, что счастье, которого он так жаждал, всего лишь химера.

— У меня есть две близкие подруги. У обеих надежды на счастье разрушила война.

Хасану этот разговор был скучен и неприятен. Несчастья Алият и Сании его нисколько не интересовали. Но он делал вид, будто внимательно слушает Мону. Хасан успел узнать твердость ее характера. Но женой она будет отличной! Он поднял стакан:

— За нашу скорую свадьбу!

XXI

Во время поездки на фронт Надер не отпускала от себя Марзука Анвара ни на шаг. Из Каира артисты выехали рано утром. Они направлялись в Порт-Саид, который выбрали потому, что там в сравнении с остальной зоной Суэцкого канала было относительно тихо. Ехали они кружным путем на Рас аль-Барр, чтобы не попасть под артобстрел противника. Поездка обещала быть спокойной и интересной. Надер про себя посмеивалась над режиссером Ахмедом Радваном — он отказался поехать с ними, сославшись на болезнь, но она-то знала, что причиной была просто трусость.

В Порт-Саид группа добралась около полудня. Сначала артисты отправились к губернатору и обменялись с ним приличествующими случаю речами, исполненными боевого энтузиазма и веры в победу. После этого они в течение нескольких часов объезжали воинские части и в городе, и на передовых позициях. Их руки разболелись от бесчисленных пожатий. Офицеры и солдаты радостно встречали любимых киноартистов. Надер вспоминала погибшего брата, на ее глаза навертывались слезы. Марзук думал о своем друге Ибрагиме Абду, который лежал сейчас в госпитале, пребывая между жизнью и смертью.

К вечеру они вернулись в Порт-Саид и снова отправились в резиденцию губернатора. Надер предложила Марзуку немного погулять. Скоро шумная, забитая машинами площадь, где сновали солдаты и служащие губернаторской канцелярии, осталась позади. Длинная улица уводила их все дальше в пустоту и тишину. Дома по обеим сторонам улицы казались вымершими. Они зияли темными глазницами окон. Двери их были наглухо закрыты. Казалось, что они покинуты навечно, что в них никогда никто и не жил. Все было окутано мраком, и звенящую тишину не нарушали ни детские крики, ни мяуканье кошки, ни лай собаки. На мостовой валялись клочья газет. Даже окурков не было. Ничто не указывало, что здесь все-таки живут люди. Надер испуганно прошептала:

— Какой ужас!

— Можно подумать, что наступил конец света.

— Нет слов, чтобы выразить то, что я сейчас чувствую.

— Ничего подобного мы еще не переживали, и трудно сразу разобраться в том, что мы сейчас чувствуем.

— Мне так страшно, что я предпочла бы вовсе не родиться!

— А я ощущаю себя свободным! Совершенно свободным от цивилизации, истории…

— Мне кажется, я сейчас сойду с ума!

— Вот-вот мы увидим призраки!

Они подошли к распахнутым дверям кафе. Оно было пусто. На пороге стоял какой-то человек — по-видимому, хозяин. Он был одет в свитер и щегольские брюки. Рядом стояли два официанта. Это было так неожиданно, что хотелось протереть глаза.

— Вероятно, открыли по приказу губернатора.

— Да, конечно.

Надер посмотрела на хозяина, улыбнулась ему, как старому знакомому, и спросила:

— Можно у вас выпить по чашке кофе?

— И кофе, и все что угодно.

Молодые люди сели в дальнем углу террасы, чтобы не видеть мертвой пустоты улицы. Им подали кофе. Первой молчание прервала Надер:

— Насколько мне было хорошо среди солдат, настолько жутко здесь. Это какое-то безумие.

— Солдаты — это понятно. Они рвутся в бой.

— Я не представляю себе, как люди преодолевают страх смерти.

— Дело привычки. И еще нужна глубокая убежденность в величии цели, готовность пожертвовать ради нее жизнью. В этом вся суть.

— Поражение как будто нисколько их не сломило.

— Их вдохновляет благородная цель, вера в будущее. Как нас с тобой.

Надер вдруг побледнела. Она прошла через террасу и исчезла за дверью туалетной комнаты. Когда она вернулась, ее губы улыбались. Марзук курил, глубоко затягиваясь.

— Как раз сегодня я прочел, что глубокие затяжки ведут к раку легких, — заметил он.

— И ты веришь?

— Честно говоря, я довольно критически отношусь к тому, что пишут в газетах.

— А ты уже оправился от разочарования, опять отложив свадьбу?

— Ты, кажется, иронизируешь?

— Ну что ты! Откровенно говоря, я была искренне рада!

— Пойду ополосну руки! — сказал он хмуро.

Он ушел, но быстро вернулся. Волосы его были тщательно причесаны.

— Наводил красоту? — улыбнулась Надер.

— Нет, проклинал время, в которое мы живем!

— Ты стал настоящей звездой экрана!

— Увлечение искусством сейчас — просто дань моде.

— Терпеть не могу философии!

— Я освобожден от воинской повинности, но кто мне мешает уйти добровольцем к палестинским партизанам? — спросил он с горечью.

— Но артист тоже солдат! — улыбаясь возразила Надер.

— Мне кажется, я растоптал в себе все лучшее. Для меня больше нет ничего святого! — продолжал Марзук.

— Но ведь ты хочешь жениться!

— Ты намекаешь на гору, которая родила мышь?

Надер слегка побледнела и поспешила заговорить о другом.

— Как ты думаешь, когда мы вернемся в Каир?

— Перед рассветом.

— Ну так приглашаю тебя позавтракать! — сказала она шутливо.

— Ведь у тебя уже есть двое мужчин, — зло бросил Марзук.

— О да! Один покровитель и один наставник! Но сердце мое пусто, как этот город.

Они направились к выходу. Он многозначительно сказал:

— Я ведь уже почти женатый человек!

— Не говори глупостей! — резко перебила актриса. — Теперь ты мой! Разве ты этого еще не понял?

XXII

Марзук Анвар отдыхал в парке киностудии в перерыве между съемками. Вдруг он увидел, что к нему подходят Сания и Алият. Он растерялся. Поняв, что от разговора с девушками не уйти, он постарался взять себя в руки и невнятно поздоровался. Воцарилось тягостное молчание.

— Тебя последнее время совсем не видно! — нервно сказала Сания.

Он действительно уже целых десять дней не заглядывал домой. Но оправдываться не собирался и ничего не ответил. Сания открыла сумочку Алият и вытащила из нее конверт.

— Это твое письмо?

Марзук нехотя кивнул.

— Стыд и позор! — воскликнула Сания.

— Не могу с тобой согласиться, — возразил Марзук.

— Что ты такое говоришь?

— Видишь ли, я долго мучился, колебался, но в конце концов пришел к выводу, что порядочный человек не имеет права строить свою семейную жизнь на обмане…

— Так, по-твоему, то, что было между нами, — обман? — спросила Алият дрожащим голосом.

— Я о тебе самого высокого мнения, — ответил он с мягкой грустью. — И мне очень стыдно перед тобой. Но от судьбы не уйдешь. Она сильнее нас.

— Разве может настоящая любовь вдруг умереть и уступить место новой? — гневно воскликнула Сания.

— Я всегда знала, что была для тебя лишь игрушкой! — горестно прошептала Алият.

— Я очень виноват перед тобой! У меня нет оправданий. Но ты ведь молода, красива, и тебе обязательно улыбнется счастье, — просительно сказал Марзук.

— Твое новое увлечение — это каприз или расчет? — спросила Сания.

— Ни то ни другое! — грустно ответил Марзук.

— Ну, я пойду! — резко сказала Алият.

— Прости меня! — смиренно попросил он.

— Я благодарю судьбу за то, что узнала, каков ты, пока еще не поздно! — закричала Алият, не обращая внимания на то, что ее могут услышать посторонние. Задыхаясь от гнева и рыданий, она выбежала из парка.

— Ты негодяй! — заявила Сания, сурово глядя на него.

Марзук безнадежно пожал плечами и сказал — просто чтобы что-то сказать:

— Мне приходится работать чуть ли не круглые сутки.

— Как видно, искусство требует, чтобы ты жертвовал всем своим временем, не щадя себя, — съязвила Сания.

Он пропустил эту шпильку мимо ушей и продолжал:

— Недавно заходил в госпиталь, где лежит Ибрагим, но не рискнул беспокоить его пустыми разговорами.

— Разве ты не знаешь, что он ослеп? — спросила Сания, низко опустив голову, и вдруг заплакала.

— Как ослеп?

— Совсем.

— Полностью и навсегда потерял зрение?

— Да.

— А сам он об этом знает?

— Конечно.

Они замолчали. Было слышно лишь, как шелестят на ветру листья.

— Я от души сочувствую твоему горю! — пробормотал наконец Марзук.

— Ну, во всяком случае, мое положение лучше, чем положение Алият!

— Что же ты решила?

— Ты еще спрашиваешь? Конечно, останусь с ним до конца своих дней!

— Ты понимаешь, что говоришь? — растерянно спросил брат.

— Разумеется, понимаю!

— Конечно, он будет получать пенсию, но…

— Я все взвесила, и мое решение твердо!

— Оно принято на зрелом размышлении или под влиянием момента?

— Поверь, я себя знаю гораздо лучше, чем ты думаешь!

— Что ж, искренне желаю тебе счастья.

Сания вновь заговорила о том, что привело ее сюда.

— А свое решение о разрыве с Алият ты изменить не можешь?

— И рад бы, но не могу, — спокойно и без колебаний ответил Марзук.

— Значит, свою новую невесту ты любишь по-настоящему?

— Мы поженимся в самое ближайшее время.

После паузы он сказал:

— Я восхищаюсь тобой, сестра!

— Чего о тебе я сказать не могу! — уходя, бросила Сания.

XXIII

Хусни Хигази, удобно расположившись на диване под люстрой, благодушно смотрел, как его друг, кинорежиссер Ахмед Радван, беспокойно ходит по комнате.

— Сядь-ка лучше и выпей! — посоветовал он.

— Я ни в ком не нахожу ни понимания, ни сочувствия! — жаловался Ахмед Радван.

Хусни Хигази улыбнулся и подумал о том, что все последние годы отмечены печатью равнодушия. Когда-то и он любил искренне и страстно, а потом вовсе забыл, что бывает на свете любовь. Неужели и ему уготовано судьбой вновь влюбиться и сходить с ума в пятьдесят с лишним лет?

От этих мыслей его отвлек гневный возглас режиссера:

— Я сам думал, что это мимолетное увлечение, и даже не подозревал, насколько оно серьезно.

— Мой дорогой Ахмед! Прости, но я должен напомнить тебе, что время — беспощадный спутник каждого из нас.

— Я по-прежнему полон сил!

— Лучше сядь-ка на диван и выпей.

— Знаешь, я вполне серьезно думаю, не убить ли мне ее!

— Вспомни, чему учат мудрецы.

— Я убью ее!

— Ну сядь же и выпей!

Режиссер окончательно потерял контроль над собой и затопал ногами.

— Мы же договорились с ней пожениться немедленно! А ты понимаешь, что значит ее обман? В накладе останутся все: и я, и шейх Язид, который сменил ветхую лачугу на улице ас-Сакальби на комфорт «Нила», и она сама! Ведь я знаменитостью ее сделал!

— Ну что ж! Порой выпадает случай сделать кого-нибудь знаменитым, но в конце концов мы неизбежно утрачиваем власть над своим творением!

— Истеричка! Не понимает, что кинозвездой ей оставаться недолго! Никто не рискнет подписать с ней контракт даже на вторые роли!

— Послушай, не прокатиться ли тебе в Европу?

— К черту Европу!

— Ты меня очень огорчаешь, мой друг!

— Лучшего утешения ты не нашел?

— Мне известно и другое такое же несчастье. Я знаком с бывшей невестой Марзука. Она страдает, как и ты.

— У нее это пройдет через день, много — через два, — огрызнулся Ахмед Радван.

Хусни невольно рассмеялся.

— Кажется, ты себя считаешь единственным влюбленным в этой стране!

— Да покарает аллах ее и меня! — несколько успокоившись, сказал Ахмед. — Но без нее я жить не могу!

— Милый мой, возьми себя в руки! Готов держать пари, что ты развелся бы с ней через полгода.

— Ах, что ты понимаешь! Я не в силах больше терпеть и страдать!

— Сядь и выпей.

— Не мог бы ты мне посоветовать что-нибудь более дельное?

— Но что же?

— Ведь я действительно способен убить.

— Ну нет, ты не кровожаден.

— Ведь я предложил ей выйти за меня замуж! — крикнул Ахмед, опять впадая в бешенство.

— Ну успокойся же!

— Ты знаешь, что сказала эта шлюха? Видишь ли, она выходит замуж, но за другого! — Свирепо сжав кулаки, он продолжал: — Ведется усиленная подготовка защиты населения от воздушных налетов, готовится всеобщая война… Отлично, гениально! Но я предупреждаю: эту проклятую землю постигнет новая катастрофа, еще большая, чем предыдущая!