В крематорий ехали в одном автобусе.

Родька при виде дощечек выдохнул:

Алла снова болтала с подругой. Аллин муж спал, прислонившись к окну. Пожилая пара тоже дремала, положив головы на плечи друг друга. Маша, откинув голову и открыв рот, периодически всхрапывала, но тут же просыпалась и испуганно оглядывалась.

— Откуда такая прелесть? Все животные выпуклые, как живые, да так ровно сделаны!

Софья и Аля сидели рядом, Аля держала ее за руку. Оля сидела вместе с Максимом и тихо о чем-то говорила. Гроб с Мусей стоял в конце автобуса, подрагивая на ухабах и кочках.

— Родька, твое дело объединить дощечки с гарнитуром, надо создать новую антикварную коллекцию русского модерна конца девятнадцатого века.

В крематории все закончилось быстро, в несколько минут.

— Без проблем! Это настоящая натура!

– Конвейер, – шепнула Оля. – Ну и правильно, нечего снова-здорово.

Откуда люди узнают о новинках? Неизвестно, но покупатель вскоре объявился, на весь столовый гарнитур, хотя для начала ему показали стул с отделкой из двух дощечек, с изображением животных на спинке стула. Стул смотрелся единым целым, трудно было догадаться о том, как он был сделан. Единственно, что просил покупатель, оставить в секрете свое имя.

Все с облегчением вышли на улицу, на свежий морозный воздух, уступив место следующим провожающим.



Солнце светило в окна. Небо без облаков казалось бескрайним, как затянувшееся одиночество. Галина иногда вспоминала Самсона и жалела его и себя, а заодно и Тараса, и сына. Ребенок подрос, она хотела уже выходить на работу, а перед этим лучше всего — привести себя в боевую готовность. Галина решила пойти и позагорать на пляже, благо он рядом. Надела она купальник, легкий халат, сланцы; посадила сына в летнюю коляску и пошла с ним на пляж, по своей обычной прогулочной дороге. Навстречу Галине шел сам Тарас! Она решила, что он ей померещился, и попыталась пройти мимо него, но он остановился, перекрывая ей дорогу.

Алла курила и приглашала всех «помянуть маму» в кафе неподалеку.

— Здравствуй, Галина!

— Привет, пропавший! Откуда и куда?

Маша осуждающе пробухчала:

— Дай на сына посмотреть.

— Смотри. Тебя ищут или выпустили?

– Ишь, в кафе ей! А дома накрыть, по-людски?

— Зачем вопросы? Я здесь. Вот, деньги возьми, честные можно сказать. Я помог сделать новый гарнитур с антикварным уклоном, теперь могу тебе отдать деньги на жизнь.

Софья от предложения отказалась:

— А я возьму.

– Спасибо, мы сами, все приготовлено. Извини, Алла, но мне тяжело. Да и вообще хочется лечь.

— И бери, а я ушел, — и Тарас резко развернувшись, исчез в боковой аллее.

Уговаривать Алла не собиралась и, кажется, даже обрадовалась. Аля видела, как она подошла к сыну и что-то стала ему выговаривать. Максим затушил окурок ботинком и подошел к Софье, что-то спросил. Аля видела, что он смущен.

Идти на пляж с большой суммой денег Галине расхотелось, и она повернула домой, чтобы положить деньги куда подальше.



– Разумеется, – услышала она Софьин ответ. – Ты мог бы не спрашивать.

На скамейке у подъезда сидел детектив Илья.

— Галина, слухи ходят, что твой муж вернулся. Как его найти? Сюда он не приходил.

«Он едет к нам! – догадалась Аля, стесняясь своей радости. – К нам, домой, мы будем вместе!»

— Я его с прошлого года не видела.

Оля с усмешкой глянула на подругу.

— А у нас другие сведения. Есть сообщения, что его видели в городе. Еще объявился родной дядя Самсона, он пытается найти убийцу. А похожи они!

— Я ничем вам не могу помочь.

Вошли в дом, и женщины принялись хлопотать. Стол был скромным – стопка поминальных блинов, деревенских, на дрожжах, толстенных, дырчатых и кисловатых. Миска с крупно покрошенным винегретом, Машино творение. Селедка, толсто нарезанная колбаса и отварная картошка.

— Зря. Я надеялся на вас. Про дядю Самсона не хотите узнать? Он жил за рубежом много лет, а тут приехал, вернулся и копает. Нам дали месяц срока на поиск убийцы, а я и так знаю, что убил Самсона — Тарас, а Григорий Иванович его сбросил с крыши для инсценировки убийства. А мне нужна новая машина.

— В огороде бузина, а деньгами возьмете за свободу Тараса? А заезжему дяде скажите, что было самоубийство чистой воды, ведь кроме вас да меня никто всю картину убийства не знает. Вы сами догадались, а я видела. Если честно, то Тараса я впервые за последний год увидела десять минут назад, он мне деньги дал на ребенка. Могу деньги вам отдать.

Бутылка кагора, естественно, принесенная Машей, и бутылка водки – из Софьиных запасов.

— Раскололась. Где Тарас сейчас живет?

Сев за стол, все поняли, что здорово проголодались. Не чокаясь, выпили за светлую память Муси.

— Он мне ни слова не сказал о себе, дал деньги и исчез в зарослях.

— Деньги у ребенка отбирать не буду, тебе тяжело пришлось, я это знаю. Красивая ты баба, я вот о чем подумал, если дядя Самсона тебя увидит, то твой Тарас его из ревности пришьет!

Аля, вытаращив глаза, увидела, что Оля тоже выпила водки.

— Если честно, то Инесса Евгеньевна мне говорила, что Тарас жил год в тайге у знахарки, и теперь он не умеет метать нож, она у него нож забрала.

— Значит, знахарка лесная с него порчу сняла? Коряво. А если по-хорошему, то Тараса и Григория Ивановича надо сдать, но улик нет и нож у знахарки, так и сказать отцу Самсона? Так тогда еще что-нибудь произойдет, а мне кого-нибудь надо выдать брату, а выдам я тебя, Галина.

Максим ел много и жадно, Софья с жалостью смотрела на него.

— Это еще как?

— Скажу дяде, что Самсон из-за любви к тебе упал с крыши, что у него крыша поехала, и он не справился с любовью. А ты хочешь, чтобы на мне это дело вечность висело? — закурил сигарету Илья, глядя пристально на Галину.

В конце поминальной трапезы всем стало понятно, что Максим здорово пьян. Он обвел глазами собравшихся. Глаза были мутными, больными, несчастными.

— А про нож вы как узнали?

– Ну все, – обреченно проговорил он. – Теперь я остался один. И никому я больше не нужен.

— Это все ерунда, человека нет — проблема есть, а надо подвести черту под этим делом. Так я тебя познакомлю с дядей иностранцем?

– Иди, парень, ложись! – сказала Софья. – Да и я лягу. Устала. День был тяжелым. Вместе с Муськой я похоронила и свою молодость. Иди в комнату Али. И держись. Аля моя гораздо младше тебя была, когда осталась одна. И ничего, выдюжила.

— От Тараса отстанете? Знакомьте, если это вам поможет.

— Да, но ты должна выглядеть так, чтобы иностранный дядя смог бы поверить, что из-за тебя у мужиков крыша едет.

Красная, Аля не поднимала глаз.

— Кто бы с ребенком посидел, а я бы занялась своей внешностью.

— Найми няню, не мне тебя учить. Значит так, через неделю к тебе придет дядя Самсона, произведи на него впечатление.

Как ей хотелось крикнуть ему: «Ты не один, я с тобой! И лично мне ты не просто нужен – мне ты необходим!»

Галина рьяно взялась за свою внешность. Няня сидела с ребенком, а она усиленно приводила себя в порядок.

Софья Павловна вздохнула:



Через неделю детектив Илья привел заморского дядю Самсона:

– Досталось вам, дети. Слишком рано досталось. Но ничего, это тоже закалка. А ты сейчас где?

— Господин Смит, вот это и есть Галина, в которую был влюблен ваш сын Самсон, больше мне добавить нечего, — сказал Илья, пропуская в квартиру Галины некоего господина, а сам быстро закрыл за собой дверь.

— Здравствуйте, Галина! Так это из-за вас Самсон покончил с жизнью? Да, вы действительно красивы! Но жизнь — дороже. Что ж вы его довели до такой степени?

– Где придется, – отозвался Максим. – То там, то здесь. И везде паршиво. Сейчас на дачу уеду. Хотя и там жуткая тоска без Муси.

— Знаете, трудно мне все это вспоминать, но Самсон меня по-своему любил.

— Да я и сам готов в вас влюбиться, от вас идут флюиды любви и совершенства!

— А, что мешает?

Оля, чуть покачиваясь, пошла домой – назавтра ей надо было ехать за Катей.

— Не хочется с крыши падать.

— Не лазьте на крышу и не сорветесь!

Маша уехала к себе, пробурчав: «Вы мне все надоели». Аля убирала со стола и мыла посуду. В голове крутилась одно: «Он здесь, в моей комнате. Рядом, только протяни руку!»

— Галина, вы сказали хорошую мысль! Самсон просто сорвался с крыши! Наверно сидел на вашей крыше и смотрел на луну, да и сорвался! Он еще в детстве был лунатиком, на луну реагировал! Тьфу. Гора с плеч! — воскликнул дядя Смит, вставая с кресла, и медленно проходя к выходу.

Галина закрыла за ним дверь и плюхнулась в кресло.

Все перемыв и убрав, она села на стул, почувствовав, как сильно устала.

Вскоре появился детектив Илья.

— Галина, спасибо! Дядя Смит закрыл дело о гибели Самсона, сказав, что он был лунатиком с детства. Я не ожидал от вас такого ума! Самому в вас влюбиться? Нет, лучше не буду. Все, прощайте!

Потом, словно что-то вспомнив, подлетела к зеркалу, ужаснулась своей бледности, достала из комода заветную красную пластиковую коробку. Серые тени на веки, голубые слишком заметны. Тушь на ресницы. Румяна на щеки. Нет, слишком ярко! Стерла. И клубничный, сладкий и липкий, немного подсохший блеск на губы. Распустила волосы и залюбовалась собой. Вот и пригодилась заветная коробочка!



Дядя Смит или точнее все тот же донжуан Григорий Иванович поехал на дачу к своему брату Виктору Ивановичу, посмотреть на дачу, оставшуюся от Самсона. Дело в том, что Григорий Иванович так вошел в доверие к матери Самсона, что стал его родным дядей и его наследником. Дольше всего Григорий Иванович рассматривал Малахитовую мебель, словно никогда ее не видел, а от Малахитовых часов он просто не мог оторвать глаз. Часы его притягивали, а их воздействие на него с каждой минутой усиливалось. Вдруг ему показалось, что если он задержится в этой комнате, хоть на секунду, то исчезнет в пространстве времени, уйдет в эти часы, как в неизбежность. Он резко вскочил со стула, на котором сидел и бросился к выходу. Ему показалось, что ножки стула разъехались, но посмотреть на стул у него не хватило храбрости, сильным движением он закрыл дверь в мистическую комнату.

Софья вряд ли заметит, зрение у нее неважное. А вот Максим – наверняка. Села в кресло и принялась ждать. Чего? Да того, что он проснется!

Медленно побрел Григорий Иванович к Виктору Ивановичу.

Потом подскочила, бросилась на кухню, достала из холодильника три сморщенных яблока и принялась за шарлотку. Он проснется и захочет чаю! Наверняка захочет! А тут – нате вам, теплый пирог!

— Виктор, что за часы находятся в Малахитовой комнате?

— Что, брат, они тебе сильно понравились? Да, часы еще те.

Забыв про усталость – и куда она делась? – Аля крутилась на кухне. Когда Максим проснулся, было почти девять вечера, пирог давно остыл.

— А это не они довели до самоубийства Самсона?

— Чем черт не шутит, я сам редко захожу в эти Малахитовые комнаты.

Аля, увидев Максима, залилась густой краской. Он шумно умылся, прошелся по квартире, присвистнул:

— А зачем они тебе нужны, давай продадим?

— А кто купит? Стоит Малахитовая мебель дорого, часы так точно с восемнадцатого века сохранились, цены им нет, за границу увести не дадут, в кармане не провезешь.

– Ничего себе, вот это хоромы! Я все забыл, а ведь был в детстве с Мусей. Вы теперь тут с Софьей вдвоем?

— В кармане нельзя, но в контейнере можно.

Аля кивнула.

— Ты их еще в порошок преврати и провези в цилиндре, размером в пятьдесят грамм.

От пирога он отказался:

— Не шути, Виктор, я серьезно говорю. Часы мистические, мне так страшно рядом с ними стало, что поджилки затряслись, еле ноги из комнаты унес.

– Не хочу, извини.

— Верю. Сам боюсь до чертиков этих часов.

Быстро оделся – и был таков. На прощание коротко бросил «пока».

— Что делать будем с наследством Самсона? Надо ему было коллекционировать такую чертовщину мистическую!

В изнеможении Аля опустилась на стул. Потом ушла к себе и, не раздеваясь, легла. Подушка еще пахла им! Менять наволочку Аля не стала и, уткнувшись в нее носом, заревела.

— Пусть стоит, там, где стоит. Не мешает.

— А ты в гостиницу поставь, три комнаты можешь украсить этой мебелью, и цены заломить за страх!

Ну а потом уснула. Сказался тяжелый день.

— Этого еще не хватало! Потом в гостиницу никто не пойдет жить.

— Вот попали! Должен же быть выход из этой ситуации!



К ним подошла Лада:

— Обед готов, прошу к столу.

— Лада, принеси нам еду в холл, лень в столовую идти, — отозвался Виктор Иванович, — у нас с братом серьезный разговор.

Софья понемногу приходила в себя. Подолгу рассматривала старые фотографии, смеялась и плакала. Рассказывала Але про молодость и про их с Мусей детство. Казалось, воспоминания ее отвлекали.

Лада посмотрела на Григория, уловила его сходство с Виктором и пошла за едой.

— Красивая у тебя кухарка! — воскликнул ей вслед Григорий Иванович.

Началась школа, самая длинная третья четверть. В их класс пришла новая девочка – Света Николаенко. Света была красоткой и еще – очень загадочной, почти все время молчала, с усмешкой и превосходством поглядывая на одноклассников. Пошли слухи, что она с родителями только вернулись из длительной заграничной командировки, вроде бы из Америки. Света ни с кем не стремилась сдружиться, ни к кому не подкатывала и вела себя так независимо, что это обескураживало не только учеников, но и учителей.

— Да она мне чуть ребенка не родила, да не получилось. Сорвалось. Нет у меня наследников.

Оля поглядывала на Свету, и в ее глазах загорался интерес.

— А я, чем не наследник?

— Ты, Григорий — косвенный наследник.

Аля видела это и ревновала.

— Это еще посмотреть надо, чья эта дача теперь: моя или твоя?

— Эх, прав ты, тысячу раз прав, но я к этой даче привязался, а тебе она чужая, а у тебя своя есть дача.

Обычно из школы возвращались вместе, всегда поджидая друг друга на улице. Как-то раз, выскочив на школьный двор, Аля подругу не увидела.

— Верно, я не изверг, чтобы прогонять родного брата, но я хочу всех нас избавить от Малахитовых часов.

– Лобанову свою ждешь? – Неподалеку стояла Волкова. – Не жди, не дождешься. У нее новая фаворитка – новенькая! Минут десять назад вместе смылись. Лобанова твоя торопилась, оглядывалась. Кажется, пряталась от тебя! – И, ухмыльнувшись, Волкова гордо пошла вперед.

Лада привезла сервировочный столик, и стала выставлять тарелки с едой на стол.

— Простите меня, если, что ни так скажу. Я поняла, что вы говорите о Малахитовой мебели, — решила вставить свои слова Лада, — я убираю в этих комнатах, мне страшно среди этой мебели, особенно на меня, давит славянский шкаф.

«Смылась?», «Оглядывалась, пряталась?» Нет, глупости! Такого точно не может быть! Волкова врет и завидует.

— Вот, и я о том, же! Я заметил этот шкаф, он еще страшнее этих часов, — подхватил Григорий Иванович, — а, уговорили, тем более что Самсон, коллекционер этой чудовищной коллекции, погиб. Я подумал, и у меня есть предложение: продать всю Малахитовую мебель на юг. Там конечно надо проезжать через границу, но эту границу еще можно проехать, есть у меня там старые знакомые, смогут купить эти дары истории.

— А может мебель в настоящий музей отдать? — робко спросила Лада.

Пришла домой и тут же позвонила Оле. В трубке орала музыка.

— Молчи, женщина, — ответил Григорий Иванович, — здесь большие деньги пропадают, а я на них себе квартиру куплю, надоело жить на даче, а брату тогда эту дачу оставлю.

— Понял, на юге у меня есть относительные друзья и их относительные враги, хочу продать мебель Тоньке, эта она меня чуть без гостиницы не оставила, а я кроме гостиниц не в чем не разбираюсь. Тонька, забыл ее отчество, владеет гостиницами, купит она эту мебель!

– Что-что? – переспросила Оля. – Почему ушла? Да просто так! Есть очень хотелось! Одна, конечно, одна! А с кем мне быть?

— Виктор, а ты еще и женщинам можешь нравиться? Тогда продай Малахитовый гарнитур этой самой Тоне.

— Вспомнил, ее мужа Влад зовут.

И тут Аля услышала голос Светланы – капризный, немного томный:

— Вот и память возвращается к тебе, а ты сам поедешь к ним или к себе вызовешь покупателей?

— Надо вызвать их сюда. Вспомнил! Как я мог забыть!

– Оль, ну ты где?



Виктор Иванович позвонил Элле, с ней он сохранял служебные отношения, и предложил ей сообщить Антонине о коллекции Малахитовой мебели. Элла затребовала часть денег от продажи. Виктор согласился. Григорий, на вырученные деньги от продажи Малахитовой коллекции мебели, купил квартиру в доме Галины, в соседнем подъезде, тянуло его в этот дом. Вскоре он уже перевозил мебель в новую квартиру, после непродолжительного ремонта за выездом прежних хозяев.

Оля быстро бросила трубку.

Галина везла коляску с сыном и увидела, как из газели выгружают антикварную мебель, что-то смутно знакомое она в ней улавливала. Тарас не показывал ей дощечки, привезенные из тайги, но она хорошо знала, как выглядит мебель, изготовленная Григорием Ивановичем и переделанная под антиквариат. Она заметила, что мебель без Малахитовых камней, зато в ней было много весьма качественной резьбы.

Зачем? Зачем она врет? Почему так некрасиво сбежала? Почему скрыла, как вор, как преступник? За что?

Хозяин мебели, заметив ее внимание к мебели, подошел к молодой матери, и решил пояснить, что эту мебель он купил в антикварном магазине за большие деньги, но комплект весьма интересный и стоит этих денег.

Галина с ним полностью согласилась.

И Аля горько заплакала. Это была не просто обида – это было предательство. Теперь они почти не общались. На переменах Аля сидела в классе, а Оля гуляла со Светкой по коридору. Из школы они уходили вдвоем.

Их разговор наблюдал из-за кустов Тарас, его принесло сюда чувство, прощального взгляда на свои дощечки, превращенные в приличную мебель. Он смотрел на мебель, потом заметил Галину и подошедшего к ней полковника а, он давно его не видел, но сразу угадал в нем отца Самсона. Руки у Тараса зачесались в поисках складного ножа, опять к его жене приставал очередной поклонник! Ножа не было! Он остался у целительницы в тайге.

Недолго думая, Тарас направился в магазин в поисках нового складного ножа. Он его купил! Положил нож в карман и успокоился, потом разволновался: может ли он еще владеть этим ножом, как раньше? Пошел в лесопарк, выбрал ствол дерева, стал метать в него нож. Руки вспомнили, у него все получалось! Он легко попадал в цель. В груди у Тараса было пусто, после возвращения из тайги, у него не было женщины, но вновь появился складной нож…

Аля совсем потеряла покой – от унижения и обиды. По ночам не спала – так было тошно. Тошно и одиноко без Оли.

Григорий, спиной почувствовал взгляд Тараса, он оглянулся, но никого не увидел. Тогда он по душам поговорил с детективом Ильей. Детектив проговорился про след от ножа в спине Самсона, после его падения с крыши дома. Эти слова запали в голову полковника. Григорий Иванович верил в рок и в непонятные явления. Он решил примерить пуле защитный жилет. Вес конструкции всегда приводил его в ужас, но он спиной ощущал, что кто-то ведет за ним охоту. Он не верил в случайную смерть Самсона! Он решил сам расплавить свинец из аккумулятора, сделать плоскую пластину. Свою задачу он выполнил, нож застревал в пластине, весьма незначительной толщины. Из двух маек он сделал жилет со свинцовой прослойкой в области груди и спины. Одев защитную, свинцовую майку, он пошел в гости к Галине.

И надо же было Тарасу в этот день вернуться в свою квартиру! Он услышал разговор у дверей Галины, а, посмотрев в глазок, заметил полковника а. Когда Григорий сделал шаг в квартиру Галины, Тарас мгновенно открыл свою дверь, и метнул нож в спину полковника а! Нож отскочил от спины полковника и со звоном упал на плиту лестничной площадки.

Софье ничего не рассказала – знала ее реакцию.

Галина вскрикнула.

Полковник посмотрел на нож и на Тараса:

К тому же было ужасно стыдно, что с ней так поступили. Значит, дала повод.

— Это ты убил Самсона? — глядя в глаза Тараса, спросил полковник.

Однажды, в самом конце марта, выйдя из школы, Аля увидела Олю. Кажется, та ждала именно ее.

— Я, — Машинально ответил Тарас.

— Ты муж Галины? От ревности тебя так ведет? Понятно. Что с тобой делать?

Аля пошла домой, Оля пристроилась рядом. Шла и поглядывала на Алю. О чем-то спрашивала. Аля отвечала односложно «да», «нет», не очень вслушиваясь в вопрос.

— Почему нож отлетел от вашей спины?

Оля проводила ее до самого дома.

— Не скажу. Я знал, что ты еще раз попробуешь повторить свой удар. Знаешь, я долгое время был военным, предлагаю теперь тебе уехать куда подальше и не возвращаться, либо я сдам тебя.

— Мне некуда ехать, разве, что в тайгу, где я год прожил.

– Подожди, Алька, – умоляющим тоном сказала она. – Послушай, пожалуйста!

— Езжай в тайгу, но если я тебя здесь увижу — сдам, без слов сдам.

Тарас покинул город.

Аля остановилась у подъезда.



– Чего тебе?

Серое облако судьбы, выплывающее из темного скопления облаков, медленно поглощало тех, кто пытался Галине навредить. Они все исчезали, уезжали, одним словом ей больше не мешали. Она сидела на личном антикварном стуле рядом с малышом, сидящем в высоком стуле для малышей, и кормила его из ложечки. Он ел, открывая живописно свой ротик, немного вымазывался, растворимой кашей, но ел. Жизнь продолжалась без Тараса, без Самсона, они оба ушли в прошлое. Галина не жаловалась, просто некому было жаловаться, не у кого было что-либо просить. Она кормила ребенка и думала о том, где находиться белое облако судьбы, которое принесет в ее дом помощника. Кто бы, сомневался, что в дверь позвонят! Естественно, позвонил в дверь полковник.

Она вытерла рот малышу, взяла его на руки и пошла, открывать дверь.

— Привет, соседка! Гостей не ждешь?

– Прости меня, а? Я же вижу – ты в страшной обиде!

— Всегда жду! С ребенком играть будешь? Других развлечений у меня не предвидится.

— А как с ним играть?

– В обиде? – переспросила Аля. – А ты? Ты бы не обиделась на моем месте?

— Ему скоро спать, так, что читайте маленькому книжку, он уснет от монотонных и умных звуков.

— Давай, мамочка, книжку, почитаю, если не разучился, я на детском языке давно не читал.

– Не знаю. Вполне возможно, что нет.

Григорий Иванович стал читать детскую книжку с непонятным привкусом, язык шевелился у него с лишними звуками, но ребенку понравилось, он пытался проговаривать отдельные звуки, маленькие слова, и до Галины доносился дуэт двух местных иностранцев. Она вымыла посуду, приготовила чай для взрослых, сделала бутерброды, поставила их на полминуты в СВЧ печь. Ребенок, довольный новым чтецом, уснул. А мужчина, довольный, что справился с заданием, пришел на кухню.

– А я обиделась, да! Потому что ты меня предала. Потому что вела себя как воровка – все втихушку. А сейчас? Чего тебе надо? И где твоя замечательная Светлана?

— Заданье выполнил, что дальше, хозяюшка?

— Садитесь, ешьте, пейте, — сказала Галина и сама села за кухонный стол, оставив более удобное место для гостя.

– Да дура она. Ну и вообще мне надоела.

Он взял теплый бутерброд, горячий чай с лимоном, и вдруг улыбнулся всеми своими зубами:

— Галина, мне нравиться быть с тобой! Тихо и уютно, и словно ничего больше и не надо.

– А мне ты. Достала до самых печенок! – И, резко развернувшись, дернула входную дверь.

— А больше мне и предложить вам нечего! От Тараса нет известий. Инесса Евгеньевна ко мне практически не приходит, один раз позвонила и все. Родственников в этом городе у меня нет.

На лестнице разревелась. Зря она так. Теперь Оля ее точно не простит. Как бы не так – Оля позвонила тем же вечером и предложила пройтись.

— А как жить будешь? Одна, с ребенком?

— Живу и дальше проживу.

Аля ни секунды не ломалась и тут же сказала «да». Ей показалось, что на том конце провода усмехнулись. Нет, показалось! Такого не может быть. В общем, в тот вечер они помирились. И первую ночь Аля крепко спала.

— Нет, это все неправильно, завтра возьмем мальчику велосипед с ручкой, и пойдем гулять. Вдруг, чего надумаем? А сейчас, спасибо за чай. Я, пожалуй, пойду домой, — сказал Григорий Иванович и словно белое облако растаял в тумане вечера.

Галина еще раз убрала со стола с блуждающей улыбкой на губах, без мыслей о будущем, ей очень хотелось спать. Она уснула, спал и малыш.



Григорий пришел домой, посмотрел на свою большую квартиру с темной, великолепной мебелью, роскошной для него одного. Он лег и стал рассматривать зверей, изображенных на всех выступах мебельного гарнитура. В какой-то момент ему показалось, что деревянные звери сбились в стадо и поскакали в его сторону, что было дальше, он не увидел — уснул. Прохладное утро не радовало прогулочной погодой.

В школу Оля приходила хмурая и раздраженная. Катя вела себя тихо, но от этого было не легче. Оле приходилось готовить, убирать квартиру, стирать и гладить. Оля костерила Дашу, что та ее бросила, жаловалась на Катю и говорила, что мечта у нее одна – свалить из дома.

Темно-серые облака отпугивали мысли о прогулке. Григорий Иванович поежился, встал, посмотрел в окно, кусочек неба солнечного дня не обещал. Он прошел по квартире, к которой еще не успел привыкнуть, посмотрел на вырезанных из дерева зверей, и подумал, что напрасно он купил эту мебель. Звери вызывали смутные чувства в его душе, тревожили ее, видимо, поэтому такую мебель, никогда не выпускали в промышленных вариантах, а он купил. Ему казалось, что все звери смотрят на него и просят кушать, открывают голодные рты, скалят зубы. Он тряхнул головой, чтобы сбросить эту чертовщину, но звери оставались на своих местах, они сидели на шкафах, комоде, на спинках стульев, они лепились по периметру стола. Он стал всматриваться в вырезанных из дерева зверей, под его взглядом они становились все реальнее, и даже агрессивнее.

– Переезжай к нам, – предложила Аля.

Что же я такое купил? — подумал Григорий Иванович, — надо бы продать этот антиквариат чистой воды куда подальше, или вывести его на дачу, туда, где стояла Малахитовая мебель. Надо же было в эту мебель вложить деньги!? Сразу отдал их, а теперь и к женщине пойти не с чем, и еще местный бизнес не развернул. Вот с этого бы и начинал, а то его звери замучили. Ситуация складывалась не для прогулок на пластмассовом велосипеде с ручкой для взрослых. Надо было найти человека для общения, и Григорий Иванович решил поехать к Виктору Ивановичу, пока он еще жил на даче.

Оля покрутила пальцем у виска.

Новая машина довезла его до дачи, за забором слышны были крики и женские ругательства. Он подошел к камере внешнего наблюдения, нажал на кнопки, ворота разошлись в стороны по рельсам, глубоко, вкопанным в землю, он на машине въехал на территорию дачи.

У фонтана стояли Лада и Инна. Мать посмотрела, на выходящего из машины Григория Ивановича и спросила:

– А эта? Куда я ее дену? Она же хуже ребенка. Ну и влипла я, подруга. Даже не представляла, что такое могло свалиться!

— Гриша, завтракать будешь? Я через десять минут принесу завтрак в холл второго этажа, там любит обедать Виктор Иванович.

— Хорошо, — сказал донжуан, закрывая машину маленьким пультом управления.

Олю было безумно жалко. Максима тоже. И Аля впервые подумала, что она счастливее многих.

Братья вновь сели за стол переговоров. Вопрос шел об антикварной мебели.

— Виктор, мне надо избавиться от антиквариата в моем доме! Насколько это возможно без потери, вложенных денег?



— Григорий, зачем купил эту мебель, спрашивать у тебя бесполезно. Купил, значит хотелось. Продать дорого трудно, один комплект мебели мы на юг отправили. Тоня звонила, говорит, народ боится в этих дорогих апартаментах всякой чепухи, чертовщины и прочего. Первой жительницей этих дорогих комнат, была некая жемчужная леди, так она заплатила за трое суток, а прожила в них минут двадцать, если не меньше. Сама Тоня ничего странного в мебели не находит. Я к чему говорю, она второй комплект не купит.

Наступила весна, ранняя, дружная. Моментально, за один день, распустились листья на деревьях, и торопливо вылезла свежая, светло-зеленая травка. В воздухе пахло свежестью, надеждой, предчувствием новизны.

— Круто, ничего себе! А я вчера смотрел на зверей, да чуть не свихнулся.

В субботу рано утром, наврав что-то Софье, Аля поехала в Кратово.

— Я так скажу, эта мебель действует на художественные натуры, на тех, кто сам готов выдумать, что угодно. Нужно искать богатых людей без признаков художественности в мыслях. Понял? Ничего ты не понял. Можно мебель продать назад Галине, она возьмет без слов. Она в этом разбирается, и сама дома антиквариат не держит, считает, что у старой мебели есть духи.

— Вот наговорил! Теперь домой не пойду, а останусь на даче. Правда, я пообещал Галине погулять с ней и ее ребенком.

Подойдя к знакомому дому, остановилась – сердце выпрыгивало из груди. Зачем она приехала? Кто ее звал? Возможно, Максима вообще нет на даче. А если и есть, вряд ли он ей обрадуется. А если он… не один? Об этом она не подумала. Нет, конечно, она придумала наивную легенду – была рядом, у подружки на соседней станции. Вот и заглянула. А что тут такого? Ведь они знакомы, правда? Решившись, открыла калитку: была не была. Не сбегать же сейчас, когда она здесь. Да и вообще, хватит быть такой трусихой! Правильно говорят – за свое счастье надо бороться. Вот она и борется… ну, как умеет. Медленно шагая к дому, твердила про себя: «Я приехала тебя поддержать! Я приехала, чтобы тебя поддержать!»

— Не лез бы ты к Галине. Не ровен час Тарас явится, худой, тощий и полный сюрпризов.

— Он в меня уже метал нож, но я надел свинцовую майку, нож и отскочил, — объяснил Григорий.

Окна были открыты – значит, он там! Поднявшись по ступенькам, постучала в дверь. Из комнаты доносилась музыка. Постучала громче. Обмирая от страха, крикнула:

— А я что говорю? Так зачем ты лезешь к его Галине? Муж у нее парень смекалистый, еще чего выдумает. Отдай мебель в магазин. И зачем ты купил квартиру в ее доме?

— Достали, опять уеду туда, откуда приехал.

– Эй! Есть кто живой! Максим! Это я! Аля Добрынина, внучка Софьи Павловны!

— Я добрый, разрешаю твою мебель со зверями вернуть в музей этой дачи. Возьму бесплатно, благородно произнес Виктор Иванович.

Спустя минут пять дверь отворилась, и на пороге появился Максим. Хмурый, со спутанными отросшими волосами, с голым торсом и в джинсах. Босой. Уставившись на нее словно на привидение, сквозь зубы выдавил:

— Вот, действительно добрый брат! Согласен! Вдруг миражи антиквариата требуют вернуть мебель на место?

– Ты? Откуда?

— Это ты хорошо подметил, а если предположить, что душа Самсона ходит по своему музею и мебель ищет, а ее нет?

— Чего ты меня пугаешь? Получается, что я ограбил душу Самсона? Чушь, какая-то, а жутко становиться. Поставлю я мебель для его души, но тогда получается, что на даче будет жить приведение!

Она что-то залопотала, понесла какую-то чушь про друзей, что живут поблизости, про то, что просто так, на всякий случай.

— Куда деваться? Дача выполнена под мини замок, а в замках приведения всегда жили. Он сразу, еще при строительстве этого мини замка, думал о музее! — воскликнул Виктор Иванович.

— Уговорил, привезу своих зверей взамен Малахитовой мебели, сниму свой грех перед душой Самсона, — произнес важно Григорий Иванович.

Он оглянулся назад, в темноту дома, окинул ее тяжелым взглядом и с нескрываемым раздражением выдавил:

Мебель с вырезанными из дерева зверями, неплохо вписалась в комнаты, предназначенные для Малахитового гарнитура, словно бы она там всегда стояла.

– А тебя не учили, что надо предупреждать, А-лев-ти-на? Не объяснили, что в гости без приглашения неприлично?

Опустив глаза, Аля, готовая провалиться сквозь землю, молчала.

Глава 13

– Занят я, понимаешь? Занят! Ну и вообще… У тебя что, крыша поехала? Весеннее обострение? Ты вообще чего приперлась, подруга детства? Я не один, понимаешь?

Не дослушав, Аля бросилась прочь. Выскочив из калитки, побежала дальше, по улице. Дальше, дальше. Бежала не разбирая дороги. Подальше от него. От этой дачи.

Инна, подаренную ей Виктором Ивановичем собачку, привезла ему на дачу. Маленькая собачка обладала звонким лаем, чем очень надоела молодой хозяйке. Собака лаяла в ответ любой собаке, чей лай доносился до квартиры, где она жила. Она лаяла на любой хлопок лифта. Она лаяла ночью, если кто просыпался. Иногда лаяла просто так, иногда от возмущения, но всегда звонко и пронзительно. Собачка на даче немного боялась простора, и лаяла от страха перед большим пространством. Еще она полюбила скулить и лаять под дверями, куда поставили мебель с вырезанными зверями. В остальное время собачка любила стоять рядом с человеком, принимающим пищу. Выпросить кусочек недозволенной пищи — это было ее любимым занятием. Есть собачий горох ей меньше всего хотелось… Освободив себя от собаки, Инна проколола язык, подвесив на него украшение, чем вызвала натуральный гнев своей мамы Лады. Мать от возмущения и ругательств зашлась в крике, и долго кричала на Инну. Эти крики и слышал Григорий Иванович, подъехав к даче. Результатом прокола языка был домашний арест Инны до начала школьных занятий. Свобода закончилась дачным заточением, и Инна вынуждена была общаться с маленькой, лающей собакой.

Так ее никогда не унижали. Ну и правильно, сама виновата.

Девочка первая поняла, что собака у музейных дверей лает наиболее звонко до боли в ушных перепонках. Она сказала об этом Виктору Ивановичу, тот в шутку или всерьез ответил, что за дверями живет настоящее приведение и тревожит чуткую душу собачки. Инна шутку поняла буквально, она взяла ключи от музейных комнат у матери, и одна без собачки зашла в смежные комнаты, в которых стояла темная мебель. Девочка села на стул, посмотрела на карнизы мебели, украшенные вырезанными из дерева зверями, она вынуждена была запрокинуть голову, и эта голова у нее медленно закружилась. Она потеряла сознание.

В пролеске, ведущем к станции, она споткнулась об торчащую корягу и упала лицом вниз. Лежала долго, подняться не было сил. Лежала и ревела в голос, громко, с подвываниями, с всхлипами.

Собачка бродила по даче и скулила, она искала свою маленькую хозяйку, и первая обнаружила приоткрытую дверь в музей. Шустрый носик пролез в приоткрытую дверь, вскоре все здание огласилось звонким, счастливым даем собаки, нашедшей свою хозяйку. Острые зубки ухватили джинсы и стали дергать их из стороны в сторону, пытаясь заставить посмотреть на него девочку, но она молчала, тогда собака залаяла так оглушительно, что на ее зов прибежала Лада. Она увидела лежащую на стуле дочь, закричала в унисон собаке, взяла дочь на руки, и вынесла ее из комнаты, и донесла до дивана в холле первого этажа.

На шум подошел Виктор Иванович.

Поднявшись, увидела, что лицо и колени разбиты в кровь. Дрожащими руками достала из сумки зеркальце, никак не могла открыть створку, а когда открыла, увидела себя во всей красе и заревела еще сильнее, еще громче: разбитые в кровь губа и бровь, из которых текла кровь. Черное от земли лицо, вперемешку с зеленым соком свежей травы, песок в растрепанных волосах, песок на зубах. На секунду стало смешно: ну и видок. Не дай бог, на станции или по дороге попадется милиционер. Точно заберут в каталажку.

— Лада, что случилось с Инной?

— Сознание потеряла и в себя не приходит!

Села на землю, кое-как оттерла послюнявленным платком лицо, отряхнула одежду, налепила на кровоточащие колени листки подорожника и пошла на станцию. Болело все: лицо, разбитые локти, зудящие колени, грудная клетка. Зубы и те болели. Потрогала, пошатала – все вроде на месте. Хоть за это спасибо. Только кому?

— Она таблетки пила?

Шла и ревела от жалости к себе, от своей глупости, от отчаяния, от обиды. От унижения. Вот это было страшнее всего.

В поезде встала в тамбуре, отвернувшись, уткнулась лицом в стекло, только бы никто не видел, не разглядывал, не задавал вопросов.

— Да, она ведь себе язык проколола, неизвестно какой иголкой, я ее заставила вынуть украшение. Язык мы продезинфицировали, у нее ангина еще началась, я добавила ей антибиотиков, да еще ее занесло в этот музей!

Приехав в город, после долгих раздумий, все же взяла такси – в таком виде ехать в метро было немыслимо.

— Врача вызвать?

— Да не хочется, хотя непонятно почему она потеряла сознание? Я ее нашла из-за лая собаки, в музее на стуле.

Из автомата у дома позвонила Оле.

— А снотворные ты ей не давала?

— Антибиотики плюс таблетки от аллергии на эти антибиотики, и больше ничего, от них она сознание никогда не теряла, слабость могла появиться, но не больше, хотя сонливость не исключается.

Сказала, что упала, разбилась, домой идти неохота, Софья поднимет панику.

— Да спит она! Проснется, посмотрим, что дальше делать, пусть тут спит, я рядом посижу, книгу почитаю.

— Спасибо, Виктор, а я музей закрою, ключи от комнаты Инна так в руке и зажала.

– Можно к тебе хотя бы на пару дней?