– Нет. – На ее лице написано разочарование тем фактом, что я совсем не разбираюсь в мертвых писательницах. – Самая известная ее книга – «Джейн Эйр».

— Извините, я все-таки не пойму, о чем вы?

– А дети у вас есть? Мне показалось, что у вас в руках было детское одеяльце, когда я вас увидела.

— Сейчас поймешь. Я русский человек, Фируз, а русские не любят лукавить, не боятся сказать правду и признать свои ошибки. Я долго размышлял над тем, что ты сказал мне в тот свой приход… Что скрывать, сначала я многому не поверил, но потом убедился, что ты был искренен, и ты был прав…

– Скоро будут, я уверена, – отвечает она и кивает на радио. – Может, музыку включим? Выбери, что хочешь.

Я вращаю колесико настройки и нахожу радиостанцию, крутящую популярные музыкальные чарты. Мы молчим под тихий звук из колонок, только скрипят дворники да шумят под шинами потоки воды.

— Я думал, что мы к этой теме больше не вернемся…

– Куда повернуть?

— К той теме возврата нет! Я о другом. Дослушай до конца. Не исключено, что когда ты узнаешь, о чем речь, не сможешь простить меня.

Помедлив, я указываю на восток.

– Вот здесь налево. На автостраду и выезжайте к Элмору.

Снаружи послышались голоса; замолчав, они прислушались. Менялись часовые.

– К Элмору?

– Нет, – быстро поправляюсь я. – Извините, я имела в виду Ларчвуд-авеню.

— Это не очень приятно — говорить о своих грехах, Фируз. Но надо. Если я не скажу о той несправедливости, которую допустил по отношению к тебе, я перестану себя уважать…

Шарлотта кажется обрадованной этому изменению. Элмор – суровый район с высоким уровнем преступности и наркоторговцами на каждом углу.

– Кем работает твой отец?

Видно, Пронин не решался без оговоров, прямо сказать то, что хотел сказать, но эти оговорки встревожили Гасанзаде, и он замолчал, выжидательно глядя на Пронина.

– Наркотиками торгует, – убийственно шучу я. Шарлотта мгновенно приобретает обеспокоенный вид. – Да я же несерьезно. Он доктор. Врач скорой помощи.

– Здорово, что он помогает людям, – успокаивается она. – А я ведь почти поверила, что он наркоторговец. А в какой больнице он работает?

— Ты помнишь, Фируз, когда состоялись первые награждения за Сталинград. Так вот, большинство наградных листов и других документов составил я… Ты тогда ничего не получил. Почему? Да потому что я написал холодную, невыразительную характеристику, а из описания боя, в котором ты отличился, нельзя было понять, что же тобой все-таки сделано? И от награждения воздержались. Асланов очень удивился, хотел было переговорить со штабом, но я переубедил его — будет, мол, еще случай, бой не последний, успеет Гасанзаде отличиться…

– В Ковенанте.

– А мама дома с младшими детьми?

Пронин достал папиросу, закурил…

– Ну, вообще-то она моя приемная мать. – После некоторой паузы я добавляю: – Она медсестра. Они на работе познакомились.

Глаза Шарлотты немного расширяются.

— Вот все, что я хотел тебе сказать. Теперь ты знаешь, как много весит хорошее, теплое слово; и сколько весит холодное… Считай, что я украл у тебя этот орден. Хорошо, что ты жив, заслужил другой. А если бы выбыл из строя?

– Ты говорила, у вас еще дети, младшие. Много?

– Двое. Мальчики уже от нее родились, так что у нас большая разница в возрасте.

Гасанзаде молча слушал Пронина.

Не хочу я больше о своей семье говорить. Шарлотта, похоже, замечает, и меняет тему.

– Знаешь, меня всегда восхищали люди, которые занимаются медициной. А я сама терпеть не могу вида крови и всего такого.

— Не скажу, — заговорил он, наконец, — что я не был обижен, уязвлен и так далее… Но что жалеть о том, чего не получил? Забудем это. Что было было, и стоит ли к этому возвращаться?

– Серьезно? – удивляюсь я, приподнимая брови. – Я бы и не подумала.

— Не говори так, Фируз. Было, и этого не вычеркнешь. Этого я не смогу, себе простить никогда. И тебе вред причинил, и Ази Ахадовича ввел в заблуждение. Злоупотребил доверием, которое он мне оказывал. И вот сейчас намерен пойти и все ему рассказать.

Шарлотта бросает на меня заинтересованный взгляд.

— Я бы не советовал делать это, товарищ подполковник. Лучше, если генерал вообще не узнает об этой истории.

– Это почему?

— Но ведь…

Мне хочется сказать что-нибудь типа «Да потому что ты социопатка». Но я не могу такое произнести. Потому что она понятия не имеет, что я все знаю и про нее, и про ее дерьмовое прошлое, так тесно переплетенное с моим.

– Ну, я просто думала, что люди со временем привыкают… Типа чувствительность к неприятным вещам снижается. К тому же, – добавляю я, поднимая пакет с печеньем, – пациенты были бы от вас просто в восторге.

— Это же касается нас двоих. Вы высказали все, я все знаю… Понял, почему так получилось. Претензий не имею. Ну, и все. Если бы от ваших признаний Асланову могла быть какая-то польза, тогда другое дело. А вдруг возникнут осложнения между вами? Зачем они, особенно накануне боя? Главное, вы сами себе сознались, что были неправы.

Шарлотта смеется, и ее плечи немного расслабляются.

— Не скажу, не успокоюсь.

– Ой, вот здесь поверните, – вставляю я и показываю на дорогу. – Третий дома слева.

— А вы успокойтесь. Генерал вам скажет то же самое, что и я. Лучше дайте вашу руку, и забудем об этой неприятности.

Взгляд Шарлотты останавливается на синем доме с остроконечной крышей и красными ставнями.

– Какой милый дом. Мне очень нравится стиль кейп-код.

Пронин не сказал больше ни слова. Протянул руку Гасанзаде. Тот крепко пожал ее, по-товарищески. Подполковник надел шапку:

– Ага. Вот и моей приемной маме тоже.

— Ну, спасибо, капитан. Очень сожалею, что не знал тебя ближе, и только сейчас понимаю, что ты за человек.

Она притормаживает джип и сворачивает на подъездную дорогу. Мансардные окна дома сияют мягким светом, так и маня внутрь.

Глава восьмая

– Хочешь, я поговорю с твоей мамой? – Шарлотта паркует машину. – Не хочу, чтобы она думала, что ты была одна на улице во время урагана.

– Ее дома нет.

1

– Но свет же горит…

– Все ушли к бабушке, – объясняю я и пожимаю плечами. – Мама ненавидит оставаться одна в такую погоду, а отец на работе.

В конце июня войска фронта перешли в наступление. 24 июня танковая бригада Асланова вошла в прорыв и, продвигаясь вперед, подавляя огневые точки врага, стала успешно прокладывать дорогу нашей пехоте. Обойдя с тыла и разгромив немецко-фашистские части на станции Толочин, танкисты стремительно ринулись дальше. Той порой наша пехота добивала врага на улицах Толочина. Новый приказ нагнал бригаду во время преследования отступающих немцев: бригада должна встретить вражеские части, отходящие на Борисов, остановить и разгромить их еще до подхода к реке Березине. Цели немцы смогут прорваться и переправиться на ту сторону, хлопот с ними будет немало.

– Может, мне ей позвонить?

— Не прорвутся, — сказал Асланов.

– Я ей уже написала смс.

По данным разведки, отступающая колонна немецкой пехоты имела множество машин, бронетранспортеров, ее «вели» и сопровождали танки. Немцы шли форсированным маршем, торопясь добраться до Борисова. Железная дорога Орша-Минск была разрушена нашей авиацией и партизанами, войска противника отходили по шоссейным дорогам. Отступающим на Борисов благоприятствовало то, что дорога шла лесом, это давало возможность прятаться от налетов авиации, а танки, прикрывавшие отход, могли сдерживать натиск наших войск. Танки Асланова, преследуя немцев, все время натыкались на огонь их танков, а немецкая пехота той порой почти бежала в сторону Березины.

– Хорошо, я тогда просто подожду. Хочу убедиться, что ты спокойно доберешься до дома.

Я издаю стон.

– Вам совсем необязательно так беспокоиться!

— Григориайтис, не вылезай вперед! — передал комбату Асланов. — Держись на расстоянии, не подставляй себя под снаряды.

– Все в порядке, – улыбается она. – Было приятно познакомиться, Элли.

— Уйдут, товарищ генерал! — кричал комбат.

– Большое спасибо за помощь, миссис…

— Не уйдут! — успокоил его Асланов. — Ты только из виду их не упускай, бей при удобном случае. Так, хорошо, Гасанзаде, ты меня слышишь? Начинай!

– Ой, нет, даже не пытайся называть меня миссис!

– Хорошо. Спасибо, Шарлотта, – произношу я и тут вдруг вспоминаю, что на мне все еще чужая одежда. – Нужно отдать вам носки и плащ.

В распоряжении Гасанзаде находились взвод мотоциклистов и артиллерийская батарея. Обойдя противника, батальон неожиданно преградил ему путь спереди; немецкая колонна оказалась захлопнутой на лесной дороге, где танки и бронемашины были лишены возможности маневрировать, и аслановцы принялись громить противника. Танки Григориайтиса и Гасанзаде сдавливали колонну с двух сторон, вели меткий уничтожающий огонь; от убийственного огня артиллерийской батареи вспыхивали машины, солдат, кидавшихся в стороны, настигали пули мотоциклистов и автоматчиков. И все-таки немцы сорганизовались, залегли по обочинам дороги, в кустах по опушке леса и открывали ответный огонь. Вперед поползли «фаустники», а с ними шутки плохи. Бой принял такой ожесточенный характер, что люди потеряли счет времени, оглохли от выстрелов и взрывов, и потери с обеих сторон росли.

– Оставь себе.

Изменение в ход боя мог внести ввод новых сил, а сделать это было невозможно. Нужен рывок батальонов Гасанзаде и Григориайтиса навстречу друг другу.

– Нет. Что вы, нет.

Но не тут-то было! Передний танк Илюши Тарникова был остановлен огнем немецкого танка, который бил из-за машин. Что было в машинах? Груды снарядных ящиков. Но пустые ящики фашисты никогда не потащили бы с собой в этой суматохе, подумал Тарников. «Ну, сейчас я покажу вам кузькину мать!..» — сказал он про себя и навел орудие на грузовик, стоявший в середине колонны.

– Да ладно тебе, у меня этих носков просто куча, да и плащей предостаточно. И у Ноя тоже, он даже не заметит, что футболка пропала. Ничего страшного.

От мощного взрыва вздрогнула земля, раскатилось по лесу эхо. Снаряды в ящиках взрывались, один взрыв порождал другой, и было такое чувство, что началось землетрясение.

Я выскальзываю из машины и осторожно закрываю за собой дверь, чтобы случайно ею не хлопнуть. Дождь утих и теперь просто моросит сверху, пока я трусцой бегу к боковому входу у гаража. У двери сломана ручка, и, как ни старайся, ее вечно нельзя закрыть до конца.

Шарлотта выглядит милой. Очень милой и немного нервной.

На месте машин дымились кучи дерева и железа. На ветвях деревьев вдоль дороги повисли куски тлеющей резины, обрывки солдатских мундиров; на одном дереве висела лошадиная нога, и с нее капала кровь…

В точности как человек, который что-то скрывает.

Тарников, не теряя мгновенья, повел свою машину вперед, стал теснить противника.

Может быть, мой отец хоть раз в жизни сказал правду. И если он прав, то, может, мне стоит перестать беспокоиться из-за его апелляции.

Я с трудом сглатываю.

Бой продолжался весь день, и не стих даже в сумерках, хотя наступающая темнота затрудняла боевые действия. Тем не менее танк Колесниковых «Волжанин» двумя снарядами поджег немецкий бронетранспортер, потом, заметив скопление вражеских автоматчиков, танкисты рассеяли их пулеметным огнем, но при этом проглядели вражеское орудие; первым же выстрелом сорвало гусеницу…

Потому что если он прав, если Шарлотта действительно виновна, то беспокоиться мне сейчас следует о себе.

— Полад, видишь? — спросил Терентий. — Вон они, перебегают от дерева к дереву, к нам подбираются.

Глава 6

— Вижу, — Полад взял немцев на прицел.

Шарлотта

Следующим утром я прибираюсь в гостиной – стираю пыль с оконных рам и протираю безворсовой тряпкой стеклянную поверхность журнального столика. В этот момент я и натыкаюсь на незнакомую скомканную футболку под диваном. На ней название какой-то музыкальной группы – я о такой даже не слышала, современная поп-культура для меня вообще загадка. У меня свой собственный мирок, в котором я живу, так, кажется, говорят. Быть самой по себе безопаснее.

— Что делать? — спросил Терентий. — На полдороге остановили… Придется вылезать…

Полад разметал немецкую пехоту. Уцелевшие убегали в глубь леса.

— Ребята, смотрите вперед, да и по сторонам оглядывайтесь. А то они спереди нам голову задурят, а навалятся с боков.

— Колесников, что у тебя, почему стоишь? — раздалось в шлемофоне Аркадия.

— Правую гусеницу сорвало, товарищ капитан.

— Ждите. Я вас прикрою и пошлю ремонтников.

«Волжанин» остался в лесу. Звуки стрельбы постепенно стихали.

— Если ремонтники вот-вот подъедут, все равно ничего не сделают, темнота, хоть глаза выколи, — сказал Аркадий. — Давай, ребята, осторожно вылезайте.

Вылезли. Огляделись. Прислушались.

Вокруг было тихо. Даже трудно поверить, что тут только что шел бой.

— Сколько придется ждать? — спросил Полад. Ему не терпелось идти вперед; тоскливое чувство отставшего от общей массы людей охватило парня.

— Кто знает, когда до нас дойдет очередь? Если мы одни подбиты, ребята скоро подъедут, а если не одни, придется ждать. У них работы всегда довольно. — Аркадий обошел вокруг машины. Гусеница была перебита в двух местах. — Будь она проклята, придется менять полностью.

Геннадий обнял Полада.

— Ты это наблюдаешь впервые, а мы привыкли. Подбитый танк — явление обычное.

Проходя мимо них, Аркадий шутливо надвинул шлем на глаза Поладу.

— Не хмурься. Починимся, и своих догоним.

Но Поладу казалось, что, отстав от роты, они не скоро ее догонят. Когда еще новую гусеницу натянут! Тут и бригаду потеряешь. Что сделают с оставшимися? Включат в какую-нибудь следом идущую часть — и все, не видать ни Асланова, ни Пронина, ни Мустафы, ни друзей из Ленкорани.

«Волжанина» подбивали не первый раз, и были повреждения посерьезнее, чем обрыв гусеницы. Иногда казалось: придется расстаться с танком. Аркадий тревожился, пока ремонтная бригада не выносила своего заключения: как и что ремонтировать. Самое страшное, если скажут, что отремонтировать нельзя тогда пиши пропало. Но всякий раз говорили, что отремонтировать можно, и весь экипаж кидался помогать ремонтникам. Так что в конце концов Аркадий Колесников уверовал в бессмертие своей машины, никогда не высказывал братьям беспокойства по поводу ее судьбы, чтобы их не расстраивать, напротив, если даже братья безнадежно качали головами, глядя на поврежденную машину, Аркадий говорил: «Не торопитесь с выводами, „Волжанин“ возьмет еще немало вершин, перевалит через холмы и овраги, переплывет не одну реку, и в конце концов доставит нас прямехонько в самый Берлин! Танк, купленный на деньги Пелагеи Кондратьевны, не так-то легко превратить в груду металлолома!».

Ожидая ремонтников, танкисты заночевали в лесу.

Аркадий сказал братьям и Поладу:

— Поспите немного. Я пока подежурю.

Полад вытащил из танка ватники. Сунув их под головы, танкисты легли рядком. Геннадий и Терентий уснули мгновенно, лишь только головы коснулись земли. А Поладу не спалось. Аркадий, подойдя поближе, спросил:

— Ты чего не спишь? Может, проголодался? Там есть хлеб, колбаса, возьми, подкрепись.

— Я не голоден. Я думаю: вам надо отдохнуть, а я пока подежурю.

— Тебе непривычно. Да и ночь еще долгая. Мало ли что нас ожидает. Спи! Перед рассветом Гена или Терентий меня подменят, и я тоже сосну часок.

— Вы мне не доверяете, товарищ старший сержант.

— Нет, Полад, я верю тебе, как любому из братьев, ты этого разве не чувствуешь?

— Если доверяете, тогда позвольте стать в карауле.

Аркадию не хотелось обидеть Полада:

— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему, сказал он. — Но если что, немедленно буди!

Перекинув через плечо автомат, Полад принялся вышагивать около «Волжанина». Иногда, останавливаясь, он слушал голоса ночных птиц, вслушивался в шорохи листьев и зорко посматривал вокруг. Ему казалось, что Аркадий тоже уснул. Но командир машины не спал. Чутким ухом улавливал он далекие звуки стрельбы, разрывы снарядов, и пытался представить, где находится сейчас рота. Наверно, уже у Березины… «Если бы эти собачьи дети не подбили машину, мы были бы вместе с ребятами».

Полад не знал, что Аркадий бодрствует. Пусть бы, думал он, именно в этот момент к «Волжанину» подполз фашист, и он, Полад, сразился бы с ним один на один, и только после этого разбудил бы товарищей — они узнали бы, как он их любит, и убедились бы, что он ничего не боится.

Послышался еще далекий пока шум моторов. Полад весь превратился в слух. Шум приближался, причем с обеих сторон шоссе, становился все явственнее и сильнее. Полад хотел было разбудить Аркадия, потом подумал:

«Ну, разбужу, а если это окажутся наши? А если это враги?.. Что мы, четверо, можем с ними поделать?»

Невдалеке от танка шум машин заглох — значит, остановились. И послышался строгий голос:

— Кто вы? Куде едете?

Полад отчетливо расслышал слова, произнесенные в тишине ночи. Кто-то ответил:

— Раненых везем в тыл, товарищ генерал.

— Чьи раненые?

— Из хозяйства капитана Григориайтиса.

Наконец, Полад узнал голос Асланова и подошел к Аркадию, чтобы разбудить его, но старший сержант проворно поднялся с земли.

— На дороге — наши. Генерал Асланов. Раненые.

— Я слышал, Полад.

2

Батальоны Григориайтиса и Гасанзаде выполнили очень важную задачу. Ударив по немцам с двух сторон, и притом совершенно внезапно, они разгромили колонну отступающих немецких войск — скрыться, убежать не смог, практически, никто… Батальоны захватили много машин, техники, оружия, боеприпасов, взяли в плен около двухсот солдат и офицеров. И генерал Асланов имел основания быть довольным. Сейчас он направлялся на передний край, на рекогносцировку — требовалось развить успех и организовать переправу бригады через реку Березину.

Проводив в тыл машину с ранеными, генерал сказал водителю своей машины:

— Володя, подожди тут, мы сейчас вернемся. — И направился с Колесниковым к подбитому «Волжанину», освещая дорогу карманным фонариком.

Итак, я нашла женскую футболку, и она не моя. Я немедленно начинаю паниковать. Здесь была Лорен? Ной что, привел эту дрянь в мой дом? Руки у меня начинают трястись, и я сжимаю кулаки, готовая выкинуть эту гадость в мусорку. Ну или сжечь.

— Капитану Гасанзаде известно о повреждении машины?

— Командир батальона знает.

Вместо этого я кладу ее на диван. Затем в ярости срываю со стен все фотографии, запихиваю все фоторамки в коробку и забрасываю в гараж. С каждой минутой я злюсь только больше и больше. Как он вообще может продолжать так со мной поступать?! В знак протеста срываю с пальца обручальное кольцо и злобно запихиваю его в карман. Затем с размаху пинаю шину своего джипа. Тут двери гаража открываются и меня заливает светом фар въезжающего БМВ. Я стою, уперев руки в бока, пот стекает по моему лицу – время более чем неподходящее. Ной, сидящий за рулем, выглядит настолько же удивленным, как и я. Он ударяет по тормозам, и я отхожу в сторону, чтобы позволить ему припарковаться.

— Я думаю, с рассветом ремонтники подъедут. — Генерал осветил борт машины, катки, размотанную гусеницу.

– Ной, – окликаю его я, как только он открывает дверь. Потом опускаю руки и продолжаю: – Не знала, что ты сегодня вернешься.

– Звучит так, будто ты мне не рада, – уверяет он и выбирается из машины, волоча за собой дипломат и чемодан. – Сюрприз!

— Это легко починить. Заменить два-три звена. У вас что, нет запасных траков?

– Действительно сюрприз. Но приятный.

— Не хватит.

– Что ты вообще делаешь в гараже? Ты же ненавидишь темноту. И почему у тебя вид такой, как будто ты меня сейчас зарежешь?

Он довольно точно подметил мое желание, но я решаю это просто проигнорировать.

— Ну, ничего. Если что, натянут новую. Мотор в порядке? Так. Как починитесь, догоняйте роту. — Потом, помолчав, спросил: — Ну, а сами, ребята, все здоровы?

— Здоровы пока, товарищ генерал, — разом ответили братья.

– Да нет, ничего. Мусор выношу.

Генерал повернулся к Поладу, который стоял в стороне, опустив к ноге автомат.

Мне не хватает духу даже посмотреть в сторону коробки, где сейчас лежат все наши фотографии. Ной целует меня.

— А ты как?

– Очень рад тебя видеть.

— Хорошо, товарищ генерал.

Я так сильно пытаюсь выдавить улыбку, что лицо начинает болеть.

– Взаимно.

— Матери пишешь?

– Правда, я не могу с тобой остаться.

О том, что Полад редко пишет матери, Ази знал от Хавер и Нушаферин, и от самой Сарии. Сария писала генералу и просила надрать Поладу уши…

– Неужели?

– Совсем не могу, – вздыхает он и морщит лоб во вполне правдоподобном огорчении. – Мне нужно ехать в Джерси. Одному из наших партнеров нужно помочь с неудачной сделкой.

Ази навел справки. Да, Полад писал редко. Но свое небольшое солдатское жалованье полностью посылал домой.

Я стараюсь ничем не выдать своих чувств – сочетания отчаянной потребности и одиночества. Ной ненавидит, когда я начинаю жаловаться на то, что он никак не может исправить. Ну и это его работа, он ее любит, точно так же, как я люблю свою работу – особенно когда студенты проникаются классикой и спорят об Остин или Дефо. Ной не устает об этом напоминать.

— Я пишу, товарищ генерал, — оправдывался боец, — но, сколько ни пиши, она все равно недовольна.

Поэтому я стараюсь говорить спокойным тоном, пока мы вместе возвращаемся в дом. Но затягивать тоже нельзя – иначе в итоге это выльется в многочасовой скандал с битьем посуды. Я должна выяснить, откуда взялась эта проклятая футболка.

— Материнское сердце, Полад. Она рада бы получать письма ежедневно. Невозможно писать каждый день, но как появится свободный часок, ты не ленись, напиши хотя бы несколько строк. Она ведь беспокоится, тысячи мыслей в голову лезут. Когда долго нет письма, она думает, не случилось ли с тобой чего-нибудь. Так что почаще пиши, Полад, порадуй мать, не пожалеешь об этом.

Вещи Ной оставляет в прихожей. Я окликаю его в тот момент, когда он потягивается, разминая спину.

– У меня вопрос.

— Есть чаще писать; товарищ генерал!

– Конечно, милая.

— Ну, вот и договорились, — генерал улыбнулся и спросил Аркадия Колесникова: — А как воюет Полад Талышлы? Оправдывает доверие?

Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку и сажусь на диван – прямо посередине. В то место, знаете, где подушки немного проваливаются, и которого большинство людей избегает. А мне нравится.

– Лорен случайно не заходила?

Вопрос этот встревожил Полада. Вдруг Аркадий расскажет, как он испугался во время первого боя? Но Аркадий сказал:

Обычно загорелая кожа Ноя приобретает красный оттенок.

– Шарлотта.

— Уже втянулся, с обязанностями своими справляется, действует как старый фронтовик. Мы им довольны. Рады, что сумели найти хорошего стрелка-радиста. Вполне заменил Османа Хабибулина.

– Я вот что нашла, – сообщаю я и вручаю ему скомканную футболку. Он медленно разворачивает ее и внимательно осматривает.

— Что ж, отлично! Не зря, значит, зайцем добирался до фронта из Ленкорани! Подполковник Пронин в тебе не ошибся. Ну, а ты сам как считаешь: отомстил за отца?

– Это… футболка с логотипом «Джонас Бразерс».

Я внимательно изучаю его лицо, но не вижу ни намека на усмешку.

— Пока нет, товарищ генерал.

— Как так? Разве за эти дни ты из пулемета не стрелял?

– «Джонас Бразерс», Чарли. Ты вообще знаешь, кто это?

— Стрелял.

– Без понятия, – жму я плечами. Он начинает хихикать, затем, не в силах сдержаться, разражается хохотом и обессиленно опускается на стул.

– Да ты меня разыграть пытаешься.

— Как же так стрелял, если не попал ни в одного фашиста?

– Я не понимаю, что здесь смешногою – Теперь краснеть начинаю уже я.

— Я своими глазами видел, скольких он уложил, товарищ генерал, вмешался Аркадий. Он повернулся к Поладу, — Ты что это на себя напраслину возводишь?

– Чарли, «Джонас Бразерс» – это бой-бенд. По ним подростки фанатеют. Ну то есть, конечно, теперь они постарше, но Лорен бы такую футболку точно не купила.

Веселое выражение на лице Ноя сменяется на серьезное – даже, наверное, какое-то предупреждающее.

— Посечь из пулемета — это еще не то, чего я хочу, — тихо сказал Полад. — Вот если я встречусь с фашистом лицом к лицу, схвачу его за горло и задушу собственными руками, — тогда другое дело. А до тех пор буду считать себя в долгу перед отцом.

– Может, хватит уже постоянно ее вспоминать? Вести себя так, будто я притащил ее в наш дом? Ты же знаешь, у нас все кончено. Я сказал тебе это кучу раз. Все кончено. Навсегда. Совсем.

— Ну, — покачал головой генерал. — А если силенок не хватит?

Я киваю. Это вообще все, что я сейчас могу делать – кивать. Ведь только что завелась из-за ерунды и начала обвинять Ноя, не основываясь вообще ни на чем.

– Может, ты звала кого-нибудь помочь прибраться? Или к нам кто-то заходил?

— Должно хватить, товарищ генерал.

Ной знает, что я не люблю, когда в дом приходят чужие люди, но… Девочка под дождем. Элли. Видимо, у меня старческий маразм начинается, а мне всего тридцать пять.

Понравился генералу ответ Полада. Он мягко положил руку на плечо бойца.

– Я постараюсь побыстрее закрыть эту сделку, – обещает Ной и аккуратно убирает прядь волос с моего лица. – А потом мы поедем в отпуск. Куда-нибудь в тропики, где белый песок…

– И много-много пины колада, – заканчиваю я.

— Посмотрим… Если случится так, я сам напишу о тебе твоей матери. А пока бей врагов из пулемета. Бей без промаха! Много они нам задолжали, за многое надо с них спросить.

– Ты в порядке? – спрашивает он уже мягким голосом. – Я слышал, что вчера было торнадо. Попытался тебе позвонить, но, видимо, связь вырубило.

– У меня был гость.

Глава девятая

– Таинственный владелец футболки? – сразу предполагает он и в шутку пихает меня кулаком в плечо.

– Я требую адвоката, – хихикаю я в ответ.

– Так кто это был?

– О, это был незнакомец, постучавшийся в дверь вместе с раскатами грома…

1

– Что, прямо посреди бури?

– Страшно, да?

Немцы, оборонявшие город Борисов, держали под непрерывным минометным и артиллерийским обстрелом берега Березины. К обороне они готовились основательно, еще с зимы, построили вдоль Березины мощные огневые точки, возвели укрепления, установили минные поля и проволочные заграждения. Все спуски к воде, подъемы, участки, поросшие лесом и кустарником, даже болота, то есть каждая пядь земли, где советские войска могли сосредоточиться или скрытно подойти к реке и форсировать ее, находились под неусыпным наблюдением врага. Да и сама по себе река была серьезным препятствием — и все это осложняло переправу частей Третьего Белорусского фронта на тот берег.

– А то.

В Борисове был крупный гарнизон, усиленный за счет отступающих частей, и немецкое командование не собиралось сдавать город, напротив, решило удерживать его как можно дольше. Все мосты на реке Березине были взорваны. Зенитные батареи, стоящие в окрестностях города и у пристани, открывали ураганный огонь по самолетам и переносили его на наши наступающие наземные войска.

– Я открыла дверь – а там девочка-подросток. Вся вымокла насквозь. Ей нужно было где-то пересидеть грозу. Вообще она довольно милая. Я ее потом до дома подвезла.

– Чарли, это не очень-то безопасно.

Батальоны танковой бригады Асланова шли в составе ударной группировки фронта; им предстояло форсировать Березину южнее города, разгромить танковые и пехотные части противника, продвинуться вперед, обойти город и соединиться с частями, наступающими севернее Борисова.

– Да она безобидная. Просто ученица старших классов. Ты же знаешь, какие у нас бывают проблемы во время штормового предупреждения.

С вечера, под огнем врага, саперы приступили к наводке легкого моста. Понтоны, побывавшие не в одном переплете, зачастую не имели замков и захватов, их сводили в линию моста и крепили самодельными крюками, тросами, проволокой; табельного настила не хватало, приходилось подгонять заготовленные на берегу бревна и накатник; дело шло медленно, саперы трудились в кровавом поту… Когда обстрел становился невыносим и губителен, приходилось прекращать работу и отводить людей на берег, в окопы.

– Ну еще бы, – согласно начинает он, но вдруг его голос слегка сбивается. – Но я не могу защитить тебя, когда я далеко отсюда.

Я решаю не обращать на это внимания – смысла в этом нет. Ной редко бывает дома, и мне не хочется снова начинать ссору по этому поводу. Просто иногда мне кажется, что я страдаю из-за его отсутствия рядом со мной больше, чем радуюсь его возвращению.

Танкисты ожидали своего часа в лесу. Ночью на западный берег Березины переправился батальон капитана Григориайтиса, вместе с бойцами взвода разведки и захватили плацдарм; пряча основную часть батальона в прибрежном лесу, комбат последовательно отбивал все попытки немцев столкнуть его в воду, и, сохранив связь с бригадой, регулярно докладывал комбригу обстановку. Ази Асланов в нетерпении следил за работой саперов. Он очень спешил с переправой. Немцы атаковали мотострелков Григориайтиса все настойчивее, положение на крохотном плацдарме осложнялось; противник вводил в бой новые силы, намного превосходящие численность наших потрепанных подразделений, и немногословный Григориайтис уже просил о помощи, а он зря не попросит… Еще немного, и сомнут Григориайтиса.

– Она такая молодая невинная девушка… Я даже старой себя почувствовала. Сразу вспомнила, как мы с тобой впервые встретились.

– На первом году учебы в колледже. Ты еще спорила о стирке с моим соседом по комнате.

Связист, установивший свою рацию между деревьями, на берегу, крикнул:

– Он вообще-то считал, что можно просто занять стиральную машинку и уйти по своим делам, даже не удосужившись кинуть вещи в сушилку! А мы почему-то должны его ждать.

— Товарищ генерал, комбат.

– Я был на твоей стороне! Ну, пока ты не ввалилась в нашу комнату и не бросила на мою кровать кучу мокрого белья, потому что думала, что это его кровать.

— Как у тебя, Григориайтис? — спросил Асланов, чтобы дать комбату успокоиться. — Трудно? Знаю, что очень трудно, но потерпи, дорогой, продержись еще немного.

Ной зарывается рукой в мои волосы.

– Я хотела преподать ему урок.

— Не знаю, как быть с ранеными, — отвечал Григориайтис. — Жмет, проклятый! Голову поднять нельзя…

– У тебя получилось, – заверяет он и касается моих губ. – У тебя всегда хорошо получалось учить других людей… Правильному и неправильному.

— Мы прикроем вас огнем, держись, комбат! — Асланов повернулся к связисту: — Соедини с Прониным.

Я и это его заявление решаю оставить без внимания. Глаза Ноя орехового цвета, с коричневыми крапинками – по моему мнению, это одна из его лучших черт. Я пристально всматриваюсь в эти глаза некоторое время, прежде чем задаю мучавший меня вопрос.

— Это ты, Николай? Попроси корпусную прикрыть Григориайтиса. Да поживей, ему там невыносимо!

– Мне интересно… – начинаю я и осекаюсь, затем сжимаю кулаки и заставляю себя продолжить. – Ты жалеешь о том, что у нас случилось?

Генерал спустился к реке. Командир саперного взвода, видя, каким мрачным стал генерал, стал торопить бойцов.

– Ты о чем?

– Что мы были недостаточно осторожны…

Генерал видел, что люди трудятся на пределе, и ничего саперам не сказал, но они тоже его видели и старались как только могли.

– Это был один раз. Больше месяца назад, – замечает Ной и как-то странно на меня смотрит. – Почему я вообще должен жалеть о том, что мы занимались любовью?

Снаряды падали в непосредственной близости от будущей переправы. Но вот, как бы в ответ им, из наших тылов с тугим напористым шелестом пролетели и ухнули в расположении немцев тяжелые снаряды, а затем донеслись глухие удары дальнобойных орудий: противоположный берег реки был взят под обстрел; это артиллерия прикрыла мотострелков капитана Григориайтиса, и саперам тоже стало веселее работать.

– Потому что мы не… Потому что мы не предохранялись.

– Я об этом не беспокоюсь, и ты не должна. Что будет, то будет. – В его кармане начинает жужжать телефон, и Ной бросает взгляд на наручные часы. – К сожалению, мне нужно быстро в душ и выезжать в аэропорт. Хочешь присоединяться?

Асланов умылся прохладной речной водой, достал носовой платок, вытер лицо, руки. Потом прошел немного вниз по течению. У самого уреза воды виднелась немецкая каска, наполовину затянутая мокрым песком. Немного ниже, прижавшись лицом к прикладу своего короткого автомата, лежал мертвый унтер-офицер. У съезда к воде валялись измятая легковая автомашина и мотоцикл, а вокруг них — трупы солдат. Давно ли, подумал Асланов, наблюдая эту картину, старый генерал, преподававший в академии военную историю, напоминал слушателям о сражении на Березине, где Наполеон, убегая из Москвы, потерял остатки своей армии? Войска французского императора были разгромлены тут, под Борисовым. Такова участь всех завоевателей. Сто тридцать два года тому назад трупы неприятельских солдат, пушки и боеприпасы, наверное, вот так же, как сейчас, валялись на берегу Березины…

– Конечно, – улыбаюсь я. Ной галантно подает мне руку, и мы отправляемся в душ.

Когда Ной уезжает, я принимаюсь за стирку. Не трогаю только простыни – они все еще пахнут Ноем, его уникальным запахом дорогого одеколона и пота. Футболку Элли я тоже кидаю в машинку, внутренне посмеиваясь над своими утренними переживаниями. Закончив с делами, поднимаюсь наверх.

— Товарищ генерал, мост готов, — с радостью отрапортовал командир взвода саперов Асланову. — Спасибо, лейтенант!

На втором этаже у нас гостевая спальня, кабинет, ну и еще одна спальня. И последняя дверь слева, которая всегда закрыта, как и положено. Но я не уверена, заперта ли она.

И Асланов с частью легких сил переправился на другой берег.

Дверная ручка словно обжигает мне руку. Я проверяю, прочно ли закрыт замок, – да, прочно, как и замок на двери в подвал – и возвращаюсь в прачечную, чтобы сложить вещи в сушилку. Свежепостиранная футболка Элли пахнет весенней свежестью – так написано на бутылке ополаскивателя для ткани. Что ж, запах приятнее, чем застарелый аромат табачного дыма, которым футболка пахла до этого. Интересно, это Элли курит?

Потом я складываю одежду, все еще теплую после сушилки, и в мою голову закрадывается мысль. Может, грызть ногти – это далеко не худшая привычка Элли?

А той порой неподалеку от моста, наведенного бригадными саперами, понтонеры наводили тяжелый мост для переправы танков.

Пожалуй, мне стоило взять ее номер телефона. Это, конечно, было бы очень странно, но теперь у меня есть чужая футболка, которую я не могу вернуть. А я чувствую, что должна отдать ее назад: я помню, как в колледже у меня была футболка, купленная после концерта, которую я всегда надевала на экзамены. Моя счастливая футболка. То есть, на самом деле это была футболка Ноя, на ней еще был логотип Нирваны, но я бы весь кампус перевернула, если бы футболка пропала, когда на носу важный тест. Некоторое время я прикидываю, смогла бы я сейчас найти дорогу к дому Элли, и в конце концов решаю, что попытаться стоит. Но сначала нужно съездить за покупками.

И как только он был готов, саперы поставили дымовую завесу.

– Ларчвуд-авеню, кажется, – бормочу я себе под нос, пока сворачиваю на дорогу. Тихо говорит радио.

Танки ринулись на тот берег.

Сейчас, при свете дня, я понимаю, что на этой улице далеко не один дом в стиле кейп-код, и все они выглядят абсолютно одинаково. Все, что я успела разглядеть под вчерашним дождем – это то, что у нужного мне дома были ярко-красные ставни и такая же красная дверь.

Густой беловатый дым, похожий издали на плотный туман, поплыл долиной реки, накрыл мосты, берега, кустарники и приречные рощи. Переправа не просматривалась ни сверху, ни с флангов. Немцам пришлось вести огонь наугад и по ранее пристрелянным ориентирам, но корректировать его было невозможно, и они яростно били из минометов и орудий то по одному, то по другому участку реки, то по всему предполагаемому району переправы. Река кипела от взрывов. Плотный полог дыма кое-где разорвало, но танки, направляемые саперами, шли и шли по мосту, остальные выходили из леса, на ходу вытягивались в колонну и тоже спускались на мост. В пламени взрывов, в свисте осколков, сквозь фонтаны воды, поднятые снарядами, переправлялись они по обеим мостам через реку — взвод за взводом, рота за ротой, и там, на западном берегу, сразу включались в бой. Казалось, все шло хорошо. Но тут, как назло, один из снарядов взорвался перед самым танком Илюши Тарникова; разорвало гусеницу, танк развернулся и преградил путь машинам третьей роты, как раз спустившимся на мост. Все застопорилось. По мосту ударили еще два снаряда — и образовались большие пробоины.

Чувство дежавю приходит, когда я уже съезжаю на подъездную дорожку. Вместе с этим возникает ощущение неловкости от моего внезапного вторжения. Но я все равно паркую джип и выключаю двигатель, а потом ступаю на вымощенную камнями тропинку. Двор выглядит симпатично: все очень ухоженное, газон тщательно подстрижен, а над всем этим великолепием нависает огромный вяз. Чуть вдали виднеется линия аккуратно высаженных кустов. Я, конечно, никакой не ботаник, но сама занимаюсь садом и знаю – это бересклет. Осенью его листья становятся кроваво-красными. Отлично оттеняет цвет дома. Правда, к лету бересклет снова станет зеленым.