— Вот уже сколько времени я скрываюсь в лесах и живу грабежом, но ни разу не отобрал я ничего у честного человека. Я нападаю лишь на господ и князей, отнимаю нечестно нажитое добро у разжиревших попов и епископов, ты ведь знаешь: кто ворует наворованное, в ад не попадет… — горько усмехнулся Карума. Остальные тоже невесело улыбнулись.

— Говорят, ты поджег дом эристави Бакура? — спросил Лухуми.

— Поджег… Я велел еще передать ему, что это только цветочки, ягодки впереди…

— А отару его тоже ты угнал?

— Без меня не обошлось!

— На епископа Ефрема ты нападал?

— Да, я его дочиста обобрал. Отнял все, что он награбил у вдов и сирот, заставил сперва благословить нас, а после отпустил его с миром.

— Не ожидал я от тебя таких дел, Карума. Нечестный путь ты избрал для себя, негоже это.

— Негоже? Я и сам этого не хотел. Но ведь ни от кого не дождешься правды на этом свете, не сыщешь нигде справедливости, вот я и стал разбойником. Ты ведь сам знаешь, Лухуми, вырос я сиротой, по чужим людям мыкался. В муках заработал деньги на того жеребца, и тут меня беда настигла. Нигде не смог найти я ни правды, ни закона, и теперь я здесь, на большой дороге… И не со мной одним так… Вот тебе Хосита Зазнашвили. Спроси его, почему он в разбойники пошел… Эретский эристави снес его дом и его самого заставил распахать место, где стоял его родной очаг, чтобы стереть с лица земли память о его роде. И все только потому, что гончая этого эристави взбесилась, забежала в деревню и погналась за детьми Хоситы. Он и убил ее… А что он должен был делать? Стоять и ждать, когда собака искусает его детей? Я тебя спрашиваю, должен был он убить собаку или нет?

— Должен был, — вздохнув, согласился Лухуми.

— Вот и я говорю! Но когда он убил, так вот что с ним сделали разорили, погубили, пустили по миру… Он нигде не мог найти защиты от неправды, и несправедливость привела его сюда.

Хосита стоял в стороне, опершись на меч. В глазах его блеснули слезы, и от этого его суровое лицо немного смягчилось. Лухуми взглянул на несчастного и опустил голову в глубокой задумчивости.

— Расскажу тебе и про Арчила, — взволнованно продолжал Карума. — Он из Мачхаани. Однажды, когда его отец работал на господском току, барин гнусно выругал его, оскорбив память предков. Старик возмутился и посмел сказать, что его предки ничем не хуже господских. И не успел бедняга закончить, как барин ударил его мечом по голове. Арчил в это время отвозил зерно на арбе, и кто-то рассказал ему, как было дело. Он подстерег барина в тесном ущелье и сбросил на него сверху огромный камень. Тот свалился вместе с конем в пропасть и разбился насмерть… Или он не должен был расправиться с ним, как по-твоему? Я тебя спрашиваю! — настаивал Карума.

— Должен был! — уже твердо и убежденно произнес Лухуми, взглянув на Арчила.

Арчил сидел, сдвинув брови и упрямо сжав рот.

— Вот видишь, ты согласен, — продолжал Карума. — После этого он не мог больше оставаться в деревне и подался к нам в лес.

Статный молодец протянул Каруме рог с вином. Карума хлопнул его по плечу и воскликнул:

— А вот взгляни на этого молодца, Лухуми! Чем он не вышел? И лицом и статью — всем хорош. Не придерешься к нашему Гогии!

Лухуми обернулся к Гогии. Действительно, перед ним стоял парень на редкость статный и красивый.

— Была у Гогии красавица жена, под стать ему, — продолжал Карума. — А барин и приметил ее… Стал приставать к ней. Чего только но придумывал, чтобы отослать мужа подальше. А Гогия, как назло, быстро выполнит поручение и неизменно возвращается домой раньше срока. Жена его была женщина честная, и барин все время оставался в дураках. Под конец барин возвел на Гогию напраслину, обвинил его в краже и запер к себе в чулан. На селе никто, конечно, не верил, что Гогия вор, но барина это не остановило. Он отделался от мужа и опять за свое: ночью ворвался к женщине и обесчестил ее. Но и Гогия не дремал. Он ухитрился сбежать и вернулся домой… Да поздно: навстречу ему выбежала жена, опозоренная, истерзанная, в изодранной рубашке.

Отправился наш Гогия в Тбилиси, жаловаться самому царю. Не знал он тогда, что царь сам князьям пример подает, как жен чужих позорить.

Лухуми все больше бледнел от гнева. Карума, взглянув на него, понял, что задел гостя за больное, и умолк. Он поднял рог и сказал:

— Выпьем за тех, кого жизнь обидела так же, как нас, за тех, кто ищет правду и справедливость! — Он передал рог Лухуми.

— За униженных и обездоленных и за то, чтоб они добились справедливости! — резко отчеканил Лухуми, сурово обвел единственным глазом сидящих вокруг и осушил рог. Наполнив его снова, он передал его Гогии. Тот взял рог и низко опустил голову.

— Каков у нас царь, таковы и бары, — после некоторого молчания медленно заговорил Карума. — Какую управу мог найти Гогия у царя? Его и близко не подпустили к нему, и он вернулся домой ни с чем. В деревне он сговорился с друзьями и, улучив время, поджег барскую усадьбу, а потом ушел в лес. Так что же, по-твоему, не должен был он мстить? — опять спросил Карума, настойчиво требуя у Лухуми ответа.

Лухуми молчал. Он не мог больше ни слушать, ни говорить, не мог больше оставаться здесь. Его трясло, как в лихорадке, и лицо покрылось мертвенной бледностью. Лухуми встал, смахнул с одежды крошки и каким-то виноватым голосом проговорил тихо:

— Спасибо вам — мне нужно ехать.

— Куда же ты, Лухуми? — спросил Карума.

— Домой, — не оборачиваясь, ответил Лухуми и зашагал прочь.

— А что у тебя осталось дома, несчастный! — чуть слышно молвил Карума, сдерживая вздох.

— Прощайте, живите с миром! — обратился ко всем Лухуми, уже сидя на коне и снимая шапку.

— Будь здоров и ты, Лухуми! — ответили ему.

— Если мы понадобимся тебе, ты всегда найдешь нас в этом лесу, Лухуми! — встав с места, крикнул ему вдогонку Карума Наскидашвили.

Лухуми въехал в Велисцихе. Навстречу ему двигалось огромное стадо: лошади, коровы, волы медленно плелись по дороге между плетнями. Позади скакали погонщики.

Завидев коня Лухуми, лошади заржали, сгрудились вокруг него, остановились. Лухуми с удивлением узнал свой скот. Большерогая белолобая корова впереди стада ласково замычала, узнав хозяина, и длинным шершавым языком принялась облизывать своего теленка.

— В чем дело, Лексо, куда ты гонишь мое стадо? — спросил Лухуми одного из погонщиков.

— Да господин приказал… — ответил Лексо смущенно.

— Какой такой господин?

— Эристави Бакур.

— Кто ему дал право распоряжаться моей скотиной?

— Не знаю, Лухуми, нам приказали, мы и гоним; велят — погоним обратно… — И он наклонился поближе к Лухуми: — Нас только что паренек нагнал, говорит, твоей матери плохо. Поторопись, может, живую застанешь…

Кровь отлила от лица Лухуми. Только сейчас он заметил прижавшегося к плетню Тандо. Тот всхлипывал и закрывал глаза рукой. Потом сорвался с места и побежал к деревне.

— Куда же ему поспеть, горемыке, говорят, умерла уже… — проговорил второй погонщик чуть слышно.

У Лухуми потемнело в глазах, он натянул поводья и двинулся на стоявших перед ним стеной животных. Хлопая бичами, погонщики старались очистить для него путь.

Лухуми подъехал к дому. Во дворе толпился народ. Лестница и балкон были забиты людьми. Лухуми спешился.

Увидев его, женщины стали кричать и причитать еще громче. Когда Лухуми подошел к ореховому дереву, все замолчали, расступились, давая ему дорогу. Он неподвижно застыл на месте. С толстого сука свисала веревочная петля, а под ней валялась опрокинутая скамья.

Лухуми бросился к дому, одним духом взбежал по лестнице.

На балконе, на широкой тахте покоилась его мать, такая маленькая, высохшая. Выражение боли и обиды застыло на ее строгом лице.

Лухуми подошел к тахте и как подкошенный упал на колени. Он прижался головой к материнской груди и зарыдал. Он плакал и стонал, словно влекомый на заклание бык, безысходно, безнадежно, и женщины скорбно причитали, вторя ему. Мужчины отворачивались, не в силах сдержать слез.

— Уведите его, пусть придет в себя! — произнес кто-то негромко.

— Оставьте, пусть поплачет! Кого еще ему оплакивать, кроме матери… Ни детей, ни родни, жену отняли, друзья покинули!

Одна мать и была только у него, всю жизнь она отдала ему и умерла, не вынеся его горя. В страданиях и муках произвела Кетеван на свет божий сына. Без поддержки, без помощи поставила его на ноги. Как радовалась она, когда ему улыбнулось счастье и он завел свое хозяйство, как любила и лелеяла его жену! Она безропотно переносила все обиды. И за всю жизнь, полную страданий, она не удостоилась даже благодати умереть на своей кровати, по-человечески. В исступлении, в отчаянии и одиночестве, всеми покинутая, покончила она с собой…

Соседи подняли Лухуми, отвели в сторону, стали успокаивать, утешать, как могли.

Лухуми рукавом утирал слезы.

Жутко было смотреть на его обезображенное ранами и горем лицо. Его усадили на скамью, окружили и рассказали обо всем, что произошло.

Когда царь увез из дому Лилэ, Кетеван лежала больная. Соседи ухаживали за ней, привели лекаря. Она поправилась, поднялась с постели и отправилась искать невестку. Как говорится, обула железные лапти, взяла в руки железный посох и дошла до царского дворца. Но ее не допустили к царю, не нашла она справедливости, ни с чем вернулась домой и снова принялась за хозяйство, чтобы не угас огонь в очаге сына. Тут пришла весть, что Лухуми брошен в темницу, а эристави Бакур распустил слух, будто он изменил царю и отечеству и никогда больше не вернется домой. Бакур и сам поверил в свою выдумку, забрал себе виноградники Лухуми, а сегодня утром его управляющий угнал к себе весь скот Мигриаули. Кетеван пыталась защитить добро сына, но все было напрасно…

Лухуми молча слушал. Дверь в гостиную была открыта, и, когда он поднял голову, взгляд его скользнул по оружию, красовавшемуся на стене. На спускающемся со стены ковре висели оленьи рога, кольчуга Лухуми, его меч и щит, лук и колчан со стрелами. Лухуми задержал на них взгляд. В мыслях его промелькнули разбойники из Гомборского леса, и снова услышал он вопрос Карумы Наскидашвили: «Значит, нужно было убить? Значит, нужно было расправиться? Значит, нужно было отомстить?!»

— Нужно было убить… Нужно было расправиться, отомстить!.. — чуть слышно проговорил Лухуми. Резким движением он поднялся, выпрямился во весь свой богатырский рост и мрачно усмехнулся.

Соседи молча переглянулись: тронулся, должно быть, несчастный, и что тут удивительного!

Лухуми не спеша прошел в гостиную, снял со стены боевые доспехи, неторопливо облачился в них и вышел на балкон.

Соседи удивленно глядели на вооружившегося не ко времени Лухуми.

Лухуми извлек из-за пазухи набитый деньгами кисет, кинул его на скамью и обратился к соседям:

— Нет сил у меня заниматься похоронами. Возьмите эти деньги и устройте моей матери достойное погребение. Коли она не удостоилась блаженной кончины, пусть уж почиет достойно… Священника приведу я сам…

Лухуми медленно вышел, на лестнице ускорил шаг, вскочил на коня и с места пустил его вскачь.

Смеркалось, когда Лухуми подъехал к владениям эристави Бакура. Ярко освещенная усадьба еще издали переливалась огнями. Звуки музыки и песен доносились из сада. Лухуми спешился и неслышно приблизился к ограде. Во дворе за богато накрытым столом сидели гости Бакура. Лухуми приник к забору, затаив дыхание, и внимательно все оглядел.

Бакур подал знак музыкантам, чтобы они перестали играть, поднял большой рог с вином и начал длинную речь.

Лухуми вспомнил тот день, когда он угощал у себя царя. Эристави Бакур и тогда был тамадой и свои льстивые речи обращал к нему, как к хозяину дома, считая его приближенным царя, заверял его в своей любви и преданности. А когда царь отвернулся от Лухуми и опозорил его, эристави первым делом захватил его виноградники, угнал скот.

Бакур кончил говорить и поднес рог к губам. Сидящие за столом с восхищением следили за ним.

Еще и половины рога не было выпито, как под самый кадык в запрокинутую шею Бакура вонзилась стрела. Рог выпал из рук эристави.

Гости на миг оцепенели от ужаса и неожиданности, а затем плач и крики разорвали ночную тишину.

Лухуми вскочил на коня и поскакал прямо к Гомборскому лесу.

Долгое время убийство эристави Бакура оставалось для всех тайной. Многие связывали это убийство с внезапным появлением Лухуми и таким же внезапным его исчезновением из села, но поскольку никто толком ничего не знал, то догадки оставались догадками.

Вмешательство властей и расследование ни к чему не привели. Однако очень скоро Лухуми снова объявился. Теперь он стал грозить царедворцам. На похороны эристави Бакура приехали многие знатные вельможи. Ночью в дороге на них напали разбойники. В стычке двоих убили, остальных обезоружили. Отобрали коней и, посрамленных и опозоренных, отпустили пешими.

Придворные сразу же узнали среди напавших одноглазого Лухуми. Всю страну облетел слух о том, что Лухуми Мигриаули, бывший царский телохранитель, стал разбойником.

Отряд Мигриаули становился все больше и сильнее. Обездоленные бедняки, которых довели до отчаяния господа, шли в горы искать защиты и правды, мстить за поруганную честь.

Большую часть награбленного разбойники раздавали беднякам, вдовам и сиротам. Они не скрывали своих намерений и почти никогда не нападали на усадьбы вельмож без предупреждения.

Если, полагаясь на свое могущество, какой-нибудь помещик не внимал этим предупреждениям и не оставлял в покое свою беззащитную жертву, бесчестил и грабил крестьян, дружина Мигриаули приводила свою угрозу в исполнение точно в назначенный срок. Лухуми жег усадьбы помещиков, угонял скот. Он зорко следил за тем, чтобы никто из разбойников не обижал простой люд, и жестоко расправлялся с теми, кто нарушал этот неписаный закон.

Народ помогал своим защитникам, чем мог: предупреждал их об опасности, укрывал, снабжал продовольствием. Во всенародной поддержке была главная сила Лухуми. И, чувствуя эту силу, царские карательные отряды умышленно избегали встреч с разбойниками, а порой без боя покидали какую-нибудь деревню, оставляли Лухуми ценную добычу — оружие и продовольствие.

В то же время при царском дворе ходили слухи о громадной силе шайки, о жестокости и беспощадности разбойников. Можно было подумать, что кто-то во дворце сочувствует Мигриаули и его отряду, кто-то тайно поддерживает его, сеет страх перед ним.

Разбойники объясняли бездеятельность царских карательных отрядов только тем, что отряды эти состояли из тех же крепостных крестьян, которые в душе сочувствуют успехам своих собратьев.

У эристави Бакура не было детей, и род его прекратился с его смертью. Оставшиеся после него огромные владения вместе с крепостью Бакури в Кахети царь даровал своему верному слуге Эгарслану.

Начальник царской охраны стал кахетинским эристави.

Эгарслан энергично взялся за дело. Жадный Бакур умел приобретать и накапливать богатство, но не умел заботиться о нем.

У бывшего крепостного Эгарслана вместе с трудолюбием и прилежанием обнаружилась сильная тяга к земле. На деньги, накопленные за долгие годы службы, он прикупил земли и скота, и ведение хозяйства на дарованных царем угодьях стало отныне смыслом его жизни. Не удивительно, что его не на шутку встревожило своеволие разбойников в этом крае. Стремясь обезопасить себя и свое имущество — Эгарслан боялся, что Лухуми узнал стороной о его кознях, — и надеясь выслужиться перед царем, новый эристави начал решительные действия и с помощью других кахетинских азнаури стал преследовать и теснить отряд Мигриаули.

Положение Лухуми и Эгарслана при дворе сначала было почти одинаково. Оба худородные, оба беспредельно преданные царю, они одинаково остро переживали кичливость родовитых дворян и пренебрежительное отношение их к придворным из крестьян.

Но, близкие друг к другу по положению, они не были схожи нравом.

Лухуми был всегда спокоен, доволен своей судьбой. Он служил Георгию Лаше чистосердечно, был слепо предан ему. Он не мечтал о возвышении и был безгранично благодарен царю за то немногое, что выпадало на его долю.

Эгарслан был честолюбив, никогда не довольствовался тем, что имел, все время метил выше. Он тоже преданно служил царю, был верен ему, как немногие, но его усердием двигали корыстные устремления.

Человек проницательный, Эгарслан сразу же почувствовал скрытую борьбу за власть, которая велась при дворе, и активно вмешался в дворцовые распри.

Он стал ушами и глазами царя. В борьбе против Мхаргрдзели и других вельмож Эгарслан оказывал царю неоценимые услуги. Лаша делал все для возвышения и продвижения своего верного слуги, а Эгарслан из кожи лез, чтобы еще больше войти в доверие к царю.

Лухуми казался ему опасным соперником, и Эгарслан мечтал устранить его со своей дороги. Любовь царя к Лилэ дала Эгарслану возможность свести счеты с Мигриаули.

Он помог царю похитить Лилэ и послал Лухуми на верную смерть, от которой тот чудом спасся, а потом без приказа царя схватил и бросил его в самое мрачное подземелье, заботясь, однако, о том, чтоб Лухуми не догадался о его участии в своих бедах.

И теперь, став кахетинским эристави, Эгарслан первым ополчился против Лухуми.

Вечерело.

Эгарслан возвращался из Тбилиси в Бакурцихе. Только двое слуг сопровождали нового кахетинского владетеля.

Подъезжая к лесу, он еще издали заметил на дороге столб пыли. Постепенно он стал различать большой отряд вооруженных всадников.

Впереди ехал одноглазый исполин.

Эгарслан невольно положил руку на меч. Однако отряд, ехавший навстречу, показался ему внушительным, и оказывать сопротивление было бы неблагоразумно.

Свернуть с дороги он уже не успевал, поэтому решил ехать прямо навстречу опасности как ни в чем не бывало, не задерживаясь и не глядя на встречных.

— Чем я тебя обидел, Эгарслан, что ты смотреть на меня не хочешь? — услышал он знакомый голос и поднял голову.

Прямо перед ним, преградив ему дорогу, подбоченившись, восседал на коне Лухуми.

Эгарслан не ответил. Он только взглянул на Лухуми, стараясь угадать, знает ли богатырь о том, какую роль он сыграл в его судьбе, и натянул поводья, пытаясь объехать Мигриаули.

— Куда же ты торопишься? Даже ответом меня не удостоишь? — громче заговорил Лухуми и потянул за повод коня Эгарслана.

«Не знает!» — подумал с облегчением эристави и проговорил:

— Дай мне дорогу, Лухуми! Видит бог, я не хочу тебе зла!

— Не хочешь мне зла? Зачем же ты тогда преследуешь моих людей?

— Я защищаю свое имение, а у разбойников на лбу не написано, кем они посланы!

— Мои люди не трогают тебя, близко не подходят к твоим владениям.

— Не к лицу тебе, Мигриаули, брать под защиту разбойников, да еще быть их главарем, — тихо проговорил Эгарслан, не глядя в глаза противнику.

— А разве тебе к лицу притеснять и преследовать таких же, как ты сам, крепостных крестьян и рабов?

— Ты забываешь, что перед тобой кахетинский эристави, — возвысил голос Эгарслан.

— Давно ли ты сделался кахетинским эристави? Еще вчера ты был крепостным, бездомным и безродным рабом!

В самое сердце вчерашнего простолюдина попали слова Лухуми; Эгарслан побледнел от злости.

— Прочь с дороги, говорю тебе, мне некогда разговаривать с тобой, разбойник!.. — воскликнул Эгарслан, и рука его легла на рукоятку меча.

Взгляд Лухуми последовал за рукой Эгарслана, и он узнал меч, подаренный ему царем на лашарском празднике.

Сколько раз защищал царя этим мечом Мигриаули! Сколько раз спасал ему жизнь!.. А потом у него отняли дареный меч, и вот кому он достался!

— Ты не очень-то надейся на этот меч, Эгарслан! Я долго носил его, но сам видишь, какое он мне принес счастье! — с насмешливой улыбкой сказал Лухуми, пришпорил коня и отъехал от разъяренного эристави.

Тот в оцепенении еще долго не двигался с места, глядя вслед удаляющемуся всаднику.

— Я тебя не трогаю, Эгарслан, и ты оставь меня в покое, иначе следующая встреча тебе предстоит не такая! — крикнул ему Лухуми, обернувшись.

Эгарслан вздрогнул. Бледный от бессильной злобы, он тронул коня.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Царь подозревал, что кто-то из влиятельных придворных мешает действиям отрядов, направленных против Мигриаули. Он не хотел верить, что невозможно обуздать разбойников и даже добраться до них, и собирался сам со своей дружиной выступить против Лухуми. Но, с одной стороны, ему не хотелось разлучаться с Лилэ, а с другой — рыскать по лесам и проселкам в поисках ватаги разбойников казалось ему несовместимым с царским достоинством.

Беспечный и бесстрашный от природы, Лаша порой заражался от Лилэ каким-то страхом. И царь трепетал не столько перед силой Мигриаули, сколько перед его правдой.

Осмелевшая разбойничья братия не ограничивалась набегами на кахетинских азнаури. Она добиралась иногда до предместий самой столицы.

Атабек и визири, терпевшие неудачу в борьбе с Лухуми, оправдывались тем, что царь связал их по рукам и ногам своими безнравственными и противозаконными поступками. Они даже пустили слух, что Лухуми с многочисленным отрядом готовится напасть на царский дворец, чтобы забрать свою жену. Решив посеять страх в душе царя, они принялись для видимости укреплять город, усилили дворцовую охрану.

Лилэ впала в отчаяние. Во сне и наяву виделся ей Лухуми с окровавленным мечом в руке. При малейшем шорохе бежала она к Лаше, теряя покой и сон, не отпускала его от себя ни на минуту.

Наконец, в страхе не столько за себя, сколько за дитя, которое она носила под сердцем, за будущего наследника престола, она упросила Георгия уехать из столицы в Западную Грузию. Царь, не долго думая, согласился.

Сначала Лаша и Лилэ направились в Месхети, некоторое время отдыхали в Кола. Оттуда отправились на Черноморское побережье. Путешествовали морем и сушей, пока не добрались до Кутаиси, и остановились там в царском дворце.

Владетельные князья Западной Грузии прибыли с подношениями к царю.

Жены князей с нетерпением и любопытством ждали приезда прославившейся своей красотой наложницы царя. Облачившись в роскошные наряды, они прибыли во дворец и тайно и явно стали наблюдать за Лилэ. Они подробно обсуждали каждую черточку ее лица, каждое движение.

А между тем до родов осталось немного времени. Лилэ заметно раздалась, отяжелела, стала неповоротлива. Лицо ее местами покрылось темными пятнами. Другая женщина на ее месте могла бы стать непривлекательной, но Лилэ по-прежнему выступала величаво, высоко держала голову, и даже недоброжелатели не могли не отдать ей должное. Жены и дочери вельмож перешептывались и хихикали по поводу ее округлившегося стана и пополневшего лица, но не могли скрыть своей зависти.

Более справедливые признавали, что Лилэ красива, но считали красоту ее наказанием, ниспосланным Грузии.

Дочери владетельных князей переживали еще и крушение собственных надежд. Не одна из них грезила о царском троне, мечтала стать супругой прекрасного рыцаря, отважного Лаши. Знатное происхождение, как им казалось, давало на это право. В прошлом слава многих княжеских родов не уступала славе Багратидов, да и теперь, хотя они и считались всего лишь подданными царя Грузии, в своих княжествах они сидели, словно царьки, и властвовали во владениях своих безраздельно.

Сами князья приняли Георгия хорошо. Раньше они не любили, когда царь жаловал к ним в Западную Грузию и приходилось являться к нему на поклон всем родом. Царь беззастенчиво разглядывал их дочерей и жен. Пристальный, дерзкий взгляд Лаши возмущал гордых князей, и они с нетерпением ждали конца приема, чтобы укрыться в своих владениях от легкомысленного повелителя. И еще долго тревожились эристави — не приглянулась ли царю дочь или жена, и не задумал ли он какие-нибудь козни, чтобы обесчестить славный род.

И если женщины, которые раньше кичились друг перед другом вниманием царя и мечтали с ним породниться, на этот раз считали себя оскорбленными его безразличием и тем положением, которое занимала при нем какая-то крестьянка, то мужчины, наоборот, уходили с царского приема спокойные и довольные: царь так остепенился, что от его прежнего озорства и следа не осталось.

Они легче мирились с существованием незнатной, но красивой наложницы царя, чем с возможностью быть опозоренными. Теперь они непринужденнее держались в обществе Георгия и, когда просили его оказать им честь посещением, были искренни. И Лаша пировал то у одного, то у другого владетеля, охотился в Аджаметских лесах и Колхидских долинах, веселился на славу.

В Кутаиси стало жарко, и царь увез Лилэ в Гелати. Здесь, в лесу, Лилэ легче переносила зной. Устав от бесконечных пиршеств, Лаша и сам предпочитал уединение с любимой. Изредка вместе со своими друзьями он посещал Гелатскую академию, беседовал и спорил с философами и риторами.

Челн тихо покачивался в открытом море. Гребцы так осторожно опускали весла, словно старались не нарушить спокойствия синей глади.

В лодке, под навесом, защищающим от солнца, лежал Лаша. Чуть прищурив глаза, он смотрел в удивительно прозрачное лазоревое небо. День был солнечный, небо и море сливались в безграничную бирюзовую синь.

Лаша объездил почти всю Западную Грузию.

Разъезды и пиры утомили его, и теперь он отдыхал на море, перебирая в памяти приятно проведенные дни. Как многообразна и красочна его страна! Как часто на столь небольшом отрезке земли сменяют друг друга разные картины природы, различные говоры, нравы, характеры, песни.

Более всего поражали Лашу вина и песни. Его восхищало аджарско-гурийское вино чхавери и криманчули, но околдовывало и имеретинское вино цоликаури, и застольная песня супрули, а с ними соперничали рачинская хванчкара и звучный перхисули, нравились царю и ласковые мегрельско-абхазские напевы, а величавое сванское пение совершенно покорило его. Точно потопом вынесло на вершины гор сванские села с их высокими белыми башнями, и их древние воинственные песни походили на могучий гул запертого в горах грома.

Утомленный охотой на туров и кутежами, Лаша нежился теперь на абхазском побережье и думал, что нет ничего лучше моря. Он отдыхал телом и душой, сливаясь с безначальностью и бесконечностью моря и неба, свободный от мучительных раздумий.

«У нас такое обширное побережье, — в полудреме размышлял он, большая часть Черного моря на востоке принадлежит Грузии, и все же грузины не пользуются его благами в полную меру. Сколько грузин умирает, так и не увидев моря, за всю свою жизнь не погрузившись ни разу в его волны».

Но эти мысли скоро наскучили царю. Он повернулся и, опустив лицо на руки, задремал. И в эту минуту он был далек и от Лилэ, и от Лухуми, и от тропа, и от Мхаргрдзели…

Вдруг далекие звуки рога донеслись до Георгия. Он открыл глаза, гребцы привстали и, прикрыв ладонью от солнца глаза, всматривались в даль.

Приподнялся и Лаша. Всадник на белом коне носился вдоль берега, трубя в рог и размахивая белым стягом. К морю сбегался народ.

— Гребите к берегу! — велел Лаша. В нетерпении он отнял у одного из гребцов весла и стал грести сам.

Лодка стрелой понеслась к берегу.

С берега доносились восторженные крики:

— Да здравствует наследник престола!

— Да здравствует царевич!

Радостно забилось сердце у Лаши. Не дожидаясь, пока лодка причалит, он спрыгнул на берег.

Гонец упал перед ним на колени и возвестил о рождении наследника престола.

Царь вскочил на поданного ему коня и поскакал в Гелата.

Эристави и князья поздравили царя сдержанно, стараясь не произносить слов «наследник престола». Крестьяне же, мелкие азнаури, купцы и ремесленники высыпали на сельские большаки и городские улицы и приветствовали царя громкими криками: «Да здравствует наследник престола!»

Лаша на цыпочках прошел в опочивальню Лилэ. Она не спала и, заслышав его шаги, приподнялась на ложе. Счастливая улыбка осветила ее лицо. Глаза, губы, ресницы и маленькие ямочки на щеках, каждая черточка на ее лице улыбалась. В улыбке этой трепетало что-то новое, что придавало ее лицу и взгляду необычайную мягкость и нежность. Это новое было чувство материнства, которое наполняло радостью не только ее тело, но и разум, окутывало ее сознание розовым туманом и пьянило ее.

На мгновение ее глаза встретились с глазами Лаши, и она увидела в них такое же счастье. Она склонила голову, указывая на младенца.

Лаша осторожно приблизился. Нежно, почти не касаясь, поцеловал Лилэ, а потом наклонился к новорожденному.

Лилэ приподнялась на локтях и с гордостью откинула покрывало с личика ребенка. Туго запеленатый в алую ткань, он вдруг сморщился и заплакал.

— Он очень похож на тебя! — шепотом произнесла Лилэ с радостной улыбкой и прильнула к груди Лаши.

— Нет, на тебя! Глаза твои — черные, продолговатые, — сказал Лаша, пристально вглядываясь в личико младенца, у которого глаза были пока еще неопределенного цвета и формы.

— Лаша, а ты подумал, как мы его назовем?

— Нет еще… Какое же имя ему дать? — проговорил Георгий. Он задумался, перебирая в памяти разные имена.

— Дадим ему имя твоего великого пращура. Дай бог нашему сыну ту же силу и мужество в управлении страной, какими был отмечен Давид Строитель! — произнесла вслух Лилэ, думая про себя о своем погибшем отце, которого тоже звали Давидом.

— Ты хорошо придумала! Назовем его Давидом! — согласился Лаша, наклонился над колыбелью и нежно притронулся губами к темному пушку на головке младенца.

Один за другим потянулись знатные князья Западной Грузии поздравить царя с рождением сына. Сдержанно, неторопливо, взвешивая каждое слово, каждый жест, подносили они дары. Царь подмечал все: он видел, что эристави не разделяют его радости по поводу рождения наследника престола, но еще больше беспокоило его молчание Тбилиси. Первое известие о радостном событии отправил в столицу Маргвели, аргветский эристави. Затем царь несколько раз сам посылал гонцов. Ежедневно прибывали из Тбилиси гонцы с деловыми посланиями о государственных делах, требующих решения царя; атабек и визири сообщали об уйме важных и неважных происшествий, но о столь знаменательном событии, как рождение у царя первенца, они не обмолвились ни словом.

Опьяненный счастьем, царь сначала не обращал особого внимания на холодное отношение вельмож и придворных к рождению наследника. У него был такой уважительный повод для пиров! Произносились бесчисленные здравицы с пожеланиями блестящего будущего маленькому Давиду, пелись застольные песни, в его честь поэты слагали стихи. За кутежами следовали игры и скачки, охота и прогулки. И снова жизнь государя потекла по прежнему беспечальному и беззаботному руслу.

По обычаю воспитание царевича должен был взять на себя атабек.

Между тем Мхаргрдзели не испытывал особой любви к самому царю, а воспитание незаконного царского сына и вовсе не входило в его расчеты.

Появление младенца угрожало всем планам атабека. И он не только не хотел допустить признания сына Лаши наследником престола, но и прилагал все усилия к тому, чтобы поставить вне закона, вне церкви и его мать. Он уговаривал дарбази изгнать наложницу из дворца, подсылал тайком к Мигриаули людей и подстрекал его к решительным действиям против царя разрушителя семьи.

Рождение сына заставило Лилэ снова задуматься о себе. Если до сих пор только любовь царя приносила ей счастье, то теперь, когда она стала матерью, этого было недостаточно, нельзя ей было оставаться в прежнем положении. Признание прав наследника престола за сыном стало ее главной заботой. Этого можно было достигнуть лишь в том случае, если бы церковь ей разрешила сочетаться законным браком с царем. Все чаще ее мысли обращались к суровому, недоступному католикосу. А католикос и слышать не хотел о царской наложнице. С амвона всенародно предавал он проклятию «блудницу», подсылал к Лилэ духовников, уговаривавших ее сойти с дьявольской стези и вернуться к законному супругу, в противном случае ей грозили вечным адским пламенем.

Лаша пренебрежительно относился к католикосу и власти церкви. Но любовь подрезала крылья его гордости и вынудила искать защиты у кормчего церкви. Католикос ликовал, заранее представляя себе царя, преклонявшего перед ним колена. Он созвал чрезвычайный церковный собор и сообщил епископам и архиереям о своем решении. Он отрезал все пути к законному бракосочетанию царя с Лилэ. Чем упорнее царь стремился узаконить свою связь, тем упрямее и непреклоннее становился католикос, действовавший в согласии с Иванэ Мхаргрдзеди и другими тайными и явными недругами и недоброжелателями Лаши. Первая же попытка царя обвенчаться с любимой натолкнулась на непреодолимое сопротивление. Однако Лаша не придал тогда этому особого значения.

После появления на свет маленького царевича стало невозможно пренебрегать законами и обычаями. А Лилэ все больше тревожила мысль, что ее первенец останется бесправным и не наследует трона.

В свои тревоги она посвятила жену аргветского эристави, и та сразу же принялась за дело.

Священник их дворцовой церкви не посмел открыто отказать ей в просьбе обвенчать царя и обещал испросить разрешения у кутаисского епископа.

Супруги аргветского и рачинского эристави прибыли с богатыми дарами к кутаисскому епископу.

Кутаисский епископ принял жен эристави с должными почестями, от пожертвований и подношений не отказался, но на просьбу ответил отказом.

— Не пристало царю сочетаться браком с женой своего слуги, не пристало ему творить блуд и прелюбодеяние и идти против правителей всей Грузии и святой церкви! — твердо и решительно заключил свою беседу с княгинями епископ кутаисский.

Княгини вернулись домой ни с чем.

Они утешали впавшую в отчаяние Лилэ тем, что со временем придворные привыкнут к царевичу, полюбят его, католикос смягчится и обвенчает Георгия с Лилэ, и за царевичем признают право престолонаследия.

Неожиданно в Западную Грузию прибыл католикос и сразу же по приглашению рачинского эристави и епископа кутаисского направился в горную Рачу для освящения вновь построенного храма. Он намеренно выбрал путь через владения аргветского эристави, но не пожелал остановиться у самого Маргвели.

Аргветский властитель обиделся, что католикос пренебрег его гостеприимством, но, узнав, что глава грузинской церкви не хочет встречаться с царем, легко предал забвению свою обиду. Если бы не Лилэ, царь и не узнал бы ничего о поездке католикоса по Западной Грузии и намеренно нанесенном ему оскорблении. Но в душу Лилэ появление католикоса вселило надежду.

Как-то вечером, улучив время, когда царь был особенно нежен с ней, она вкрадчиво попросила его: посетим сами католикоса, выпросим у него прощение, вымолим разрешение на брак.

Георгий хорошо знал упрямый нрав католикоса. Он до сих пор жалел о том единственном случае, когда посетил старика и просил у него разрешения обвенчаться с Лилэ. Тогда он чуть было не позабыл о высоком сане главы грузинской церкви и едва сдержался, чтобы не проучить старца за те проклятия, которые тот обрушил на «грешницу и блудницу», и за обвинения царя в прелюбодеянии с нею.

Лаша и до того не любил этого жестокого, неумолимого старика, а с той поры вовсе не желал встречаться с ним.

— Второй раз меня к католикосу разве только мертвого внесут, а пока я жив, к нему на поклон не пойду! Обойдемся и без его благословения! Я думаю еще дожить до другого католикоса! — мрачно пошутил Лаша.

Лилэ убедилась, что уговаривать его бесполезно, и стала размышлять, как бы самой предстать перед католикосом и упросить его пожалеть младенца-царевича, смягчить его сердце своей большой любовью к царю, чистотой своего чувства, склонить его дать благословение на церковный брак.

В эти планы Лилэ посвятила княгиню Маргвели, та одобрила ее решение, и обе стали готовиться к отъезду.

Царя и эристави они отправили на охоту в горы, а сами тайком от них отправились к первосвященнику.

Утомленный путешествием, католикос заехал отдохнуть в Шио-Мгвимский монастырь. Лилэ с княгиней быстро добрались до монастыря, отстояли обедню и к ее концу попросили настоятеля доложить о них католикосу.

Католикос разрешил царской наложнице предстать перед ним. Едва завидев ее, он принялся кричать: как, мол, посмела ты осквернить святое место. Он не дал ей вымолвить ни слова, призывая кару на ее голову, трижды проклял ее, как сатану и искусительницу.

Ошеломленная, слушала Лилэ эти проклятия, кровь отлила от ее лица, она едва держалась на ногах. Крепясь из последних сил, она покорно выслушивала все, чтобы под конец все же высказать свою просьбу и попытаться смягчить суровое сердце старца. Но смирение «блудницы» только еще больше распалило католикоса, он назвал Лилэ бесстыжей и наглой, подбежал к ней, вцепился ей в волосы и свалил ее на каменный пол.

На шум прибежал настоятель монастыря. Увидев распростертую на полу Лилэ, содрогавшуюся в рыданиях, он испугался, как бы гнев царя не обрушился на него.

Настоятель бросился в ноги католикосу.

— Отче… ведь это же царица… — взмолился он.

При слове «царица» католикос пришел в себя. Он подумал, что зашел слишком далеко в своей ярости. Ведь эта женщина, хоть и незаконная, но все же жена царя, во всяком случае, царь любит ее до самозабвения. Поругание ее чести, а тем более побои могли стоить ему жизни.

— Изыди, сатана! Изыди! — воскликнул католикос, трижды осеняя себя крестным знамением. И, успокоившись немного, приказал настоятелю: — Изгони из святого места блудницу сию, грешную более, чем все другие блудницы.

Настоятель помог плачущей Лилэ подняться с пола и увел ее.

Потеряв последнюю надежду, Лилэ вернулась в дом Маргвели. Она ничего не рассказала царю, вернувшемуся с удачной охоты, о происшедшем в монастыре.

Но у мира тысяча глаз и тысяча ушей: история посещения католикоса царской наложницей каким-то образом вышла за высокие стены монастыря и достигла слуха царя.

Возмущению Георгия не было границ.

В гневе он хотел сразу же скакать в монастырь, чтобы оттаскать католикоса за бороду. Однако, одумавшись, он отказался от этой мысли.

В тот день он лег поздно, а среди ночи проснулся, одолеваемый мыслями. Лаша думал о Лилэ, об оскорблении, нанесенном ей католикосом, о церкви и о своем бессилии веред ней. Церковь в Грузии пользовалась почти неограниченной властью. Многие поколения грузинских царей укрепляли власть церкви, чтобы она помогала им править, и церковь так усилилась, что глава церкви стал противопоставлять свою власть власти самого царя. Без разрешения или согласия католикоса двор не мог принять ни одного важного решения. Католикосы часто сами навязывали царям свою волю.

Некоторых отцов церкви обуздать было труднее, чем строптивых феодалов. Иной раз могущественные, в расцвете своей славы и силы, государи оказывались бессильными перед самовластием католикосов. Сама царица Тамар, мать Лаши, не могла справиться с безмерно возгордившимся католикосом Микаэлом. Чего только не делала Тамар, к каким только мерам не прибегала! Даже созвала церковный собор против Микаэла, но ничего не смогла поделать с сильным и умным первосвященником.

Как ни велика была царица Тамар, все же она была женщина и, возможно, не действовала с нужной решительностью. Но Вахтанг Горгасал, муж твердый и бесстрашный, могущественнейший из грузинских царей, обладавший безграничной властью. И именно с ним, с великим государем и отважным воином, так непочтительно и дерзко обошелся обнаглевший епископ, которого царь задумал сместить.

«И пришел царь, — вспоминал Лаша рассказ летописца, — и спешился, чтобы облобызать стопы епископа, и тот снял с ноги башмак и каблуком ударил царя по лицу и выбил зубы у него».

Этот невежественный, но чувствующий за собой силу старец не ограничился проклятиями, посылаемыми им на голову непобедимого грозного царя, перед именем которого не один венценосец трепетал от страха, а снял с ноги башмак и выбил им зубы Вахтангу!

Мало того: царь вынужден был отрядить специальное посольство в Константинополь и послать туда выбитый у него зуб, дабы отстранить наглого старика от управления церковью.

Перед мысленным взором Лаши прошел ряд его венценосных предков. С какой последовательностью и упорством боролся со своими противниками Давид Строитель! Для покорения своевольных вельмож он прибегал к помощи церкви, а на нежелательных церковников поднимал знатных эристави. Пастырей церкви, чрезмерно преданных заботам о мирской власти, он сталкивал с теми священнослужителями, которые были преданы трону.

А он, Лаша, ни одного своего противника не может заставить подчиниться своей воде.

Давид Строитель был человеком хладнокровным, умеренным, он умел обуздывать свои страсти. Смысл своей жизни он видел в укреплении трона и государства. Лаша тоже любит свое отечество, призвание свое он тоже видит в укреплении престола, но что ему делать, когда есть еще и третья святыня, сильнее и чудодейственнее первых двух — его любовь к Лилэ. Любовь овладела его существом с такой силой, что не позволяет служить ничему более, вынуждает отказаться от долга перед родиной и троном. А ныне князья и пастыри церкви запрещают ему служить и поклоняться этому кумиру.

Они отрезают ему все пути к браку с избранницей сердца, связывают по рукам и ногам своими требованиями и уставами, законами и обычаями. Будто они лучше его знают, кого ему следует любить и кого назвать своей супругой и царицей Грузии.

Разве не они, дряхлые монахи в черных сутанах, похитили возлюбленную у могущественного и счастливейшего Ашота Куропалата?! Ашот, беззаветно влюбленный, оказался бессильным перед крестом господним и, поверженный ниц, горестно воскликнул: «Блажен лишь тот, кто ушел из жизни!»

Все эти размышления приводили Лашу к определенному выводу. Он испугался этого мрачного конца и в страхе разбудил Лилэ. Обнял ее, и в ласках любимой угасла тревога.

Дружина Мигриаули росла. Убежище восставших находилось в неприступных горах, оттуда они внезапно совершали набеги на господские усадьбы, сами оставаясь неуязвимыми. Со временем им стало тесно в Кахети, и они перенесли свои действия в Сомхити и Картли. И там они находили притеснителей крестьян, разоряли и грабили имения князей и снова уходили в леса и горы.

Власти не принимали мер до тех пор, пока разбойники действовали в пределах Кахети. Вельможи и визири потирали руки, злорадствуя, что бывший телохранитель причиняет столько огорчений и забот царю, и сами прилагали все усилия, чтобы направить месть Мигриаули прямо против Георгия.

Но когда дружина Лухуми стала угрожать благополучию самих царедворцев, их охватило смятение.

Особенно забеспокоились они, когда Мигриаули появился на караванных путях. Прежде всего разбойники ограбили большой караван, следовавший из Ирана, перебили вооруженную охрану и захватили богатую добычу. Первый успех раззадорил их, и они стали перехватывать караваны, идущие из Руси, Трапезунда и Багдада.

Караваны, следовавшие из Ирана и Багдада, принадлежали Мхаргрдзели. В те времена почти все правители занимались торговлей и в основном были негласными хозяевами огромных караванов и руководили торговлей на всем Востоке.

Один только Георгий Лаша оставался равнодушным к торговле, и, хотя как его личные доходы, так и государственные сокращались с каждым днем, он с презрением смотрел на властителей, занятых подсчетом барышей, а Иванэ Мхаргрдзели называл за глаза «караванбаши» — предводителем караванов.

Появление разбойников на караванных путях поразило атабека в самое сердце.

Два первых ограбленных каравана принадлежали ему. От злости он рвал на себе волосы и готов был сам преследовать грабителей до самой преисподней. Он усилил охрану караванов и объявил по всему царству розыски похищенных товаров.

Следы вели к дружине Лухуми.

Только теперь понял Мхаргрдзели, как далеко зашел он в своей ненависти к царю.

Ослепленный этой ненавистью, атабек сам способствовал усилению отряда Лухуми, безнаказанному хозяйничанью разбойников по всей стране. Расчетливый и предусмотрительный атабек не подумал, что крестьяне, однажды взбунтовавшись против несправедливости царя, не ограничатся сведением личных счетов, а направят свой гнев и против других господ, богачей и всех власть имущих.

Мхаргрдзели направил к разбойникам человека для переговоров: откажитесь, мол, от нападений на караваны и сообщите нам ваши требования.

У Мигриаули собрался большой отряд хорошо вооруженных молодцов. Съестных припасов и всякого добра накопилось столько, что хватило бы на годы. Легкие победы и бездействие властей придавали им уверенность в себе. Посланного к ним для переговоров человека они отправили обратно и поручили передать Мхаргрдзели: «Нам нечего у вас просить, царь и князья одинаково несправедливы, и мы будем сводить счеты со всеми вами. Мы не перестанем грабить караваны и будем по-прежнему разорять ваши владения».

Не успел еще атабек прийти в себя от полученного ответа, как ему доложили, что караван, идущий из Хорасана, ограблен, верблюды и ослы угнаны вместе с вьюками, а охрана перебита.

Ограблен был уже третий караван Мхаргрдзели, ему грозило разорение. Надо было немедленно действовать.

Амирспасалар повел свои отряды туда, где, по сведениям лазутчиков, находилась дружина Мигриаули.

Царь пребывал в постоянной тревоге, боялся, что царедворцы и церковники разлучат его с любимой.

В то же время он опасался, как бы Мигриаули не похитил Лилэ и царевича. Из-за вечного страха потерять Лилэ он никогда не расставался с ней и ребенком, приставил к ним телохранителей, не выпускал из дворца без сопровождения охраны.

День ото дня Лаше все труднее становилось переносить создавшееся положение: женщину, которую он любил больше жизни, придворные не ставили ни во что, обращались с ней, как с наложницей, и с нетерпением ожидали, когда он удалит ее из дворца. Маленького Давида величали ублюдком и насмехались над его будущим. До слуха Лилэ доходили пересуды — ее называли безродной мужичкой. С трудом сдерживалась она, чтобы не открыть свое знатное происхождение. Во всяком случае, помня о том, к какому роду она принадлежит, Лилэ высоко держала голову, вела себя гордо, чуть ли не надменно. Это еще больше раздражало и без того озлобленных княжеских жен.

Лилэ хотелось открыться, рассказать о себе. Оскорбленная, она не раз готова была выдать свою тайну, но молчала ради своего сына, наследника престола.

Из похода против разбойников Мхаргрдзели вернулся ни с чем. Лухуми, заранее извещенный о выступлении атабека, успел увести свой отряд и укрылся в неприступных горах. Зимнее бездорожье не позволило Мхаргрдзели преследовать его.

Разъяренный неудачей атабек отсиживался в своем дворце и никого не принимал, когда получил приглашение пожаловать на совет к царю. Он попытался узнать у визирей, по какому делу царь созывает дарбази, но те сами ничего не знали.

Георгий объявил, что изволил побеспокоить вельмож, чтобы обсудить с ними свои личные дела.

— Моя семейная жизнь, — начал он, — связана с делами государства. Речь идет о грузинском престоле и венце. Три года, как я женат, жена моя родила мне сына, моего первенца и наследника престола, и до сегодняшнего дня я не получил вашего согласия на церковный брак с нею.

Пока царь говорил, дарбази выражал явное нетерпение, но когда он произнес: «Прошу совет дать мне согласие на брак с любимой женщиной и утвердить сына моего соправителем», — в зале поднялся гул возмущения.

Атабек и визири открыто обвиняли царя в том, что его недостойное поведение, нескончаемое пьянство и разврат ославили Грузию на весь мир.

Грубое поругание чести верного слуги и телохранителя подорвало в народе уважение к царской власти и враждебно настроило крестьян. «Беглые бунтовщики разоряют наши имения, угрожают нашим семьям, нападают на караваны и грабят их. Дело дошло до того, что грузинским военачальникам, прославившимся в походах против могущественнейших восточных султанов и царей, приходится гоняться за разбойниками по лесам. Твоя наложница немедленно должна быть возвращена своему законному супругу, только тогда в стране уляжется смута и народное недовольство. Ты должен взять себе жену, достойную царского сана, дать царству законного наследника и восстановить при дворе порядки времен твоей матери, блаженной памяти царицы Тамар, если тебе угодно, чтобы мы служили тебе». Таково было единодушное мнение вельмож и церковников.

— Не бывать по-вашему! — объявил разгневанный царь.

Тогда визири поднялись с мест и дружно заявили:

— Мы отказываемся служить тебе, пока не перестанешь вершить дела злые и недостойные.

С этими словами князья покинули зал, и царь остался в одиночестве. Его голову венчал венец, в руках он держал скипетр, но он был бессилен. Оскорбленный, отчаявшийся царь готов был биться головой об стену, дрожал от гнева.

В ту ночь он не сомкнул глаз. Знатные феодалы, владетельные князья и эристави отвернулись от него. За пределами дворца и личных уделов Георгий не имел ни власти, ни влияния.

В распоряжении эристави было войско, через их руки проходили все государственные доходы, а у царя не было ни воинов, ни денег.

Вот когда пригодилось бы царю наемное кипчакское войско. Если бы, по примеру своего великого предка царя Давида Строителя, он заполучил тридцать тысяч воинов, то теперь феодалы и вельможи не посмели бы отступиться от него. А если бы даже кто-нибудь из них и был таким дерзким, Георгию стоило только махнуть рукой, чтобы повергнуть его в прах, разрушить все крепости ослушника.

Значит, к этому дню готовились эристави, когда воспрепятствовали найму кипчакского войска, подсекли крылья власти и могуществу царя. Ведь и тогда они так же единогласно пошли против его воли.

Но в ту пору хоть Ахалцихели был для Лаши надежной опорой. И могуч и умен был Шалва. Было еще несколько единомышленников, стоявших рядом с царем и преданных ему. Но Ахалцихели отступился от Георгия раньше других вельмож и удалился в свои владения, сидит в своем замке.

Рубежи Грузии, все перевалы и горные проходы находятся в руках князей. Без их воли птица не перелетит через границу. Без их согласия царь не может призвать войско подвластных стран.

Все пути отрезаны. Георгий должен выбирать: или отказаться от Лилэ, или отречься от престола и царского венца. Он не может решиться ни на то, ни на другое, а третьего не дано.

Лаше не с кем было поделиться своими мыслями и заботами, не у кого спросить совета, и от этого еще тяжелее становилось на душе.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

К воротам дворца подошел старик в овчинном тулупе. За спиной котомка, в руках посох. Под тулупом — пховская вышитая рубаха. Он весь был покрыт серой дорожной пылью. Седые волосы ниспадали на плечи, борода закрывала грудь. Старик с трудом волочил ноги, согнувшись в три погибели, он опирался на посох и часто отдыхал.

Остановившись у ворот, старец присел на камень, он тяжело дышал.

— Тебе что, дед? — приблизился к нему стражник.

— Царя жду… — коротко ответил старик.

— Царя нет во дворце, и сегодня он не будет оделять нищих.

— Я не за милостыней. Я пришел судить царя, — ответил старик и поднял сверкающие огнем глаза на изумленного неожиданным ответом стражника.

Стражник отошел. Он направился к начальнику дворцовой стражи и передал ему слова чудного старца. Начальник подошел к старику.

— Ты что, дед, царя бранишь? Разве не знаешь, что за оскорбление государя наказывают всякого на земле грузинской?

— Я пришел не царя бранить, а судить воспитанника своего, — спокойно ответил старик, берясь за посох.

Стражники не удивились словам старика: странствующие дервиши и монахи обычно называли себя отцами и наставниками царей и всего народа и брались судить не только царей, но и всех потомков Адама на земле.

— Отойди от ворот. Нельзя сидеть вблизи дворца! — приказал начальник стражи.

Старик встал, опираясь на посох, и отошел от ворот, сел прямо на землю, отпил воды из кувшина, извлек из котомки краюху хлеба и неспешно принялся за еду.

Три раза сменилась стража у ворот дворца. Старик сидел на том же месте и всем давал один и тот же ответ:

— Не за милостыней пришел я, а пришел судить царя, воспитанника моего.

Наконец слова эти дошли до слуха Георгия, и он пожелал выслушать странного пришельца.