-    Новые глупости, – ответил он. Но на сей раз ему показа­лось, что он не совсем искренен. И, чтобы рассеять после­дние сомнения или последние угрызения совести, он доба­вил: – Если бы ты уехала, вся моя жизнь рухнула бы. – Он подумал, что теперь сказал правду, хотя она и звучала не­сколько двусмысленно. Разве не лучше было бы, чтобы его жизнь, та жизнь, которую он выстроил после смерти Лино, рухнула бы окончательно, вместо того чтобы новое бремя, новые обязанности отягощали ее, делая похожей на неле­пый дом, к которому увлеченный владелец пристраивает террасы, башенки и балконы, подвергая риску его прочность?

— Это чего?

— Оплата. За Ольгин билет.




202



Он почувствовал, как руки Джулии сжимают его все крепче в любовном объятии, потом она прошептала:


Дядя Женя с интересом потянул шнурок, ссыпал содержимое в пухлую ладонь, и в глазах его блеснули алчные искорки.

-    Ты говоришь правду?

— Откуда это у тебя? Надеюсь, не ворованное?

-    Да, – ответил он, – я говорю правду.

Юрке и хотелось взорваться, но он понимал, что сейчас хозяина положения лучше не злить.

-         Но что бы ты сделал, – настаивала она с довольным и почти тщеславным любопытством, – если бы я в самом деле оставила тебя и уехала? Ты постарался бы догнать меня?

— Это бабушкины и мамины. А значит — теперь мои и Ольгины.

— Хм… А перстень с печаткой? Отцовский?

Он поколебался, а когда заговорил, ему снова показалось, что в голосе его звучит скрытое сожаление:

— Дедов.

— И не жалко с таким богатством расставаться?

-         Нет, не думаю… разве я не сказал тебе, что вся моя жизнь рухнула бы?

— Золото, конечно, блестючее, только на вкус — так себе, — копируя Гейкину интонацию, процедил Юрка.

-    Ты бы остался во Франции?

В следующую секунду из детской комнаты выскочила кутаная-перекутаная Ольга и бросилась к брату.

-    Да, наверное.

-    А твоя карьера? Ты бы сломал свою карьеру?

— Ур-ра! Юрочка пришел! Ой, какой ты холоднючий! А знаешь, что Лёлька придумала? В спящую красавицу играть. Представляешь?.. Мы с ней по очереди будем: сначала она немножко поиграет, потом я… потом обратно она…

-         Без тебя она больше не имела бы смысла, – спокойно объяснил он, – я делаю то, что делаю, потому что ты рядом.

Тем временем Самарин, оглянувшись — не вышла ли следом и супруга, — торопливо переместил содержимое мешочка в карман телогрейки…

-         Но что бы ты тогда стал делать? – Она, казалось, ис­пытывала жестокое удовольствие, представляя его одного, без нее.



-         Я сделал бы то, что делают все, кто оставляет свою стра­ну и профессию из-за особых причин. Я бы приноровился к какому-нибудь ремеслу, пошел бы мыть посуду, стал бы моряком, шофером или записался бы в Иностранный леги­он. Но зачем тебе нужно это знать?

Оставить все, как оно есть, — значит, простить? Нет уж, дудки! Валить гниду! Раз уж с самого начала решил — ПО СЧЕТАМ — так тому и быть.

-         Так… я просто спрашиваю… В Иностранный легион? Под чужим именем?

Эй ты, небесный официант! Счет!

-    Вероятно.



-    А где находится Иностранный легион?

Рассказывает Владимир Кудрявцев

-    Кажется, в Марокко… и в других местах тоже.



— …Да, Николаич, потрепала тебя война. И преизрядно.

-         В Марокко… видишь, а я осталась, – пробормотала она, прижимаясь к нему с жадной, ревнивой силой.

— Маленькое уточнение: не меня одного. Всех потрепала.

Третий час ночи — и ополовиненная вторая бутылка коньяка. Мы с Васильичем давно перешли на \"ты\" и, скурив наличные папиросы, добрались до моего блока болгарских. Поначалу еще выходили дымить в тамбур. Но потом приспустили стекло окна и взялись смолить не отходя от кассы. Языки, понятное дело, заплетаются.

Затем последовало молчание. Джулия не двигалась, и, когда Марчелло посмотрел на нее, глаза ее были закрыты, казалось, она спала. Тогда он тоже закрыл глаза с желани­ем подремать. Но заснуть ему не удалось, хотя он был раз­

— Тоже верно. Так ты, выходит, из петрозаводских будешь? Онежич?

— Точно так.




203



давлен смертельной усталостью и оцепенением. Он испы­тывал глубокое и мучительное чувство протеста против своего положения, он чувствовал себя проводом высокого напряжения, по которому непрерывно текла энергия страш­ной силы, не причиняя беспокойства, а, напротив, напол­няя его большой жизненной мощью, но иногда, как, напри­мер, сейчас, напряжение казалось Марчелло непереноси­мым, и ему хотелось быть не натянутым и вибрирующим, а отключенным и бесформенным мотком в куче хлама в глу­бине заводского двора. И потом, почему именно через него должен был передаваться поток энергии, тогда как других это даже не касалось? И почему поток никогда не преры­вался, не переставал ни на минуту струиться сквозь него? Сравнение развивалось, ветвилось вопросами, на которые не было ответа, и одновременно росло болезненное оцепе­нение, туманившее мозг, затемнявшее зеркало сознания. Наконец Марчелло заснул, но в ту же минуту он почув­ствовал, что чья-то рука коснулась его плеча; он вскочил и увидел Джулию, стоящую у кровати, уже одетую, в шляпе. Она тихо спросила:


-    Ты спишь? Разве мы не должны идти к Квадри?


Марчелло с трудом приподнялся и какое-то время молча
глядел в полутьму комнаты, мысленно повторяя: \"Разве мы не должны убить Квадри?\" Потом в шутку спросил:


-    А если нам не пойти к Квадри? Что, если нам хорошень­ко выспаться?

Это важный вопрос, подумал он, глядя на Джулию снизу вверх, может, было еще не поздно послать все к черту. Он видел, как она неуверенно, почти недовольно посмотрела на него: ведь он предлагал ей остаться в гостинице, тогда как она уже приготовилась выйти. Она сказала:

-    Но ты уже проспал почти целый час, и потом, разве ты не говорил, что визит к этому Квадри важен для твоей карь­еры?


Марчелло помолчал, затем ответил:


204





-    Да, это верно: очень важен.

-    Тогда, – весело заявила она, наклоняясь и целуя его в лоб, – чего же ты раздумываешь? Давай поторапливайся, одевайся, не ленись!

-    Но я не хочу туда идти, – сказал Марчелло, притворно зевая. – Я хочу только спать, – прибавил он, и ему показа­лось, что он искренен, – спать, спать и спать.

-    Выспишься сегодня ночью, – легко ответила Джулия, подойдя к зеркалу и внимательно смотрясь в него. – Ты взял на себя обязательства, теперь поздно менять программу.

Она говорила, как обычно, с благодушным благоразуми­ем, и было удивительно и в то же время странно знамена­тельно, что она, сама того не зная, говорила верные вещи. В это время на ночном столике зазвонил телефон. Марчелло, приподнявшись на локте, взял трубку и поднес ее к уху. Это был портье, который сообщил ему, что место в спальном вагоне до Рима на сегодняшний вечер заказано.

-    Я отказываюсь от билета, – не колеблясь сказал Мар­челло, – синьора остается. – Джулия, глядя в зеркало, бро­сила на него взгляд, полный робкой благодарности. Поло­жив трубку, Марчелло сказал: – Ну вот, дело сделано… они отменят заказ, и ты никуда не уедешь.

-    Ты злишься на меня?

-    Что это тебе пришло в голову?

Он спустился с кровати, сунул ноги в туфли, пошел в ван­ную комнату. Умываясь и причесываясь, он спрашивал себя, что сказала бы Джулия, если бы он открыл ей правду о сво­ей профессии и свадебном путешествии. Он почти с уверен­ностью мог сказать, что она не осудила бы его. За предела­ми семейных отношений для нее начинался темный, непо­нятный мир, в котором могло случиться так, что горбатого и бородатого профессора убивают по политическим моти­вам. Точно так же, подумал он, выходя из ванной, должна думать и чувствовать жена агента Орландо. Джулия ждала его, сидя на кровати. Она встала и спросила:




205





-    Ты сердишься, что я не дала тебе поспать? Ты предпо­чел бы не ходить к Квадри?

-    Напротив, ты очень хорошо сделала, – ответил Марчел­ло, выходя впереди нее в коридор.

Сейчас он приободрился и, казалось, уже не восставал против своей судьбы. Поток энергии по-прежнему тек сквозь его тело, но легко и безболезненно, как по естественному руслу. На улице, на набережной Сены, он посмотрел на се­рый профиль огромного города, раскинувшегося под про­сторным ясным небом. Перед ним выстроились в ряд лотки со старыми книгами, прохожие шли не спеша, останавлива­ясь, чтобы покопаться в них. Ему показалось даже, что он снова увидел плохо одетого юношу с книгой под мышкой, который шел по тротуару по направлению к Нотр-Дам. А может, это был кто-то другой, похожий на него одеждой, манерами и судьбой. Но Марчелло теперь смотрел на него без зависти, хотя и с холодным и неизменным чувством бес­силия. Мимо ехало такси, он остановил его, сделав знак ру­кой, и сел вслед за Джулией, назвав адрес Квадри.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Когда Марчелло вошел в дом Квадри, то сразу был пора­жен его отличием от римской квартиры профессора. Теперь Квадри жил в современном квартале, в глубине извилистой улочки, в одном из зданий со множеством прямоугольных балконов, выступавших из ровного фасада, похожем на ко­мод с раскрытыми ящиками.
Внутри разница была еще ощутимее: римская квартира – старая, темная, загроможденная мебелью, книгами, бумага­ми – была пыльной и запущенной; в этой же, новой, светлой, чистенькой, было мало мебели и никаких следов научных занятий. Марчелло с Джулией несколько минут прождали в просторной и пустой гостиной, где только в углу вокруг сто­


206



ла со стеклянной столешницей стояло несколько кресел. Единственной особенностью, свидетельствовавшей о не впол­не обычном вкусе, была большая картина художника-кубиста, висевшая на одной из стен, – холодная, декоративная смесь разноцветных сфер, кубов, цилиндров и параллельных ли­ний. Книг, так поразивших Марчелло в Риме, не было вовсе. Он смотрел на натертый воском паркет, на длинные свет­лые занавески, на голые стены, и ему казалось, что он уча­ствует в изящной, сделанной на скорую руку постановке со­временного театра с небольшим числом действующих лиц, построенной на одной сюжетной линии. Несомненно, глав­ными героями в ней были он и Квадри, и, хотя сюжет был ему теперь известен, Марчелло показалось вдруг, что не все персонажи присутствуют на сцене. Кого-то еще не хватало, и как знать, быть может, появление этого незнакомца могло все совершенно изменить.
Словно в подтверждение этого смутного предчувствия дверь в глубине гостиной открылась, и вместо Квадри во­шла молодая женщина, вероятно, та самая, что говорила с Марчелло по-французски по телефону. Она приближалась к ним по зеркальному полу, высокая, поразительно гибкая и грациозная, в летнем белом платье с расширяющейся книзу юбкой. Марчелло украдкой и с удовольствием невольно за­смотрелся на четкие очертания ее тела, вырисовывавшегося под прозрачным платьем, изящного тела гимнастки или танцовщицы. Потом он взглянул на ее лицо, и у него возник­ла уверенность, что он уже видел ее раньше, хотя и не мог вспомнить где и когда. Она подошла к Джулии, с почти лас­ковой непринужденностью пожала ей обе руки и объяснила на правильном итальянском, но с сильным французским акцентом, что профессор занят и выйдет через несколько минут. Марчелло она поприветствовала издали, менее сер­дечно и даже как будто мимоходом. Пока она беседовала с Джулией, Марчелло внимательно разглядывал ее, пытаясь разобраться, откуда у него возникло смутное ощущение, что


207



он ее уже знает. Она была высокого роста, с большими ру­ками и ногами, широкоплечая, с невероятно тонкой талией, которую подчеркивали пышная грудь и широкие бедра. Блед­ное лицо без всякой косметики, несвежее и словно помятое, хотя и молодое, отличалось живым, беспокойно-тревожным и непосредственным выражением. Где он уже видел ее? Слов­но почувствовав, что за ней наблюдают, она внезапно повер­нулась к нему, и он сразу вспомнил, где встречал ее, точнее, женщину, на нее похожую: в доме терпимости в С., когда, войдя в общую залу, чтобы взять свою шляпу, увидел Ор­ландо в компании проститутки Луизы. Сказать по правде, сходство состояло лишь в особой форме, белизне и сиянии лба. В остальном обе они существенно различались. У про­ститутки был широкий, тонкогубый рот, у этой – малень­кий, пухлый, круглый, похожий на маленькую розу с плот­ными, чуть привядшими лепестками. Рука проститутки была женственной, гладкой, чувственной, у этой – почти мужс­кая, жесткая, красная, нервная. Наконец, у проститутки был противный хриплый голос, часто встречающийся среди жен­щин ее профессии, у этой, напротив, голос был сухим, звон­ким, приятным и звучал словно размеренная, утонченная музыка – то был светский голос.
Марчелло отметил черты сходства и различия, а затем, пока женщина беседовала с Джулией, обратил внимание и на ее крайнюю холодность по отношению к нему. Возможно, поду­мал он, Квадри рассказал ей о его политических симпатиях, и она предпочла бы не принимать его. Он спрашивал себя, кем она могла бы быть: Квадри, насколько он помнил, не был женат, женщина же своими официальными манерами похо­дила на секретаршу или, по крайней мере, на поклонницу, играющую роль секретарши. Он вспомнил чувство, испытан­ное им в С., когда увидел, как проститутка Луиза поднимает­ся по лестнице рядом с Орландо: чувство беспомощного воз­мущения, мучительной жалости, и вдруг понял, что в дей­ствительности это было не что иное, как чувственное желание,


208



замаскированное духовной ревностью; теперь оно вновь вер­нулось к нему без всяких прикрас, и он испытывал его к жен­щине, сидевшей напротив. Она нравилась ему, по-новому, вол­нующе, и он хотел нравиться ей, поэтому враждебность, сквозившая в каждом ее жесте, горько печалила его. Наконец он вымолвил, невольно думая не о Квадри, а о ней:


-    У меня такое впечатление, что наш визит неприятен профессору… вероятно, он очень занят.


Женщина ответила сразу, не глядя на него:


-    Напротив, муж сказал мне, что увидится с вами с удо­вольствием… он прекрасно вас помнит. Все, кто приезжает из Италии, находят здесь радушный прием… Он действи­тельно очень занят, но ваш визит ему особенно приятен. По­годите, я пойду посмотрю, не освободился ли он. – Эти сло­ва были произнесены с неожиданной любезностью, согрев­шей сердце Марчелло.


Когда женщина вышла, Джулия спросила, однако без вся­кого любопытства:


-    Почему ты считаешь, что профессору Квадри будет не­приятно нас видеть?

— Однажды отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил обнаженную Ольгу, — хитровански заокал попутчик. — Обомлел отшельник, оторопел…[96] А вот я коренной питерец. Закончил в Ленинграде среднюю школу, хотел стать летчиком.


Марчелло спокойно ответил:


— Почему не стал?

-    Меня заставило так подумать враждебное отношение этой синьоры.

— Не прошел медкомиссию.

-    Странно! – воскликнула Джулия. – На меня она произ­вела противоположное впечатление… мне показалось, что она так рада нам, словно мы уже были знакомы. Ты ее ви­дел раньше?

— Эге ж. Получается, мы с тобой одинаково небрежны?

-    Нет, – ответил Марчелло с ощущением, что говорит не­правду, – я даже не знаю, кто она.

— В смысле?

-    Разве она не жена профессора?

— Я тоже хотел. И тоже не прошел. Сказали, с сердцем чего-то не того. А что именно, до сих пор не знаю.

-    Не знаю, по-моему, Квадри не женат; может быть, это его секретарша.

— Во-во, у меня точно такой же случай. И тогда я поступил в артиллерийское училище. На улице Воинова. Знаешь?

-    Но она же сказала: \"мой муж\"! – удивленно воскликну­ла Джулия. – Что с тобой? Она ведь сказала: \"мой муж\"… о чем же ты думал?




14-863


209



Значит, отметил Марчелло, женщина волновала его на­столько, что он становился рассеянным, ничего не слыша вокруг. Это открытие было ему приятно, и, странным обра­зом, ему вдруг захотелось поговорить об этом с Джулией, словно она вовсе не имела к этому отношения, а была посто­ронним человеком, которому он мог свободно довериться. Он сказал:


— Знаю.

-    Я отвлекся… Жена? Значит, он женился недавно.

-    А вы с Квадри не переписывались?

— Закончил с отличием, и комбриг Тихонов мне говорит: \"Оставайся. Командиром взвода будешь\". А это престижно было — остаться в училище. Но я отказался.

-    Нет, он был моим профессором, затем он обосновался во Франции, и с тех пор я его не видел.

-    Любопытно, я-то думала, вы были друзьями.

— Что так?


Последовало долгое молчание. Потом дверь, на которую
Марчелло глядел пристально, не без нетерпения, открылась, и на пороге появился кто-то, в ком он не сразу узнал Квадри. Потом взгляд Марчелло скользнул к плечу вошедшего, он увидел горб, доходящий почти до самого уха, и понял, что Квадри просто сбрил бороду. Теперь он узнавал и странную, почти шестиугольную форму лица, его двумерность, отчего лицо походило на плоскую нарисованную маску, снабжен­ную черным париком. Узнавал глаза, неподвижные и блес­тящие, обведенные красным, треугольный нос и бесформен­ный рот – мясистый красный живой круг. Новым был лишь подбородок, прежде скрытый бородой. Он оказался малень­ким и кривым, крючком торчавшим под нижней губой, и в его уродстве, возможно, проявлялся характер человека.
Вместо прежнего сюртука, в котором Марчелло видел его во время их единственного свидания, Квадри был одет в спортивного покроя серый костюм. Под пиджаком у него была рубашка в красно-зеленую клетку, как у американско­го ковбоя, и яркий галстук. Идя навстречу Марчелло, он сказал сердечным и в то же время совершенно равнодуш­ным тоном:


— Примерно за полгода до того старший брат Иван привел в дом жену, и мне банально жить стало негде. Вот я и решил поехать куда-нибудь на периферию. А комбриг обиделся: \"Раз отказываешься, мы тебя пошлем, куда Макар телят не гонял\". И меня приказом распределили в село Никольское.

-    Клеричи, не так ли? Конечно же, я прекрасно вас по­мню, вы были последним студентом, посетившим меня пе­




210



ред моим отъездом из Италии… я очень рад снова повидать­ся с вами, Клеричи.
Голос, подумал Марчелло, остался прежним: одновремен­но притворным и равнодушным, ласковым и рассеянным. Он представил Квадри жене, и тот с галантностью нагнулся, чтобы поцеловать руку, которую ему протянула Джулия. Когда они сели, Марчелло сказал смущенно:


— Это которое под Гатчиной?

-    Я в Париже, в свадебном путешествии, и решил зайти повидать вас… вы были моим профессором… но, может быть, я вас потревожил?

-    Да нет, милый мальчик, – ответил Квадри с обычной сла­щавостью, – нет, напротив, мне очень приятно… вы прекрас­но сделали, что вспомнили обо мне. Я рад всякому, кто приез­жает из Италии, хотя бы потому, что он говорит со мной на дивном итальянском языке. – Он взял со стола коробку с си­гаретами, заглянул внутрь и, увидев, что осталась всего одна сигарета, со вздохом предложил ее Джулии: – Возьмите, си­ньора… я не курю, моя жена тоже, поэтому мы всегда забыва­ем, что другие любят покурить… Итак, нравится вам Париж?.. Полагаю, вы приехали сюда не в первый раз?

— Это которое под Уссурийском.

Значит, подумал Марчелло, Квадри решил завести обыч­ный светский разговор, и ответил за Джулию:

-    Нет, мы оба здесь впервые.

— Ой-йо!

-    В таком случае, – быстро сказал Квадри, – я вам зави­дую… всегда завидуешь тому, кто впервые попадает в этот красивейший город… к тому же в свадебное путешествие, да еще в это время года, лучшее для Парижа. – Он снова вздох­нул и вежливо спросил у Джулии: – А какое впечатление произвел Париж на вас, синьора?

-    На меня? – переспросила Джулия, глядя не на Квадри, а на мужа. – По правде говоря, у меня еще не было времени увидеть его… мы приехали вчера.

— Во-во, дыра страшная. Но как раз в это время комиссия из ГлавПУРа набирала людей в разведку. Меня тоже вызвали и сказали: \"Вы нам подходите, поскольку физически развиты и учитесь хорошо\". Я тогда молодой был, дурной, вот и согласился.[97] Попал в Центральную школу подготовки командиров штаба в Москве. Обучался там… хм… Ну, учитывая, что ты у нас мидовец, тебя это вряд ли шокирует.

-    Вы увидите, синьора, город очень красив, поразительно красив, – сказал Квадри с неопределенной интонацией, как бы думая о другом. – И чем дольше вы здесь живете, тем




14*


211










больше вас захватывает его красота. Но вы, синьора, смот­рите не только на памятники, пусть ваш муж поводит вас по разным парижским кварталам… жизнь в этом городе отли­чается поразительным многообразием.


— Я уже забыл, когда меня в последний раз что-нибудь по-настоящему шокировало.

-    Пока мы мало что видели, – ответила Джулия, кажет­ся, не отдававшая отчета в неискреннем и почти ироничес­ком тоне Квадри. Повернувшись к мужу и коснувшись его руки, она ласково сказала: – Походим по городу, правда, Марчелло?

— Короче, обучался агентурной разведке. Знакомо такое словосочетание?

-    Конечно, – ответил Марчелло.

-    Вам следовало бы, – продолжал Квадри все в том же тоне, – прежде всего узнать французов, это народ симпатич­ный, умный, свободный и, хотя это отчасти и противоречит обычному представлению, добрый. Вы кого-нибудь знаете в Париже?

— Слышал.

-    Нет, никого, – ответил Марчелло, – и, боюсь, не узнаем, мы приехали только на неделю.

-    Жаль, очень жаль… нельзя по-настоящему оценить стра­ну, если не знать ее жителей.

— В первую очередь, конечно, учил язык. Основным был немецкий. Рядом со мной сидел такой Карл, из шюцбундовцев [98], вот он-то меня обучал диалектам. Но и преподаватели, само собой, экстра-класса. Включая бывшего помощника военного атташе в Германии полковника Рыбалко — будущего маршала бронетанковых войск. Замечательный, я тебе скажу, дядька был.

-    Париж – город развлечений, не правда ли? – спросила Джулия, которая, казалось, прекрасно чувствовала себя во время этой, похожей на диалог беседы из туристского разго­ворника. – Мы еще ничего не видели, говорят, здесь столько танцевальных залов и всяких ночных заведений, верно?

— Я тоже только хорошее о Павле Семеновиче слышал.

-    Ах да, tabarins, boоtes – коробки, как они их здесь назы­вают, – рассеянно сказал профессор. – Монмартр, Монпарнас… мы, говоря по правде, не часто туда ходим… так, иног­да по приезде какого-нибудь друга из Италии мы пользуем­ся его неведением в этом вопросе, чтобы и самим подучиться… однако всегда одно и то же… хотя все сделано с грацией и элегантностью, присущим этому городу. Видите ли, синьора, французы – народ серьезный, очень серьезный… с сильными семейными привязанностями. Возможно, я удив­лю вас, если скажу, что большинство парижан никогда и ногой не ступало в boоtes. Семья здесь очень важна, еще боль­




212



ше, чем в Италии, и часто французы, добрые католики, луч­ше итальянцев, их набожность менее формальна, но более содержательна… поэтому неудивительно, что boоtes они ос­тавляют нам, иностранцам. Кстати, это прекрасный источ­ник доходов. Париж в большой мере обязан своим процве­танием именно boоtes и ночной жизни в целом.


— Жаль, рано сгорел. Всего три годика после войны протянул. По окончании школы распределили меня в 91-й погранотряд Киевского особого военного округа. Тогда при каждом погранотряде свои разведпункты действовали.

-    Интересно, – сказала Джулия, – я, напротив, думала, что французы много развлекаются по ночам. – Она покраснела и добавила: – Мне рассказывали, что tabarins открыты всю ночь, и там всегда полно народу, как у нас во время карнавала

-    Да, – рассеянно подтвердил профессор, – но те, кто туда ходит, по преимуществу иностранцы.

— И чем занимались? Если не секрет?

-    Неважно, – сказала Джулия, – мне бы очень хотелось побывать в кабаре, чтобы похвастаться потом, что я там была.

Дверь открылась, и вошла синьора Квадри, держа в ру­ках поднос с кофейником и кофейными чашками.

— Вели разведку. Каждый на своем направлении. В основном, конечно, работали с перебежчиками. С невозвращенцами. От них узнавали обстановку на той стороне.

-    Извините меня, – весело сказала она, закрывая дверь ногой, – но французская прислуга не то, что итальянская… сегодня у моей горничной выходной день, и она ушла сразу после завтрака, приходится все делать самим.

— Разумно.

В ней действительно есть живость и задор, подумал Мар­челло, причем проявляются они неожиданно.

-    Лина, – растерянно произнес профессор, – синьора Кле­ричи хотела бы посетить какое-нибудь ночное заведение… что мы можем ей порекомендовать?

— Еще бы! Я тебе, Николаич, так скажу: кто-то шибко умный эту систему придумал. Нам ведь, по сути, не нужна была никакая охрана — нас прикрывал погранотряд. А замначальником нашего разведпункта перед войной назначили капитана Лукина. Он тоже ленинградец, так что мы быстро сошлись. На почве землячества. Хотя по сравнению с ним, с его-то профессиональным опытом, я был тогда безоговорочным салагой. Притом что по факту — почти ровесники.

-    О, их столько, вот уж в чем недостатка нет, – весело ответила Лина, разливая кофе по чашкам, при этом отста­вив ножку, чтобы показать крупную ступню, обутую в туф­лю без каблучка, – есть на все вкусы и для любого кошель­ка. – Она протянула Джулии чашку и добавила небрежно: – Давай сходим с ними, Эдмондо… это будет для тебя случай немного развлечься.

Квадри провел рукой по подбородку, словно хотел погла­дить бороду, и ответил:

— Я так понимаю, испанский опыт?

-    Конечно, разумеется, почему бы и нет?

— Бери выше. Лукин — бывший наш нелегал, некогда засланный в Польшу. Но потом его провалил связник, сука такая… Поляки приговорили Сережу к смертной казни. Но так случилось, что день приведения приговора в исполнение выпал на местный День конституции. В честь праздника Лукину смертную казнь заменили на пожизненное, но его жена, Тина, получила извещение о том, что супруг погиб в боях за Родину.




213






— Жуть какая.

-    Знаете, что мы сделаем? – сказала Лина, подавая кофе Марчелло и мужу. – Поскольку сегодня мы все равно ужина­ем не дома, поужинаем вместе в маленьком ресторанчике на правом берегу, он недорогой, но там вкусно кормят, – Le coq au vin*, a потом после ужина пойдем в одно весьма странное за­ведение… но синьора Клеричи может быть шокирована.


Джулия засмеялась:


— Не то слово, учитывая, что вскоре, так оно сложилось, Тина снова вышла замуж. А в 1939 году, после раздела Польши, Лукина освободили. Он приехал домой, к Тине, а та замужем за другим. Представь ситуацию?

-    Меня не так-то легко шокировать.

— Хреновая ситуация.

-    Это boоte, которая называется La cravate noire, \"Черный галстук\", – объяснила Лина, садясь на диван рядом с Джу­лией. – Туда ходят несколько необычные личности, – приба­вила она, глядя на Джулию и улыбаясь.

— Согласен. Тем не менее Тина сразу решила вернуться к нему. Вот такая, понимаешь, любовь. С большой буквы \"Л\". Вот за нее, в смысле за настоящую любовь, я и предлагаю выпить. У тебя-то, Николаич, была такая? Чтоб настоящая?

-    То есть?

— Была. Правда, недолго.

-    Женщины, имеющие своеобразные вкусы… вы увиди­те… хозяйка и официантки носят смокинги, с черными гал­стуками… они такие забавные.

— Если настоящая, то и недолго — в зачет. Давай вздрогнем. Prozit?

-    А, теперь понимаю, – сказала Джулия, слегка сконфу­зившись, – но мужчинам там можно бывать?

— Prozit!..


Этот вопрос рассмешил Лину:


Мы выпили и снова закурили. Как ни странно, башка продолжала оставаться условно-ясной. По крайней мере, мне так казалось. На руку мне сыграло и то обстоятельство, что убойная доза коньяка окончательно развязала язык моему еще до того изрядно принявшему на грудь попутчику. А в подобном пьяном диалоге всегда лучше быть ведомым, нежели ведущим. Чтоб не сболтнуть лишку. К тому же судьба Михаила Васильевича интриговала необычайно. Я даже решил по возвращении поднять в архивах его личное дело. Хотя фамилию свою тот уклончиво не называл, зато оставил в рассказе столько реперных точек, что вычислить пенсионера не составило бы труда.

-    Ну, разумеется… это общественное заведение… там ма­ленький танцевальный зал… просто его содержит женщина, имеющая необычные наклонности, кстати, большая умни­ца, но туда может прийти любой – это вовсе не монастырь. – Она рассмеялась мелким смешком, глядя на Джулию, по­том живо добавила: – Но если вам не нравится, мы можем пойти в другое место, хотя и менее оригинальное.

— К весне 1941-го обстановка на границе накалилась до предела. Немецкие самолеты регулярно залетали на нашу сторону. Под видом перезахоронений работали немецкие комиссии, вели разведку. Наши пограничники, не будь дураки, почувствовали, к чему все идет, и начали потихонечку отправлять семьи в Россию. Тот же Сергей свою Тинку, вторым дитем беременную, успел в Москву спровадить.

-    Нет, – сказала Джулия, – пойдемте туда, мне стало лю­бопытно.

— Повезло.

-    Бедняжки, – сказал профессор неопределенно. Потом поднялся. – Дорогой Клеричи, должен сказать, что мне было очень приятно повидать вас и еще приятнее будет поужи­нать сегодня вечером с вами и вашей женой… побеседуем… вы по-прежнему разделяете те же идеи, что и прежде?

— Можно и так сказать. А у Лукина на той стороне был хороший резидент — польский офицер, женатый на немке. Он был вхож к немцам, которые в это время проводили маневры. И вот этот офицер сумел собрать все сведения по этим маневрам, включая карты, и передал их нам. Там были нанесены направления ударов по нашей территории — всё в стрелах. Мы доложили об этом командующему Киевским военным округом, генерал-полковнику Кирпоносу.




* \"Петух в вине\" (название блюда французской кухни).


214



Марчелло спокойно ответил:


— Михаилу Петровичу?

-    Я не занимаюсь политикой…

— Слыхал о таком?

-    Тем лучше, тем лучше. – Профессор взял его руку и, пожимая ее, добавил тоном ласковым, печальным и сокру­шенным, словно священник, обращающийся к атеисту: – Тог­да мы можем надеяться привлечь вас на свою сторону. – Он поднес руку к сердцу, и Марчелло с изумлением увидел, как в его круглых глазах навыкате блеснула слеза и взгляд стал умоляющим. Потом, словно пытаясь скрыть волнение, Квад­ри поспешно распрощался с Джулией и, уходя, сказал: – Моя жена договорится с вами насчет сегодняшнего вечера.

— В пору финских событий служил у него в дивизии.

Дверь закрылась, и Марчелло, несколько растерянный, остался сидеть в кресле перед диваном, где разместились обе женщины. Теперь, когда Квадри ушел, враждебность Лины казалась ему очевидной. Она подчеркнуто игнориро­вала его присутствие и обращалась только к Джулии:

— О как? Тесен мир, лишь океан безбрежен.

-    Вы уже видели модные магазины, портних, модисток? Улица Мира, Фобур Сент-Оноре, авеню Матиньон?

— И что Кирпонос?

-    Честно говоря… – ответила Джулия с видом человека, впервые услышавшего эти названия, – честно говоря, нет.

Михаил Васильевич посмурнел лицом.

-    Вам хотелось бы посмотреть эти улицы, зайти в магази­ны, побывать в домах моделей? Уверяю вас, это очень инте­ресно, – продолжала синьора Квадри с настойчивой, вкрад­чивой, обволакивающей, покровительственной любезностью.

— Он нам не поверил. А потом, когда началась война, мы с Лукиным взяли ту карту направлений ударов немцев — всё совпало.

-    Ах да, конечно. – Джулия посмотрела на мужа, потом добавила: – Я бы хотела купить что-нибудь… шляпу, напри­мер.

— Я слышал, он потом застрелился?

-    Хотите, я вас туда отведу? – спросила женщина. За ее вопросами неизбежно должно было последовать подобное предложение. – Я хорошо знаю некоторые дома моделей… я могла бы и посоветовать вам.

— Да. Можно сказать, генерал пал жертвой собственного неверия. Цена которому — полмиллиона человек, попавших в окружение.

-    Пожалуй, – сказала Джулия с несколько вымученной благодарностью.

— Страшная цифра.

-    Можем пойти сегодня днем, через час, хотите? Вы ведь позволите мне забрать вашу жену на несколько часов? – Эти

— Страшная. Кирпонос попал вместе с ними и застрелился.

— Почему же он вам не поверил?




215



последние слова были обращены к Марчелло, но тон их был совсем иной, нежели тот, с которым она обращалась к Джу­лии: торопливый, почти пренебрежительный.
Марчелло вздрогнул и ответил:


— Если хочешь знать сугубо мое мнение, он не был достаточно подготовлен. Это не Рокоссовский и не Конев. Совсем другого пошиба человек: как был командиром дивизии, комдивом и остался.

-    Разумеется… если Джулия этого хочет.

— Очень может быть, — согласился я, немало подивившись столь лаконичной, а главное — исчерпывающе-точной оценке.

Ему показалось, что жена предпочла бы избавиться от опеки синьоры Квадри, по крайней мере, если судить по ее вопросительному взгляду, обращенному к нему. И он заме­тил, что в свою очередь ответил ей взглядом, приказываю­щим согласиться. Но тут же спросил себя: я делаю это, пото­му что женщина мне нравится и я хочу снова увидеть ее или же потому, что мне надо выполнить задание и не стоит вы­зывать ее неудовольствие? Он вдруг сильно встревожился, не зная, объяснялись ли его поступки одним только желани­ем или тем, что совпадали с его планами. Тем временем Джулия попыталась возразить:

— Когда война началась, у нас семьдесят процентов личного состава погранотряда полегло, — горько продолжал мой попутчик. — Там стояла еще 41-я дивизия. Она тоже вступила в бой. Мы дрались, и в первые два дня отошли всего на пять километров. Но затем… — Михаил Васильевич вздохнул и снова потянулся за бутылкой. — Для меня тогда начался, пожалуй, самый тяжелый период в жизни. Отход. Всяко разное было — и до, и после. Но это! Да, не бегство — отход. Но все равно — мы шли, пряча взгляд. Стыдно было смотреть в глаза людям. Знакома такая мизансцена?

-    Я, правда, думала зайти на минуту в гостиницу…

— Знакома.


Но та, другая, не дала ей закончить:


— Сидишь с каким-нибудь колхозником, ешь вместе с ним его суп, а назавтра его бросаешь и уже точно знаешь, что придут немцы. Якорь им в задний проход! Да, попутно проводили много всяких операций. Но все больше так, по мелочи. Не было у нас тогда ни средств, ни возможностей. Разве что сорвиголовы маршрутники, но много ли можно было сделать с их помощью?.. Ну, давай, Николаич. За тех, кто головы сложил. В самое суровое и самое поганое время войны.

-    Вы хотите немного освежиться перед выходом? Привес­ти себя в порядок?.. Но вам нет необходимости возвращаться в гостиницу. Вы, если хотите, можете отдохнуть здесь, на моей кровати… я знаю, как это утомительно, когда путешествуешь, быть на ногах целый день, без минуты передышки, особенно для нас, женщин… Пойдемте… пойдемте со мной, дорогая.