Марчелло невольно восхитился этим неистовством страс­ти, позволявшем Лине почти что устроить Джулии любов­ную сцену в присутствии его и Квадри. Немного удивленная, Джулия запротестовала:

-    Да бога ради… что вы говорите?

Квадри, который ел молча, больше смакуя, нежели при­слушиваясь к разговору, заметил с обычным равнодушием:

-    Лина, ты ставишь синьору в неловкое положение… Даже если, как ты говоришь, мы ей неприятны, она никогда в этом не признается.




* От исп. rastraсuero – выскочка, парвеню.


** Кокотки (исп.).


250





-    Нет, мы ей неприятны, – продолжала женщина, не об­ращая внимания на мужа, – или, скорее, именно я ей непри­ятна… не правда ли, дорогая?.. Я ей неприятна. Человек счи­тает себя симпатичным, – прибавила она, поворачиваясь к Марчелло все с той же отчаянной светской живостью, как бы на что-то намекая, – а иногда, напротив, именно те, кому он хочет понравиться, не могут его выносить… скажите прав­ду, дорогая, вы меня терпеть не можете… и, пока я говорю с нами и глупо настаиваю, чтобы вы поехали с нами в Савойю, вы думаете: \"Да чего она хочет от меня, эта сумасшедшая?.. Как же она не видит, что мне противны ее лицо, голос, мане­ры, в общем, вся она?\" Скажите правду, в эту минуту вы думаете примерно так!

Итак, подумал Марчелло, она отбросила всякую осторож­ность, и если муж, возможно, не придавал никакого значения этим отчаянным намекам, то он, ради которого якобы Лина была так настойчива, не мог не понимать, к кому они обраще­ны на самом деле. Джулия, удивленная, слабо запротестовала:

-    Подумать только, что вы такое говорите? Хотелось бы мне знать, почему вы так считаете?

-    Значит, это правда! – огорченно воскликнула Лина. – Я вам неприятна. – Потом, повернувшись к мужу, сказала с лихорадочным и горьким удовлетворением: – Видишь, Эдмондо, ты говорил, что синьора не сознается, а она, напро­тив, сказала, что я ей неприятна.

-    Я этого не говорила, – улыбаясь, возразила Джулия, – я даже и не помышляла об этом.

-    Вы этого не сказали, но дали понять.


Квадри проронил, не отрывая глаз от тарелки:


-    Лина, я не понимаю твою настойчивость… Почему ты должна быть неприятна синьоре Клеричи? Она знакома с тобой всего несколько часов, возможно, она вообще не ис­пытывает к тебе никаких чувств.

Марчелло понял, что должен снова вмешаться, ему при­казывал это взгляд Лины, гневный, почти оскорбительный




251



в своем презрении и властности. Она больше не касалась его ногой, но в ослеплении, потеряв всякую осторожность, в тот момент, когда он положил руку на стол, Лина, притворив­шись, что берет соль, сжала его пальцы. Он сказал прими­рительным тоном, завершая разговор:


-    Мы с Джулией, напротив, испытываем к вам большую симпатию и с удовольствием принимаем приглашение, мы непременно приедем. Не правда ли, Джулия?

-    Разумеется, – ответила Джулия, внезапно сдаваясь, – дело было прежде всего в наших обязательствах… но мы хотели поехать.

-    Прекрасно… значит, договорились… через неделю по­едем все вместе.

Лина, сияя, сразу принялась рассказывать о прогулках, которые они совершат в Савойе, о красоте тех мест, о доме, в котором они будут жить. Марчелло, однако, заметил, что говорила она беспорядочно, повинуясь, подобно птице в клет­ке, внезапно оживающей под лучами солнца, скорее певчес­кому инстинкту, нежели необходимости сказать или сооб­щить что-то. И подобно тому, как птичка обретает задор, вдохновляясь собственным пением, так и Лина, казалось, пьянела от звука собственного голоса, в котором дрожала и ликовала неосторожная, необузданная радость. Чувствуя себя исключенным из разговора между двумя женщинами, Мар­челло почти машинально поднял глаза к зеркалу, висевше­му за плечами Квадри: честная добродушная физиономия Орландо была на прежнем месте, его отрезанная, но живая голова все так же висела в пустоте. Но теперь она была не одна: в профиль, столь же четко и абсурдно, виднелась вто­рая голова, разговаривавшая с первой. Это была голова хищ­ной птицы, но ничего орлиного ней не было: глубоко поса­женные маленькие потухшие глазки под низким лбом, боль­шой горбатый печальный нос, впалые щеки, тронутые аскетической тенью, маленький рот, подбородок крючком. Марчелло не торопясь разглядывал незнакомца, спрашивая




252



себя, видел ли он его когда-нибудь прежде, затем вздрогнул от голоса Квадри, обращавшегося к нему:


-    Кстати, Клеричи… если бы я попросил вас об одном одол­жении, вы помогли бы мне?

Вопрос был неожиданным, и Марчелло заметил, что Квад­ри дождался, пока жена замолчит, чтобы задать его. Он от­ветил:

-    Разумеется, если это в моих возможностях.

Ему показалось, что Квадри, прежде чем заговорить, взгля­нул на жену, как бы желая получить подтверждение тому, что между ними уже было договорено и обсуждено.

-    Речь идет о следующем, – сказал Квадри мягким и од­новременно циничным тоном. – Вам, разумеется, известно, в чем состоит моя деятельность здесь, в Париже, и почему я не вернулся в Италию. Но в Италии у нас есть друзья, мы переписываемся с ними доступными нам способами. Один из них состоит в том, чтобы доверять письма людям, дале­ким от политики, которых нельзя заподозрить в разворачи­вании какой-либо политической деятельности… Я подумал, что, быть может, вы могли бы отвезти в Италию одно из подобных писем… и опустить его на первой станции, через которую будете проезжать, например в Турине.

Последовало молчание. Марчелло понимал теперь, что просьба Квадри имела единственную цель – испытать его или, по крайней мере, поставить в затруднительное положе­ние, и он понимал также, что сделано это с согласия Лины. Возможно, Квадри, верный своей системе убеждения, дока­зал жене уместность подобного маневра, но не смог изме­нить ее враждебного отношения к Марчелло. Марчелло уга­дывал это по ее напряженному холодному и почти сердито­му лицу. Какую цель поставил перед собой Квадри, Марчелло пока разгадать не мог. Он ответил, чтобы выиграть время:

-    Но если у меня найдут письмо, я кончу свои дни в тюрь­ме.


Квадри улыбнулся и шутливо сказал:


253





-    Это было бы не такое уж большое зло… напротив, для нас это было бы почти благом… разве вы не знаете, что по­литическим движениям нужны мученики и жертвы?

Лина нахмурила брови, но ничего не сказала. Джулия посмотрела на Марчелло с тревогой: было ясно, что она хо­чет, чтобы муж отказался. Марчелло медленно проговорил:

-    В сущности, вы почти хотите, чтобы письмо нашли.

-    Ни в коем случае, – ответил профессор, наливая себе вина с шутливой развязностью, которая вдруг – Марчелло и сам не знал почему – внушила ему жалость к Квадри. – Прежде все­го мы хотим, чтобы как можно больше людей рисковало и боролось вместе с нами… пойти в тюрьму за наше дело – лишь один из способов рисковать и бороться… разумеется, не един­ственный. – Он медленно выпил, потом неожиданно добавил серьезным тоном: – Но я предложил вам это проформы ради… просто так… я знаю, что вы откажетесь.

-    Вы угадали, – сказал Марчелло, тем временем взвесив­ший все \"за\" и \"против\", – я сожалею, но боюсь, что не смогу оказать вам эту услугу.

-    Мой муж не занимается политикой, – быстро и испуган­но объяснила Джулия, – он государственный служащий… он вне этих вещей.

-    Разумеется, – сказал Квадри со снисходительным, по­чти ласковым видом, – разумеется, он государственный слу­жащий.

Марчелло показалось, что как ни странно, но Квадри удов­летворен его ответом. Лина, напротив, выглядела раздра­женной. Агрессивным тоном она спросила у Джулии:

-    Почему вы так боитесь, что ваш муж займется полити­кой?

-    Какой от нее прок? – просто возразила Джулия. – Он должен думать о своем будущем, а не о политике.

-    Вот как рассуждают женщины в Италии, – сказала Лина, поворачиваясь к мужу, – а потом ты удивляешься, что дела идут так, а не иначе.




254



Джулия рассердилась:


-    На самом деле Италия здесь не при чем. Все женщины рассуждают одинаково. Если бы вы жили в Италии, то ду­мали бы, как я.

-    Ну же, не злитесь, – сказала Лина, рассмеявшись пе­чально и ласково, и быстро коснулась рукой обиженного лица Джулии. – Я пошутила… может быть, вы и правы… во вся­ком случае, вы становитесь такой хорошенькой, когда за­щищаете мужа и сердитесь вместо него… не правда ли, Эдмондо, она очень миленькая? – Квадри согласно кивнул, но рассеянно и с легкой досадой, как бы говоря: \"Дамские раз­говоры\", а потом заговорил серьезно: – Вы правы, синьора… никогда не следует заставлять человека выбирать между истиной и куском хлеба.

Марчелло подумал, что на этом предмет разговора исчер­пан. Ему, однако, было любопытно узнать подлинную причи­ну просьбы Квадри. Официант сменил тарелки и поставил на стол вазу с фруктами. Затем подошел тот, что ведал винами, и спросил, может ли он откупорить бутылку шампанского.

-    Да-да, – ответил Квадри, – откройте ее.

Официант достал бутылку из ведерка, обернул горлыш­ко полотенцем, вытащил пробку, а затем быстро разлил пе­нистое вино по бокалам. Квадри поднялся, с бокалом в руке:

-    Выпьем за успех нашего дела, – и обратился к Марчел­ло: – Вы не хотите взять письмо, но хотя бы произнесите тост! – Он казался взволнованным, в глазах блестели слезы, и тем не менее Марчелло заметил, что и в тосте, и в выраже­нии лица крылась какая-то хитрость, почти расчет.

Марчелло посмотрел на жену и Лину, прежде чем отве­тить. Джулия, уже встав, сделала ему знак глазами, как бы говоря: \"Тост ты можешь произнести\".

Лина, держа в руках бокал и опустив глаза, выглядела сердитой, неприветливой, почти раздосадованной. Марчел­ло поднялся и произнес:

-    Итак, за успех нашего дела, – и чокнулся с Квадри.




255



По почти детскому суеверию он хотел прибавить про себя: \"моего дела\", хотя теперь ему казалось, что у него больше нет дела, которое стоит защищать, а есть только мучитель­ный, непонятный долг, который надо исполнить. Он с неудо­вольствием отметил, что Лина старалась не чокнуться с ним. Джулия, напротив, с преувеличенным радушием хотела чок­нуться с каждым и с пафосом восклицала:


-    Лина, синьор Квадри, Марчелло!

Звон хрусталя, пронзительный и жалобный, заставил его вздрогнуть снова, как прежде бой часов. Он взглянул вверх на зеркало и увидел висящую в воздухе голову Орландо, пристально глядевшего на него ясными, невыразительными глазами обезглавленного.

Квадри протянул бокал официанту, тот снова наполнил его. Затем с некоторой напыщенностью повернулся к Мар­челло, поднял бокал и произнес:

-    А теперь за ваше личное благополучие, Клеричи… и спа­сибо. – С намеком подчеркнув слово \"спасибо\", он залпом выпил шампанское и сел.

Какое-то время все пили молча. Джулия выпила два бока­ла и теперь смотрела на мужа с умиленным, признательным и пьяноватым выражением лица. Вдруг она воскликнула:

-    До чего же вкусное шампанское!.. Скажи, Марчелло, тебе оно нравится?

-    Да, замечательное вино, – согласился он.

-    Ты его не оценил как следует, – сказала Джулия, – оно такое замечательное… А я уже пьяная. – Она засмеялась, тряхнув головой, а потом вдруг добавила, подняв бокал: – Давай, Марчелло, выпьем за нашу любовь.

Опьянев, смеясь, она протягивала свой бокал. Профессор сидел с отсутствующим видом, Лина, с холодным, неприят­ным выражением лица, не скрывала своего неодобрения. Джулия вдруг передумала.

-    Нет! – крикнула она. – Ты слишком строг, это верно… Ты стыдишься выпить за нашу любовь… Тогда выпью я одна,




256



за жизнь, которая так мне нравится и которая так прекрас­на… За жизнь! – Она выпила с веселым, неловким порывом, так что часть вина расплескалась на скатерть, потом крик­нула: – Это на счастье! – и, обмочив в шампанском пальцы, хотела коснуться висков Марчелло. Он непроизвольно сде­лал движение, словно хотел увернуться. Тогда Джулия вста­ла и воскликнула: – Ты стыдишься… ну что ж, а я не сты­жусь, – и, обойдя стол, обняла Марчелло и, почти упав на него, крепко поцеловала в губы. – Мы в свадебном путеше­ствии, – с вызовом сказала она и вернулась на свое место, запыхавшись и смеясь, – мы здесь в свадебном путешествии, а вовсе не для того, чтобы заниматься политикой и переда­вать письма в Италию.
Квадри, к которому, казалось, были обращены эти слова, спокойно ответил:


-    Вы правы, синьора.

Марчелло опустил глаза. Лина, выждав какое-то время, словно случайно спросила:

-    Что вы делаете завтра?

-    Едем в Версаль, – ответил Марчелло, снимая носовым платком с губ остатки помады Джулии.

-    Я поеду вместе с вами, – поспешно сказала Лина, – мы можем выехать утром и там пообедать. Помогу мужу сло­жить чемоданы, а потом заеду за вами.

-    Прекрасно, – отозвался Марчелло.


Лина добавила, извиняясь:


-    Я бы хотела отвезти вас на машине… но муж берет ее с собой: нам придется ехать на поезде, это даже веселее.

Квадри, казалось, не слышал: он расплачивался по сче­ту, вынимая характерным для горбуна жестом сложенные вчетверо банкноты из кармана полосатых брюк. Марчел­ло протянул было ему деньги, но Квадри отвел его руку, говоря:

-    Долг платежом красен… рассчитаемся в Италии.


Джулия сказала вдруг пьяным и очень громким голосом:


17-863


257





-         Ладно, в Савойе будем все вместе… но в Версаль я хочу поехать одна, с мужем.

-         Спасибо, – с иронией бросила Лина, вставал из-за сто­ла, – это, по крайней мере, откровенный разговор.

-         Не обижайтесь, – смущенно начал Марчелло, – это шам­панское…

-         Нет, это моя любовь к тебе, глупенький! – выкрикнула Джулия. Смеясь, она направилась с профессором к двери. Марчелло услышал, как она добавила: – Вам кажется не­справедливым, что во время свадебного путешествия я хочу побыть наедине с моим мужем?

-         Нет, дорогая, – мягко ответил Квадри, – это совершен­но справедливо.


Лина тем временем прокомментировала хмуро:


-         Как же я об этом не подумала, вот дурочка… Ведь поезд­ка в Версаль обязательна для молодоженов.

В дверях Марчелло пропустил Квадри вперед. Выходя, он снова услышал, как били часы: было десять.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Когда они вышли на улицу, профессор сел за руль авто­мобиля, оставив дверцу открытой.


-         Ваш муж может сесть впереди, рядом с моим, – сказала Лина Джулии, – а вы сядете сзади, со мной.


Но Джулия ответила насмешливо, пьяным голосом:


-         Почему? Лично я предпочитаю переднее сиденье, – и решительно устроилась рядом с Квадри. Так Марчелло и Лина оказались рядом, на заднем сиденье.

Марчелло решил поймать женщину на слове и повести себя так, словно на самом деле верил, что она его любит. В этом решении было не только желание отомстить, была и последняя надежда: словно после всего, наперекор очевид­ности, он невольно по-прежнему питал иллюзии относитель­




258



но чувств Лины. Машина тронулась с места, потом затормо­зила в темноте, прежде чем свернуть на соседнюю улицу. Тогда, воспользовавшись темнотой, Марчелло взял руку Лины, которую она держала на коленях, и отвел ее на сиде­нье, между ними. От его прикосновения она обернулась в порыве гнева, который, однако, тут же сменился фальши­вым, умоляюще предостерегающим жестом сообщницы. Машина проезжала одну за другой улочки Латинского квар­тала, а Марчелло сжимал руку Лины. Он чувствовал, как она напряжена, как не только мускулами, но и кожей отвер­гает его ласки, и в том, как беспомощно Лина перебирала пальцами, чувствовались отвращение, возмущение, гнев. На повороте машину занесло, и они упали друг на друга. Тогда Марчелло взял Лину за шею, как это делают с кошкой, ко­торая изворачивается и может поцарапать, и, повернув ее голову, поцеловал в губы. Поначалу она попыталась высво­бодиться, но Марчелло с силой сжимал ее худую стриже­ную мальчишескую шею, и тогда Лина, тихо застонав от боли, перестала сопротивляться и позволила поцеловать себя, но, как ясно ощутил Марчелло, скривила губы в гримасе отвра­щения и с силой вонзила острые ногти ему в ладонь: жест внешне сладострастный, но Марчелло знал, что на самом деле он вызван переполнявшими ее отвращением и неприяз­нью. Он затянул поцелуй как можно дольше, глядя то ей в глаза, нетерпеливо сверкавшие ненавистью и омерзением, то вперед, на две черные неподвижные головы Джулии и Квадри. Огни шедшей навстречу машины ярко осветили ветровое стекло; Марчелло отпрянул от Лины и откинулся на сиденье.
Краешком глаза он увидел, что она тоже упала на подуш­ки, а потом, медленно поднеся платок ко рту, стала выти­рать его задумчиво и брезгливо. Увидев, с какой тщательно­стью и каким отвращением она вытирает губы, которые, если верить ее словам, должны были бы трепетать и жадно ло­вить поцелуи, он испытал отчаяние и страшную, глухую боль.


17*


259




\"Люби меня, – хотелось ему крикнуть, – люби меня… Бога ради!\" – потому что Марчелло вдруг показалось, что от этого зависит теперь не только его собственная, но и ее жизнь. Слов­но заразившись от нее неистребимой неприязнью, он поду­мал, что ее смерть доставила бы ему больше наслаждения, чем ее любовь. Потом во внезапном благородном душевном порыве он раскаялся в своих мыслях и подумал: \"Слава богу, ее не будет в Савойе, когда туда отправится Орландо с под­ручными… Слава богу!\" – и понял, что в какой-то момент ему на самом деле захотелось, чтобы она умерла вместе с мужем, той же смертью и при тех же обстоятельствах.
Машина остановилась, и они вышли. Марчелло увидел темную улицу предместья, идущую между неровным рядом домишек и стеной сада.


-    Вы увидите, – сказала Лина, беря Джулию под руку, – это место не для институток… но там интересно.

Они подошли к освещенной двери. Над дверью на малень­ком прямоугольничке из красного стекла голубыми буква­ми было написано: La cravate noire.

-    \"Черный галстук\", – пояснила Лина Джулии, – это ко­торый мужчины носят со смокингом, а здесь – все женщи­ны, от официанток до хозяйки.

Они вошли в вестибюль, и, действительно, тут же из-за гардеробной стойки высунулась коротко стриженная голова и сухо произнесла:

-    Vestiaire*.

Джулия, которую позабавило это явление, подошла к стой­ке и повернулась, уронив с плеч накидку на руки гардероб­щице в черном пиджаке, накрахмаленной рубашке и бабоч­ке. Из раздевалки они прошли в танцевальный зал, где воз­дух был насыщен дымом и оглушал голосами и музыкой.

Красивая женщина, неопределенного возраста, с полным бледным гладким лицом, с шеей, стянутой привычной чер­




* Гардероб (фр.)


260




ной бабочкой, пошла им навстречу между переполненными столиками. С ласковой фамильярностью поздоровалась с женой Квадри, а затем, подняв к властно смотревшим гла­зам монокль, прикрепленный шелковым шнурком к лацка­ну мужского пиджака, произнесла:


-    Четыре человека… у меня есть как раз то, что вам нуж­но, синьора Квадри… прошу вас, следуйте за мной.

Лина, которая тут же пришла, казалось, в хорошее настрое­ние, нагнувшись к плечу женщины с моноклем, сказала что-то веселое и насмешливое, на что та, как настоящий мужчина, ответила пожатием плеч и презрительной гримасой. Следуя за ней, они подошли к свободному столику в глубине зала.

-    Voilа*, – сказала хозяйка и что-то шепнула Лине на ухо с шутливым, почти озорным видом, а потом, выпятив грудь и повелительно вздернув маленькую блестящую головку, уда­лилась между столов.

Подошла маленькая, приземистая, очень смуглая офици­антка, тоже одетая в смокинг, и Лина с непринужденной и радостной уверенностью человека, попавшего наконец в ме­сто, отвечающее его вкусам, заказала напитки. Затем повер­нулась к Джулии и весело спросила:

-    Видели, как они одеты? Настоящий монастырь… любо­пытно, правда?

Джулия, как показалось Марчелло, чувствовала себя не­ловко и улыбалась весьма натянутой улыбкой. На маленьком пятачке между столами, под своеобразным перевернутым цементным грибом, в дрожании искусственного неонового света, толкались многочисленные пары, некоторые из них составляли одни женщины. Оркестр, тоже состоявший из женщин, одетых по-мужски, был втиснут под лестницу, веду­щую на галерею. Профессор произнес немного рассеянно:

-    Мне тут не нравится. Эти женщины, по-моему, больше заслуживают сострадания, нежели любопытства.




* Вот (фр.).


261






Лина, казалось, не слышала замечания мужа. Она не сводила с Джулии жадного, зачарованного, страстного взгляда сияющих глаз. Наконец, словно уступив непрео­долимому желанию, она предложила Джулии с нервным смехом:


-    Хотите, потанцуем вместе? Так они нас примут за сво­их… это забавно… притворимся, что мы такие же, как они… пойдемте, пойдемте.

Смеющаяся, возбужденная, она ждала, пока поднимется Джулия, положив ей руку на плечо. Джулия нерешительно посмотрела на нее, на мужа. Марчелло сказал сухо:

-   Что ты на меня смотришь?.. В этом нет ничего дурного. – Он понял, что и на этот раз должен поддержать Лину.

Джулия вздохнула и медленно, неохотно встала. Лина тем временем, совершенно теряя голову, повторяла:

-    Раз даже ваш муж говорит, что в этом нет ничего дур­ного… пойдемте же, пойдемте.


Джулия, собираясь отойти от стола, недовольно сказала:


-    Говоря по правде, я вовсе не хочу, чтобы меня приняли за одну из них.

Но все же пошла впереди Лины к месту, оставленному для танцев, повернулась к ней, протянув руки в ожидании, что та ее обнимет. Марчелло видел, как Лина подошла к ней, с мужской уверенностью и властностью обняла Джу­лию за талию и затем танцевальным шагом увлекла ее на площадку, к другим танцующим парам. Какое-то время с мучительным, печальным изумлением Марчелло смотрел на двух танцующих в обнимку женщин: Джулия была меньше Лины, они танцевали щека к щеке, и казалось, что с каж­дым шагом рука Лины все сильнее сжимает талию Джулии. Ему это зрелище казалось печальным и невероятным: он невольно подумал, что подобная любовь была предназначе­на и ему. Но тут на плечо его легла рука. Он повернулся и увидел красную бесформенную физиономию Квадри, тянув­шуюся к нему:




262





-    Клеричи, – сказал Квадри растроганно, – не думайте, что я вас не понял.


Марчелло посмотрел на него и медленно произнес:


-    Простите, но теперь я вас не понимаю.

-    Клеричи, – сразу ответил профессор, – вы знаете, кто я, но и я знаю, кто вы.

Он напряженно смотрел из Марчелло, взявшись обеими руками за лацканы его пиджака. Марчелло в смятении, ох­ваченный каким-то ужасом, в свою очередь пристально ус­тавился и лицо профессора: нет, в глазах Квадри не было ненависти, в них читались, скорее, душевное волнение, со­крушенность и вместе с тем – тайный расчет и хитрость. Квадри заговорил снова:

-    Я знаю, кто вы, и отдаю себе отчет, что, разговаривая с вами так, могу показаться вам фантазером, простаком или попросту дураком… не важно, Клеричи, я хочу, несмотря на все это, быть с вами искренним, и говорю вам: спасибо!

Марчелло посмотрел на него и ничего не сказал. Квадри по-прежнему держал его за лацканы пиджака, и он чувство­вал, как тянет ворот, так бывает, когда вас схватят за шиво­рот, чтобы отшвырнуть подальше.

-    Я говорю вам спасибо, – продолжал Квадри, – за то, что вы не согласились отвезти письмо в Италию. Если бы вы выполняли свой долг, то взяли бы письмо и передали его своему начальству, чтобы расшифровать его и арестовать тех, кому оно предназначалось… Вы этого не сделали, и по­вторяю еще раз: спасибо.

Марчелло сделал было движение, чтобы ответить, но Квад­ри, выпустив наконец его пиджак, прикрыл ему рукою рот:

-    Нет, не говорите мне, что вы не согласились только для того, чтобы не вызвать у меня подозрений, чтобы остаться верным своей роли молодожена, совершающего свадебное путешествие… Не говорите так, потому что я знаю, это не­правда… В действительности вы сделали первый шаг к спа­сению… Я благодарю вас за то, что вы дали мне возмож­




263



ность помочь вам сделать этот шаг… Вы в самом деле смо­жете возродиться к новой жизни.
Квадри вернулся на свое место и сделал вид, что утоляет жажду, отпив большой глоток из своего бокала.


-     А вот и дамы, – сказал он, поднимаясь. Удивленный Марчелло тоже встал.

Он заметил, что Лина была, кажется, в плохом настрое­нии. Едва сев, она раздраженно и торопливо открыла пудре­ницу и начала быстрыми, частыми и яростными движения­ми пудрить нос и щеки. Напротив, спокойная и равнодуш­ная Джулия уселась рядом с мужем и под столом ласково взяла его за руку, как бы уверяя в своем отвращении к Лине. Хозяйка с моноклем подошла к их столику и, сморщив глад­кие бледные щеки в медоточивой улыбке, манерным голо­сом осведомилась, все ли в порядке.

Лина сухо ответила, что все как нельзя лучше. Хозяйка наклонилась к Джулии и сказала:

-    Вы здесь впервые… Могу я подарить вам цветок?

-    Да, спасибо, – удивленно ответила Джулия.

-    Кристина! – позвала хозяйка.

Подошла девушка, тоже в мужском костюме, не похожая на смазливых цветочниц, которых обычно можно встретить в танцевальном зале: бледная, тощая, без косметики, вос­точного типа, с большими толстыми губами, открытым кос­тистым лбом, очень короткими и плохо стриженными воло­сами, словно поредевшими после болезни. Она протянула корзину, полную гардений. Хозяйка выбрала одну и прико­лола ее к груди Джулии со словами:

-    Подарок дирекции.

-    Спасибо, – поблагодарила Джулия.

-     Не за что, – ответила хозяйка. – Держу пари, что синьо­ра – испанка… верно?

-    Итальянка, – сказала Лина.

-     Ах, итальянка… я должна была догадаться… такие черные глаза, – воскликнула хозяйка и удалилась вместе с Кристиной.




264



Оркестр заиграл снова. Лина повернулась к Марчелло и сказала почти сердито:


-    Почему вы не пригласите меня? Я хочу танцевать!


Не говоря ни слова, он поднялся и пошел за ней к танце­вальной площадке.
Они начали танцевать, и вдруг Лина сказала с яростью, в которой вымышленная влюбленность окрашивалась подлин­ным гневом и неприязнью:


-    Вместо того, чтобы целовать меня в автомобиле, рис­куя, что нас увидит мой муж, ты мог бы убедить свою жену насчет поездки в Версаль.

Марчелло был поражен той естественностью, с которой она связывала свой истинный гнев с их якобы любовными отноше­ниями, был шокирован этим резким и циничным \"ты\", кото­рое действительно могла бы употребить женщина, готовая без зазрения совести обмануть мужа, и ответил не сразу. Лина, истолковав по-своему его молчание, продолжала настаивать:

-    Что же ты молчишь?.. Это и есть твоя любовь? Ты даже неспособен заставить слушаться эту дурочку, твою жену!

-    Моя жена – не дурочка, – мягко возразил он; этот стран­ный гнев вызвал у него скорее любопытство, нежели оскор­бил.


Она тут же воспользовалась его ответом и устремилась вперед.


-    Как это \"не дурочка\"? – воскликнула она возмущенно и почти удивленно. – Но, дорогой мой, это видно даже слепо­му. Она красива, это верно, но абсолютно глупа. Это краси­вое животное, как ты можешь не замечать этого?

-    Она нравится мне такая, какая она есть, – парировал он.

-    Гусыня, тупица… Лазурный берег! Маленькая провин­циалка без единой капли ума. А почему не Монте-Карло или Довиль… или уж попросту Эйфелева башня?

Казалось, она была вне себя от ярости, это был знак того, что во время танца между ней и Джулией состоялся непри­ятный разговор. Он мягко сказал:




265





-    Пусть моя жена тебя не волнует… завтра утром прихо­ди в гостиницу – Джулия вынуждена будет смириться с тво­им присутствием, – и мы втроем отправимся в Версаль.

Она посмотрела на него почти с надеждой. Потом гнев взял верх, и она сказала:

-    Что за абсурдная идея! Ведь твоя жена ясно сказала, что мое присутствие ей нежелательно. У меня нет привычки бывать там, где меня не хотят видеть.


Марчелло ответил просто:


-    Но я хочу, чтобы ты пришла.

-    Ты-то хочешь, а твоя жена – нет.

-    Какое тебе дело до моей жены? Разве тебе недостаточ­но того, что мы любим друг друга?

С беспокойством и недоверием она смотрела на него, от­кинув назад голову, прижавшись к нему пышной, мягкой грудью.

-    В самом деле… Ты так говоришь о нашей любви, слов­но мы уже давным-давно любовники… Ты считаешь, что мы по-настоящему любим друг друга?

Марчелло хотел сказать ей: \"Почему ты не любишь меня? Я бы тебя так любил!\" – но слова замерли у него на губах, словно эхо, приглушенное непреодолимым расстоянием. Никогда ему не казалось, что он так любит ее, как в эту минуту, когда, доведя притворство почти до пародии, она лицемерно спрашивала, уверен ли он в своей любви. Нако­нец он сказал печально:

-    Ты же знаешь, я хотел бы, чтобы мы любили друг друга.

-    Я тоже, – рассеянно ответила она, и было ясно, что она думает о Джулии. Потом, словно возвращаясь к реальнос­ти, она добавила с внезапной яростью: – В любом случае, я прошу тебя больше не целовать меня в машине и других аналогичных местах… я всегда терпеть не могла подобные излияния чувств… они говорят о недостатке уважения и вос­питания.




266





-         Ты, однако, – процедил он сквозь зубы, – еще не сказа­ла мне, поедешь ли завтра в Версаль.


Он увидел, что она заколебалась, а потом спросила поте­рянно:


-         Ты в самом деле думаешь, что твоя жена не рассердит­ся, увидев меня завтра?.. Она не станет оскорблять меня, как сегодня в ресторане?

-         Уверен, что нет. Может быть, она будет немного удивле­на… вот и все… но до твоего прихода я постараюсь ее убедить.

-    Ты это сделаешь?




-    Да.

-         У меня такое впечатление, что твоя жена терпеть меня не может, – сказала она вопросительным тоном, словно же­лая, чтобы ее разуверили.

-         Ты ошибаешься, – ответил он, идя навстречу этому ее столь ясному желанию. – Она, напротив, очень тебе симпа­тизирует.

-    В самом деле?

-    Да, в самом деле, она мне сегодня об этом говорила.

-    А что она говорила?

-         О господи, ничего особенного: что ты красива, что ка­жешься умной… В общем, правду.

-         Тогда я приду, – вдруг решилась она, – приду сразу пос­ле отъезда мужа… около девяти… так, чтобы сесть на поезд в десять… приду к вам в гостиницу.

Для Марчелло эта поспешность и это облегчение были еще одним оскорблением его чувств. И внезапно зажегшись желанием любви во что бы то ни стало, даже любви при­творной и двусмысленной, он сказал:

-    Я так рад, что ты согласилась прийти.




-    Да?