3.9. Можно ли думать о чем-то безутешном? Или тем более о безутешном без намека на утешение? По-видимому, решение в том, что познание само по себе есть утешение. Поэтому, наверное, можно было бы думать так: ты должен был устранить себя и, не фальсифицируя этого знания, сохранить сознание того, что познал это. Тогда это в самом деле значило бы вытащить себя из болота за собственные волосы. То, что в телесном мире смешно, в духовном возможно. Там не действует закон всемирного тяготения (ангелы не летают, им никакого тяготения преодолевать не надо, просто мы, наблюдатели земного мира, не умеем это иначе себе представить), что, конечно, для нас невообразимо, — или действует, но только на какой-то высшей ступени. Как бедно мое знание себя по сравнению, допустим, с моим знанием этой комнаты. (Вечер.) Почему? Нельзя наблюдать внутренний мир так, как наблюдают внешний. По крайней мере описательная психология в целом, по всей видимости, есть антропоморфизм, некое обгрызание границ. Внутренний мир допускает только проживание, но не описание. Психология есть описание отражения земного мира в небесной плоскости или, точнее, описание некоего отражения так, как мы, напоенные землей, его себе представляем, ибо отражения вообще не происходит, просто мы видим землю везде, куда бы ни посмотрели.
* * *
Мне с тобой хорошо, даже если молчу
3.10.[15] Психология есть нетерпение.
И пустые слова говорить не хочу.
Все человеческие ошибки — от нетерпения, от преждевременной перебивки методического, от воображаемой расстановки всех точек над воображаемыми \"i\"
И когда ты со мной, и когда ты одна:
Всё равно ты со мной - как сестра, как жена.
Перед Богом любым я могу повторить:
3.11. Несчастье Дон Кихота — это не его фантазии, а Санчо Панса.
Мне с тобой хорошо и дышать, и творить.
И, пожалуй, не стоит гадать о судьбе:
Мне с тобой хорошо. Так же, как и тебе...
* * *
Не забывай, что ты – красива,
Ведь те красивы, кто любим!
Сегодня дождь рыдал ревниво,
К шагам прислушавшись твоим,
Листва завистливо шепталась,
Асфальт насмешливо блестел,
А ты ничуть не колебалась,
Ты шла в заботах будних дел…
Шурша, неслись автомобили,
Бесстрастно плыли корабли…
Они, наверно, не любили,
Иначе – как они могли!
Ты шла немного горделиво,
Как победитель во хмелю,
И понимала, - ты – красива,
И знала: я тебя люблю!
* * * *
Там, где спят августейшие ночи,
А по саду – шуршанье листа,
Я любил твои звонкие очи
И тишайшие в мире уста.
И доверчиво так, и несмело,
Словно с кем-то родным говоря,
Ты на звёздное небо смотрела,
И на нем просыпалась заря…
* * * *
Я ещё помню те летние дни -
3.12.[16] 20 октября. В постели.
Лёгкие, как забытьё;
Светлую даль и речные огни,
Имя твоё...
У людей два главных греха, из которых вырастают все остальные: нетерпение и вялость. За свое нетерпение они были изгнаны из рая, а из-за своей вялости они не возвращаются туда. Но может быть, главный грех только один: нетерпение. За нетерпение были изгнаны, из-за нетерпения и не возвращаются.
Вышепчет ветер внезапную грусть
И заспешит по зиме...
Я ещё помню тебя наизусть:
Даже во тьме.
3.13.[17] Если взглянуть сквозь пелену бренной суеты, мы находимся в… [см. прим.].
* * *
Эта площадь темна.
Эта ночь холодна...
Ты стоишь у окна.
У окна - ты одна.
3.14.[18] Многие тени усопших занимаются лишь тем, что лижут волны реки смерти, потому что она берет начало у нас и еще сохраняет соленый вкус наших морей. От брезгливости эта река начинает потом замедлять свое течение, поворачивает вспять и выбрасывает мертвых обратно в жизнь. Но они счастливы, поют благодарственные гимны и гладят возмущенную реку.
- Хочешь звёздочку с неба?
-Хочу.
По достижении некоторого определенного пункта, возврата назад уже нет. Этого пункта надо достигнуть.
- На.
Она сказала, что ещё ничего не решила.
Решающий миг человеческого развития непреходящ. Поэтому революционные духовные движения, объявляющие все прежнее ничтожным, правы, ибо ничего еще не произошло.
И он ответил, что ещё ничего не решил.
Потом вздохнула и лампу сама погасила.
И ночь тянулась. И никто никуда не спешил.
А там, за окном , возникали и гасли снежинки ,
3.15. Человеческая история — это секунда между двумя шагами путника.
Там небо с землею сливалось в единую мглу.
Сливались в единое разные две половинки.
И тихие ходики тикали где-то в углу...
3.16. Вечером прогулка в Оберклее.
А утром воду она для него согрела.
И пили чай, потому что хотелось спать.
И Божья Матерь на них со стены смотрела
Светло и кротко, как может одна лишь мать.
3.17. Извне ты всегда победно расплющиваешь мир теориями — и тут же летишь вместе с ними в выгребную яму; только изнутри ты можешь сохранить покой и истинность в мире и в себе.
* * * *
Не друзья с тобой, не родня -
Мы все дальше день ото дня.
Если ты забудешь меня, -
3.18.[19] Один из самых действенных соблазнов зла — это вызов на борьбу. Борьба с ним — как борьба с женщинами, которая заканчивается в постели.
Значит ты забудешь меня.
Как же так: тебя не обнять?
Настоящие супружеские походы налево в истинном понимании никогда не радостны.
И в глаза тебе не взглянуть?
Остается лишь вспоминать
Да в стихах тебя помянуть.
3.19. 21 октября. В солнечном свете.
Я пытаюсь всё поменять,
Всё пытаюсь встать и уйти.
Мне тебя всю жизнь вспоминатъ,
3.20. Затухание и затихание голосов мира.
Всё искать тебя на пути...
Никакие мы не друзья.
Никакая мы не родня.
Но тебе без меня нельзя.
Ну, куда тебе без меня?!
3.21.[20] Будничная путаница
Люблю, ревную, умираю,
Но не смиряюсь ни за что.
Будничное происшествие, которое выливается в будничную путаницу. А. должен заключить важную сделку с Б. из X. Он отправляется на предварительное обсуждение в X., затрачивает по десять минут на дорогу туда и обратно и хвалится дома такой исключительной быстротой. На следующий день он вновь отправляется в X., на этот раз для окончательного заключения сделки. Так как, предположительно, это должно занять много часов, А. выходит ранним утром. Но хотя все привходящие обстоятельства — так, по крайней мере, считает А. — совершенно те же, что и накануне, в этот раз на дорогу в X. он затрачивает десять часов. Когда вечером, усталый, он появляется там, ему говорят, что Б., раздосадованный отсутствием А., с полчаса назад ушел к А. в его деревню и что они, вообще говоря, должны были встретиться по дороге. А. советуют подождать. Но А., испугавшись за сделку, тут же вскакивает и спешит домой.
Я дней своих не выбираю,
На этот раз он проделывает тот же путь, не особенно обращая на это внимание, буквально в один миг. Придя домой, он узнаёт, что ведь и Б. тоже пришел очень рано — сразу после ухода А.; более того, он столкнулся с А. в воротах и напомнил ему о сделке, но А. сказал, что у него сейчас нет времени и что ему сейчас спешно нужно уходить.
Я им, как и тебе, - никто.
Люблю и гибну, и ревную,
Но, будь я проклят в тот же миг,
Б., несмотря на это непонятное поведение А., все-таки остался здесь, чтобы подождать А. Он уже не раз спрашивал, не вернулся ли А., но тем не менее все еще находится наверху, в комнате А. Счастливый тем, что все-таки еще сможет поговорить теперь с Б. и все ему объяснить, А. устремляется вверх по лестнице. Вот он уже почти наверху, и тут он спотыкается. Получив растяжение связок, почти теряя сознание от боли, неспособный даже кричать и лишь тихо скуля в темноте, он слышит, как Б. — то ли очень далеко, то ли совсем рядом с ним, ему не определить, — яростно топая, спускается вниз по лестнице и исчезает навсегда.
Когда просить судьбу иную
Решится грешный мой язык.
Не отрекусь от вечной доли,
Не сдамся и не отступлю.
3.22. Дьявольское иногда надевает личину добра или даже полностью перевоплощается в него. Если это остается от меня сокрыто, я, естественно, поддаюсь ему, ибо такое добро привлекательнее настоящего. Но если это не остается от меня сокрыто — что тогда? Что, если, затравленный дьявольской облавой, я буду загнан в добро? Что, если от сыплющихся на меня булавочных уколов я в качестве объекта презрения прикачусь, прилеплюсь, прицеплюсь к добру? Что, если будет видно, как когти этого добра впиваются в меня? Отступив на шаг назад, я податливо и печально повлекусь ко злу, которое все это время было за моей спиной и ожидало моего решения.
Счастливый, скорчившись от боли,
Я умираю, но люблю.
Отзвенит и эта полночь
3.23. [Жизнь. ] Какая-то местами уже гниющая вонючая сука, нарожавшая кучу щенков, которая, однако, в детстве была для меня всем, которая верно следует за мной повсюду, которую я не нахожу в себе сил прибить, от которой я пячусь спиной шаг за шагом и которая, если я не решусь на что-то иное, все-таки загонит меня по стенке в уже недалекий угол, чтобы там, на мне и со мной, разложиться полностью, до конца; не честь ли это — гнойное, червивое мясо ее языка на моей руке?
Золотой струной дождя.
Ты ко мне еще вернёшься,
Лишь немного погодя…
3.24. Зло иногда преподносит сюрпризы. Вдруг оно оборачивается и говорит: «Ты меня неправильно понял», и, возможно, это действительно так. Зло оборачивается твоими губами, позволяет обкусать себя твоим зубам, и вот, новыми губами — никакие прежние не подходили так хорошо к твоему прикусу — ты, к своему собственному удивлению, произносишь добрые слова.
Может, зря пытался ветер
След твой в сердце замести?
Ты должна, должна вернуться,
3.25.[21] Правда о Санчо Пансе
Оглянуться с полпути!..
Но мелькают дни, как тени,
Санчо Пансе, который, кстати, никогда этим не хвастался… [см. прим.].
Где-то рвутся провода.
Этот серый дождь, наверно,
Не умолкнет никогда.
3.26. 22 октября. Пять часов утра.
* * *
Срывая сухие листья, беснуясь, как пёс безродный,
По улицам шарит ветер пронзительный и холодный.
Уже давно не светает в половине шестого.
По сводкам гидрометцентра завтра осадки снова...
3.27. Одно из важнейших действий Дон Кихота — более навязчивое, чем борьба с мельницами, — это самоубийство. Мертвый Дон Кихот хочет убить мертвого Дон Кихота, но для того, чтобы убить, ему нужно отыскать какое-то живое место, и он ищет его своим мечом, столь же неотступно, сколь и тщетно. Занятые этим, катятся два неразделимых мертвеца, буквально как живое перекати-поле, сквозь времена.
Я знаю: ты любишь .другого.
Где-то стреляют танки, кричат и падают люди.
Кровь течёт по асфальту под окнами телестудий.
Волнуясь, вещает диктор, срывается жестью слово.
3.28. До полудня в постели.
Мне всё равно. Я знаю: ты любишь другого.
С кассеты блатной и хриплой поют про карман дырявый,
Кто-то на голой стенке царапает, знак корявый.
Всё это было, было. Ради всего святого!..
3.29.[22] А. очень самодоволен: он полагает, что далеко продвинулся по стезе добра, поскольку, становясь, очевидно, все более соблазнительным объектом, чувствует, что подвергается все большим искушениям с разных сторон, до сих пор совершенно ему неизвестных. Правильное объяснение, однако, состоит в том, что в него вселился большой бес, и теперь приходит бесчисленное множество более мелких, чтобы служить этому Большому.
Господи! Я же знаю:
Ты любишь другого.
* * *
Раскрой свои глаза. Раскрой, моя отрада.
Мне кроме глаз твоих уж ничего не надо.
3.30. Вечером — в лесу, новолуние, за спиной — сумбурный день. (Открытка от Макса.) Неважно с желудком.
Пусть будешь ты с другим счастливее стократно,
Но только глаз твоих я не верну обратно.
Вот почему гляжу я на тебя часами:
От тебя никогда не уходят.
От тебя невозможно уйти:
3.31.[23] Различие взглядов, которые можно иметь, к примеру, на яблоко: взгляд маленького мальчика, которому приходится вытягивать шею, чтобы только-только увидеть яблоко на столе, и взгляд хозяина дома, который берет это яблоко и легко передает соседу по столу.
Словно пьяных, под ручки выводят,
Словно пулей сбивают я пути.
Никого ты на свете не любишь,
3.32. 23 октября. Рано лег.
Не жалеешь, увы, ни о чём:
Только манишь, влюбляешь да губишь
И опять пожимаешь плечом,
3.33.[24] Молчание сирен Доказательство того, что… [см. прим.].
Я попью с тобой крепкого чаю,
Сигарету свою докурю.
Я прощаю, прощаю, прощаю
3.34. Вечер перед похоронами эпилептика, захлебнувшегося в источнике.
И прощальную речь говорю.
И, целуя безвольную руку,
За знакомую дверь выхожу.
И тяжёлую смертную муку
3.35. «Познай самого себя» не означает «следи за собой». «Следи за собой» — слова змея. Они означают: стань хозяином своих поступков. Следовательно, эти слова означают: «Не сознавай себя! Разрушай себя!» — то есть нечто злое. И только если очень низко склонишься, то услышишь в них и доброе, которое звучит так: «Чтобы стать тем, кто ты есть».
За порогом твоим нахожу.
Словно песню из горла уводят,
Словно ветром сметает с пути...
От тебя просто так не уходят.
От судьбы невозможно уйти.
3.36. 25 октября. Печаль, нервы, телесное недомогание, страх перед Прагой; в постели.
НА ПОСОШОК
Хозяева! На посошок - вина!
3.37.[25] Было когда-то такое общество мошенников… [см. прим.].
Всё было вкусно, чинно, благородно.
Я не смотрю: целуйтесь, что угодно...
Ах, да! Я - рад, что ты - его жена.
Что эта речь нелепа и смешна,
3.38.[26] Первым признаком начинающегося познания является желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, какая-то другая — недостижимой. И уже больше не стыдятся желания умереть и просят перевести из старой ненавистной камеры в какую-нибудь новую, которую еще только будут учиться ненавидеть. Способствует этому и остаток веры в то, что во время перевода случайно пройдет по коридору Господин, который посмотрит на заключенного и скажет: «Этого больше не запирать. Я возьму его к себе».
Что роль моя, бесспорно, неуместна,
Не объясняй, я знаю, если честно,
Но чашу пью, как водится, до дна.
И что теперь? На посошок? Вина?
3.39. 3 ноября. Дорога в Оберклее. Вечером писать в комнате Оттлы и Т.
Нет. Покурю сначала - у окошка.
Что странного? Ну, выпил я немножко.
Случаются такие времена.
И все же чашу надо пить до дна,
До дна - чтобы текло по подбородку.
3.40.[27] Если бы ты шел по равнине и, несмотря на свое желание двигаться вперед, все же отступал назад, ты оказался бы в отчаянном положении, но поскольку ты карабкаешься вверх по крутому склону — примерно такому крутому, какой ты сам видел снизу, — то твои отступления могут быть вызваны уже только рельефом поверхности, и тебе не надо отчаиваться.
О, сколько нужно на такую глотку,
Чтобы забыть, что ты теперь – жена!..
\"Хозяева! На посошок - вина!\"
И хлопнет дверь. И вздрогнешь ты невольно.
3.41.[28] 6 ноября. Как дорожка осенью: только расчистил ее, а она уже снова покрылась палой листвой.
Не притворяйся, что тебе не больно.
Уже темно. И дует от окна.
Клетка вышла на поиски птички.
* * *
На тебя мне не за что молиться.
И просить о чём-то ни к чему.
Не хочу ни каяться, ни злиться,
3.42.[29] 7 ноября. (Рано лег, после «просвистанного» вечера.)
А привыкнуть можно ко всему.
Можно лгать, других не обижая.
Можно жить, не веря ни во что...
Для меня ты, девочка, чужая.
3.43. Когда тебе в душу вонзается меч, твоя задача: смотреть спокойно, не кровоточить, принимать холод меча с холодностью камня. И благодаря этому удару стать после него неуязвимым.
Для тебя я, Бог ты мой, - никто.
И не будет никакого чуда,
Ни желанных, ни случайных встреч:
Что к тебе приходит ниоткуда,
3.44.[30] В этом месте я еще никогда не бывал: иначе дышится, и рядом с солнцем, затмевая его, горит какая-то звезда.
То легко и просто не сберечь.
На тебя мне не за что молиться,
И просить о чем-то ни к чему...
Не могу ни каяться, ни злиться,