Она чуть повернулась, чтобы видеть и его, и периферийным зрением дверь ванной, но в итоге оказалась спиной к двери в гостиную. Не могла держать под контролем все подходы к себе.

— Мои руки взяты у душителя, глаза — у убийцы, который орудовал топором. Источник моей жизненной силы — молнии. И эта же гроза одарила меня тем, что никогда бы не дал мне Виктор. Во-первых…

Он двигался так быстро, что она даже не заметила, как он сделал шаг. Только что стоял у окна и тут же оказался рядом.

С первых дней в полицейской академии никогда и никому не удавалось опередить Карсон в быстроте реакции. Внезапно возникнув перед ней, он резким движением вырвал пистолет из ее руки. Раздался выстрел, зазвенели осколки разбитого стекла, а он уже зашел ей за спину.

Это она думала, что он у нее за спиной, но, когда обернулась, обнаружила пустоту. Он, казалось, исчез.

Даже одетый в черное в этой черной комнате, он не мог превратиться в собственную тень. Габариты не позволяли ему прикинуться хамелеоном в темном углу. Его голос (его, тут ошибки быть не могло) раздался от подоконника: «Я больше не монстр», — но, когда Карсон вновь развернулась лицом к нему, у окна никого не было.

Вновь он заговорил из дверного проема в гостиную: «Я — единственная ваша надежда…» Она опять развернулась на голос, но результат остался прежним: никого не увидела.

Не нашла она незнакомца и в гостиной, хотя обнаружила там свой пистолет. Он лежал на полу рядом с «Локэйдом», который она оставила там раньше.

Дверь в коридор была распахнута.

С гулко бьющимся сердцем Карсон вытащила обойму. Блеск гильзы подтвердил, что пистолет заряжен, но в обойме не хватало одного патрона.

Загнав обойму в рукоятку, она осторожно вышла в коридор, чуть присев, держа пистолет перед собой обеими руками.

Никого. Карсон задержала дыхание, но не услышала шагов на лестнице. В доме царила полная тишина.

Грохот случайного выстрела могли услышать, так что в этот самый момент кто-то мог смотреть на нее в глазок двери квартиры напротив.

Карсон вернулась в черную дыру, подняла с пола отмычку-пистолет, выскочила из квартиры, захлопнула за собой дверь. Поспешила вниз.

Уже выходя из дома, вспомнила, что не выключила в квартире свет. Ну и хрен с ним. Счет за электричество более не имел для Оллвайна никакого значения.

Глава 36

В углу главной лаборатории Рэндола Шестого «распяли» на кресте, установленном по центру сферической конструкции, напоминающей тренажеры, на которых человека можно вращать вокруг оси, создавая желаемые нагрузки на мышцы. Здесь, однако, речь шла не об укреплении мышц.

Рэндол не управлял тренажером, и к тренажеру его привязали не для того, чтобы наращивать мускульную массу или поддерживать мышечный тонус. И голова, и ноги, и обе руки были закреплены намертво, не позволяя Рэндолу шевельнуться.

Резиновый кляп во рту не дал бы прикусить язык в том случае, если бы у Рэндола начались судороги. Специальный ремешок под подбородком препятствовал открытию рта.

Кляп и ремешок на пару эффективно глушили крики Рэндола.

Впрочем, ни один звук, который мог бы привлечь внимание посторонних, не покидал стен «Рук милосердия». Виктор прекрасно понимал, что в ситуации, когда работы ведутся на самых передовых рубежах науки, никакие меры предосторожности не могут быть лишними.

И поэтому…

Мозг — электрический аппарат. Идущие от него электрические волны могут быть измерены с помощью электроэнцефалографа.

После того, как Рэндол Шестой получил образование методом прямой информационной загрузки мозга, но еще оставался без сознания в резервуаре сотворения, Виктор придал мозгу своего создания биоэлектрическую активность, идентичную той, которую он обнаружил у нескольких людей, страдающих аутизмом.

Он надеялся, что в результате Рэндол «родится» восемнадцатилетним аутистом, практически отрезанным от окружающего мира. И его надежды оправдались.

Превратив Рэндола в аутиста, Виктор начал поиск методов возвращения мозга к нормальному функционированию. Но пока добиться успеха ему не удалось.

Своими экспериментами с Рэндолом он не пытался найти способ излечения аутизма. Лечение этой болезни совершенно не интересовало Виктора, разве что найденный способ мог стать источником прибыли после выведения его на рынок.

Нет, эксперименты эти он проводил с тем, чтобы получить возможность как превращать человека в аутиста, так и избавлять от аутизма. При этом ему хотелось бы научиться варьировать и степень аутизма. Все это могло принести немалую экономическую и социальную выгоду.

Представьте себе фабричного рабочего, производительность труда которого низка, потому что работу он выполняет скучную, повторяет одни и те же операции. Селективный аутизм мог оказаться тем средством, которое заставило бы рабочего полностью сосредоточиться на одной операции или последовательности из нескольких операций, отчего производительностью труда он сравнялся бы с роботом, но сам стоил бы гораздо меньше.

В предельно ранжированном идеальном обществе Виктора самый нижний уровень Эпсилонов и представлял собой роботов из плоти. И они бы не тратили время на разговоры между собой.

Теперь же нажатием кнопки он привел в действие сферическую конструкцию с привязанным к ней Рэндолом Шестым. Она начала вращаться, три оборота вокруг одной оси, пять — вокруг другой, семь — третьей, сначала медленно, потом набирая скорость.

На соседней стене висел плазменный экран с высоким разрешением, площадью девять квадратных футов. Цветной ультразвуковой дисплей показывал движение крови по мозговым сосудам, а также потоки спинальной жидкости, циркулирующей между оболочками, через церебральные желудочки и в стволе мозга.

Виктор предполагал, что приложением точно дозированных центробежных и центростремительных сил, воздействующих на мозговые жидкости, можно изменить свойственные аутизму мозговые волны и нормализировать работу мозга.

По мере того, как машина ускоряла вращение, стоны Рэндола превратились в крики боли и агонии. Если бы не кляп и кожаный ремешок на подбородке, от этих криков могли бы лопнуть барабанные перепонки.

Виктор надеялся, что ему удастся получить желаемый результат до того, как эксперименты приведут к гибели юноши. Слишком много пришлось бы потратить времени, начиная все заново с Рэндолом Седьмым.

Иногда Рэндол Шестой впивался зубами в резиновый кляп с такой силой, что зубы утопали в резине по самые десны, и тогда приходилось вырезать кляп из его стиснутых десен. Судя по всему, именно такая участь ждала кляп и в эту ночь.

Глава 37

Белый штакетник с обеих сторон подходил к белым воротным столбам, выложенным ракушками. Сами ворота были украшены фигурками единорогов. В плитах дорожки из камня-плитняка в лунном свете поблескивали вкрапления слюды. Мох между плитами глушил шаги.

Густой аромат цветов магнолии пропитывал воздух. Окна этого сказочного домика обрамляли синие ставни с вырезанными в них звездами и полумесяцами.

Переднее крыльцо практически полностью скрывал плющ с большими пурпурными цветами.

В этом маленьком сказочном оазисе жила Кэтлин Берк, психиатр полицейского управления. Ее работа строилась на логике и причинно-следственных связях, но в личной жизни она предпочитала фантазийный мир.

В три часа утра окна, понятное дело, не светились. Карсон нажала на кнопку звонка, а потом постучала.

В прихожей свет зажегся быстрее, чем она ожидала, Кэти открыла дверь.

— Карсон, что случилось, чего ты так поздно?

— Хэллоуин в августе. Нам надо поговорить.

— Девочка, если б ты была собачкой, то скулила бы и стояла, поджав хвост.

— Тебе еще повезло, что я пришла, не навалив в штаны.

— О, как изящно ты выражаешься. Может, ты слишком долго работаешь в паре с Майклом? Заходи. Я только что сварила кофе с лесным орехом.

Карсон переступила порог.

— Света я не видела.

— Я сидела на кухне. — Кэти пошла первой.

Красивая женщина, лет под сорок, с черной кожей и азиатскими глазами. В красной китайской пижаме с расшитыми манжетами и воротником.

В кухне на столе стояла кружка с дымящимся кофе. Рядом лежала книга. На обложке женщина в фантастическом костюме восседала на спине летящего дракона.

— Ты всегда читаешь в три часа утра? — спросила Карсон.

— Не могла заснуть.

Карсон слишком нервничала, чтобы усидеть на стуле. А маленькая кухня не позволяла ходить взад-вперед.

— Это твой дом, Кэти, не твой кабинет. Разница существенная, не так ли?

Кэти налила ей кофе.

— Что случилось? Чего ты такая взбудораженная?

— Здесь ты не психиатр. Здесь ты подруга. Я права?

Поставив вторую кружку на стол, Кэти вернулась к своему стулу, села.

— Я — всегда твоя подруга, Карсон, здесь, там, везде.

Карсон осталась на ногах, не могла заставить себя сесть.

— Ничего из того, что я тебе сейчас расскажу, не должно попасть в мое досье.

— При условии, что ты никого не убила. Ты никого не убила?

— Этой ночью — нет.

— Тогда выкладывай, девочка. Ты действуешь мне на нервы.

Карсон отодвинула стул от стола, села. Потянулась к кружке с кофе, замялась. Брать не стала.

Слишком уж дрожала рука. Она сжала пальцы в кулак. Очень крепко. Разжала. Дрожь не прекратилась.

— Ты когда-нибудь видела призрака, Кэти?

— Я ездила на экскурсию «Призраки Нового Орлеана», ночью побывала в склепе Мари Лаво. Это мне зачтется?

Карсон ухватилась за ручку кружки, уставилась на побелевшие костяшки пальцев.

— Я серьезно. Сталкивалась с чем-то таким, чего не может быть? Призраки, летающие тарелки, Большая нога… — Она искоса глянула на Кэти. — И не смотри на меня так.

— Как?

— Как психиатр.

— Не обращай на это внимания. — Кэти похлопала рукой по книге с драконом на обложке. — Я — женщина, которая прочитывает за неделю три романа в жанре фэнтези и мечтает о том, чтобы жить в одном из них.

Карсон подула на кофе, сделала маленький глоток, потом второй. Побольше.

— Кофе мне не помешает. Не спала сегодня. И уже точно не усну.

Кэти ждала, с профессиональным терпением.

— Люди могут говорить о неведомом, о загадках жизни, но я с ними никогда не сталкивалась, ни в каком виде. Я хочу увидеть загадку жизни, наверное, все хотят столкнуться с чем-то таинственным, но всегда верила в логику.

— До этой ночи? Так расскажи мне о своем призраке.

— Он не призрак. Но что-то. Я ездила по городу час, может, больше, пытаясь найти правильные слова, чтобы объяснить случившееся…

— Начни с того, где это случилось.

— Я находилась в квартире Бобби Оллвайна…

Кэти наклонилась вперед, явно заинтересованная.

— Последней жертвы Хирурга. Я работаю над психологическим портретом убийцы. С ним все очень непросто. Нелады с психикой, само собой, но поведение свое он контролирует. Нет выраженного сексуального компонента. Пока он не оставил на местах преступления ни единого следа. Никаких отпечатков пальцев. Обычный психопат такую осмотрительность не демонстрирует.

Тут Кэти поняла, что перехватила инициативу в разговоре. Замолчала, откинувшись на спинку стула.

— Извини, Карсон, мы говорили о твоем призраке.

Кэти Берк, возможно, смогла бы отделить работу в полиции от их дружбы, но, выслушав рассказ Карсон, поняла бы: забыть о том, что она — полицейский психиатр, будет нелегко.

Гигант со странно деформированным лицом, заявляющий, что его сделали из частей тел преступников, утверждающий, что жизнь в него вдохнули молнии, обладающий невероятной, неестественной, нечеловеческой быстротой движений. С какой стороны ни посмотри, сверхъестественное существо, о чем он, собственно, и говорил…

— Эй? Твой призрак?

Вместо того чтобы ответить, Карсон вновь выпила кофе.

— Это все? Подразнила, а теперь хочешь распрощаться?

— Я чувствую себя виноватой.

— Хорошо. Я готова выслушать историю о призраках.

— Если я расскажу ее тебе как подруге, то подставлю тебя под удар как профессионала. Тебе придется написать на меня рапорт во внутреннюю службу безопасности.

Кэти нахмурилась.

— Применение оружия? Насколько все это серьезно, Карсон?

— Я никого не пристрелила. Даже, насколько мне известно, не попала в него.

— Расскажи мне. Рапорт я подавать не буду.

Карсон тепло ей улыбнулась.

— Ты все сделаешь правильно. Подашь на меня рапорт. И порекомендуешь мне несколько сеансов с психиатром.

— Я не такая праведная, за какую ты меня принимаешь.

— Именно такая. Это одна из причин, по которым ты мне так нравишься.

Кэти вздохнула.

— Я закалилась на историях, которые рассказывают у лагерного костра, так что призраками ты меня не напугаешь. Что теперь?

— Мы можем устроить ранний завтрак, — предложила Карсон. — При условии, что здесь, в стране эльфов, есть настоящая еда.

— Яйца, бекон, сосиски, булочки, шоколадный кекс.

— Отлично.

— Ты станешь толстухой.

— Нет, умру гораздо раньше. — И Карсон верила в то, что говорит.

Глава 38

Рою Прибо нравилось подниматься задолго до прихода зари, чтобы начать день с продолжительной зарядки, за исключением тех случаев, когда он ложился поздно, посвятив ночь очередному убийству.

Очень уж большое удовольствие получал он, нежась в постели, зная, что еще одна часть его идеальной женщины найдена, уложена в пакет и поставлена в морозильник. В такой момент тебя переполняет чувство глубокого удовлетворения, ты раздуваешься от гордости за хорошо сделанную работу, а поэтому имеешь полное право еще часок поваляться на шелковых простынях.

И хотя с глазами Кэндейс он управился на удивление быстро, Рой не отказал бы себе в удовольствии поваляться на шелковых простынях, если б не осознание того, что ему удалось собрать всю коллекцию. Глаза были последним пунктом его списка.

Он спал крепко, но лишь несколько часов и поднялся с кровати хорошо отдохнувшим, готовым к свершениям грядущего дня.

Часть чердака занимали тренажеры, изготовленные с учетом последних достижений науки и техники. В шортах и майке он переходил от одного силового тренажера к другому, последовательно тренируя разные группы мышц. Потом хорошенько пропотел на беговой дорожке.

Утренний душ всегда занимал у него какое-то время. Намыливался он двумя видами жидкого мыла: сначала вызывающим отшелушивание омертвевших клеток кожи, оно наносилось губкой, потом — увлажняющим кожу, тут в ход шла мягкая тряпка. И голову мыл двумя натуральными шампунями, чтобы обеспечить как чистоту, так и здоровье волос, после чего в ход шел сливочный кондиционер, который Рой смывал ровно через тридцать секунд.

Солнце поднялось, когда он смазывал тело лосьоном от шеи до ступней. Не пропускал ни единого квадратного дюйма ухоженной кожи. Для того, чтобы добраться до середины спины, использовал специальную губку на длинной ручке.

Лосьон был не только увлажнителем, но включал в себя омолаживающее, смягчающее вещество с большим содержанием связывающих свободные радикалы витаминов. И если бы Рой оставил без внимания ступни, то представлял бы собой бессмертного, шагающего на ступнях старика. От такой мысли по его телу пробежала дрожь.

Как обычно, смазав лицо несколькими оздоровляющими составами, в том числе и кремом, обогащенным вытяжкой из эмбрионов обезьян, Рой несколько минут удовлетворенно разглядывал в зеркале свое отражение.

За несколько последних лет ему удалось полностью остановить процесс старения. Более того, он повернул этот процесс вспять и неделю за неделей наблюдал, как становится все моложе.

Другие заблуждались, думая, что сумели помолодеть на многие годы, но Рой знал, что его успех реален. Он добился желаемого результата, найдя наиболее эффективное сочетание физических упражнений, диеты, биологически активных добавок, лосьонов и медитации.

Последним ключевым ингредиентом стала очищенная моча новозеландского барашка, по четыре унции которой он выпивал каждый день. И заедал ломтиком лимона.

Его, конечно, радовало, что биологические часы пошли в обратную сторону, но он напоминал себе, что нельзя допустить, чтобы процесс этот зашел слишком далеко. Если он омолодит себя до двадцати лет и останется таким еще сотню, это будет прекрасно. Но если он вовремя не остановится и станет двенадцатилетним, радости от этого будет мало.

Прежде всего потому, что о детстве и юности у него сохранились только негативные воспоминания, и ему совершенно не хотелось вновь превратиться в подростка.

Одевшись, Рой прошел на кухню и принял двадцать четыре капсулы биологически активных добавок, запивая их грейпфрутовым соком. И уже собрался приготовить себе завтрак, когда внезапно понял, что теперь его жизнь лишена цели.

Последние два года он собирал анатомические компоненты идеальной женщины, сначала в городах, расположенных далеко от Нового Орлеана, в последнее время буквально рядом с домом. Но на Кэндейс работа его завершилась. Он вычеркнул из списка все пункты. Кисти, стопы, губы, нос, уши, груди, глаза и так далее… он ничего не упустил.

И что теперь?

Его даже удивило, что он не продумал заранее, а что будет делать дальше. Он не работал, поэтому не мог пожаловаться на отсутствие свободного времени; он стал бессмертным, а потому в его распоряжении была вечность. И мысль эта принесла новые тревоги.

Только теперь до него дошло, что все эти годы, пока он искал, находил и собирал компоненты идеальной женщины, подсознательно он отталкивался от очень простого постулата: как только его морозильник наполнится частями самой прекрасной женщины в мире, так сразу живая женщина, ее двойник, чудесным образом войдет в его жизнь. Собственно, и собирал он ее по частям именно для того, чтобы в жизни получить целиком.

Возможно, такой подход мог сработать. Возможно, в этот самый день в его второй половине, прогуливаясь по Французскому кварталу, он встретится с женщиной своей мечты, которая ослепит и покорит его.

А вот если этот день пройдет и он никого не встретит? А потом следующий, неделя, месяц… что тогда?

Он жаждал разделить собственное совершенство с женщиной, которая ни в чем бы ему не уступала. А пока такой момент не наступит, жизнь его будет пустой, бесцельной.

Появилась тревога. Он попытался заглушить ее завтраком.

Когда ел, его зачаровали собственные руки. Не просто прекрасные мужские руки, уникальные.

Но пока он не нашел свою богиню, не в кусках, а целостную и живую, без единого недостатка или дефекта, его безупречные руки не смогли бы ласкать совершенство, не смогли бы выполнить свое предназначение.

И тревога его росла.

Глава 39

На рассвете, когда поднимающееся солнце еще не коснулось цветных витражей, интерьер церкви Госпожи Наших Печалей прятался в тенях. Разгоняли их только подсвеченное распятие да горящие свечи в невысоких рубиново-красных стаканчиках.

Влажность и раннюю жару усиливали ароматы благовоний, запахи таллового жира и лимонного воска. Вдыхая этот коктейль, Виктор легко представил себе, что остаток дня будет потеть им изо всех пор.

Его шаги по мраморному полу эхом отражались от сводчатого потолка. Ему нравилась отрывистость этих звуков, они словно говорили правду удушающей атмосфере церкви.

До первой мессы оставалось еще полчаса, так что, кроме Виктора, в церкви находился только один человек — Патрик Дюшен. Он ждал, как ему и велели, на скамье первого ряда.

Мужчина нервно поднялся, но Виктор остановил его: «Сиди, сиди». В голосе слышались нотки нетерпения, словно обращался он к непослушному псу.

Волосы шестидесятилетнего Патрика поседели, лицо было словно у доброго дедушки, в глазах стояло вечное сострадание. Такой человек сразу располагал к себе, прихожане любили его, полностью ему доверяли.

Добавьте к этой внешности нежный, музыкальный голос. Теплый, легкий смех. Более того, он обладал искренним смирением человека, хорошо знающего свое место в структуре мироздания.

Отец Дюшен являл собой идеальный образ священника, которому прихожане с готовностью раскрывали свои сердца и на исповеди ничего не утаивали.

В Новом Орлеане католики, регулярно посещающие церковь, составляли немалый процент населения, вот Виктор и счел полезным, чтобы один из его людей выслушивал исповеди в церкви, прихожанами которой были многие влиятельные горожане.

Патрик Дюшен был одним из редких представителей Новой расы, которого клонировали по ДНК живого человека. Физиологически его, конечно, улучшили, но внешне он ничем не отличался от того Патрика Дюшена, который родился от мужчины и женщины.

Настоящий Патрик Дюшен сдал кровь, поучаствовав в благотворительной акции Красного Креста, и, сам того не желая, предоставил Виктору материал, по которому тот создал его копию. Теперь тело Дюшена гнило под тоннами мусора, на свалке, тогда как его Doppelganger[27] оберегал души прихожан церкви Госпожи Наших Печалей.

Замена настоящих людей двойниками сопровождалась риском, на который Виктор шел крайне редко. Хотя двойник мог выглядеть, говорить и двигаться точь-в-точь как оригинал, воспоминания последнего ему не передавались.

Ближайшие родственники и друзья замененного индивидуума тут же заметили бы многочисленные пробелы в его знаниях, касающиеся личной истории и взаимоотношений с ними. Они бы, возможно, и не догадались, что он — самозванец, но решили бы, что он страдает каким-то душевным или физическим заболеванием, а потому заставили бы обратиться к врачу.

Кроме того, из самых добрых побуждений они бы стали пристально наблюдать за ним, не полностью ему доверяя. А потому его возможности влиться в общество и работать на благо Новой расы были бы существенно ограничены.

А вот у католического священника жены быть не могло и, соответственно, детей тоже. Родители Патрика Дюшена умерли, как и его единственный брат. И хотя он поддерживал близкие отношения со многими друзьями и прихожанами, план Виктора по его замене двойником удался на славу.

В лаборатории Виктор создал отца Дюшена из нескольких капель крови еще до того, как настоящий отец Дюшен умер, и задача эта была посложнее той, что решал с Лазарем мужчина из Галилеи.

Сев рядом со священником на скамью первого ряда, Виктор спросил: «Как ты спишь? Тебе снятся сны?»

— Не часто, сэр. Случается… кошмар о «Руках милосердия». Но подробности я никогда не могу вспомнить.

— И не вспомнишь. Это мой дар тебе — никаких воспоминаний о твоем рождении. Патрик, мне нужна твоя помощь.

— Само собой. Все, что скажете.

— У одного из моих людей серьезный духовный кризис. Я не знаю, кто он. Он позвонил мне… но боится прийти ко мне.

— Может… не боится, сэр. Ему стыдно. Стыдно за то, что он подвел вас.

Эти слова обеспокоили Виктора.

— Как ты мог такое предположить, Патрик? Новая раса не способна стыдиться.

Стыд Виктор заложил только в программу Эрики, и только потому, что стыдливость, по его мнению, добавляла ей эротичности.

— Стыд — это не добродетель, — напомнил он Патрику. — Стыд — это слабость. Ни один закон природы его не требует. Мы правим природой… и превосходим ее.

Священник не желал встретиться с Виктором взглядом.

— Да, сэр, разумеется. Я думаю, что хотел сказать… может, он чувствует некоторое… сожаление из-за того, что не оправдал ваших ожиданий.

«Возможно, — подумал Виктор, — за священником стоит приглядывать более внимательно, а может быть, даже пригласить на день в лабораторию и провести тщательное обследование».

— Прошерсти город, Патрик. Опроси моих людей. Может, они знают, что кто-то из им подобных ведет себя странно. Эту задачу я возлагаю на тебя и еще на нескольких ключевых фигур. И я уверен, что ты оправдаешь мои ожидания.

— Да, сэр.

— Если ты его найдешь, а он побежит… убей его. Ты знаешь, как можно убить таких, как ты.

— Да, сэр.

— Будь осторожен. Он уже убил одного из вас, — признался Виктор.

В изумлении священник вскинул на него глаза.

— Я бы предпочел получить его живым, — продолжил Виктор. — И мне обязательно нужно его тело. Для исследований. Привези его ко мне в «Руки милосердия».

Они сидели неподалеку от стойки, на которой горели свечи, и алые отблески плясали на лице Патрика.

Отблески эти побудили Виктора задать вопрос:

— Тебе в голову иногда не приходят мысли о том, что ты — проклятый?

— Нет, сэр, — ответил священник, но после короткой паузы. — Нет ни рая, ни ада. Есть только одна жизнь.

— Именно так. Для суеверий у тебя слишком хороший мозг. — Виктор поднялся со скамьи. — Да благословит тебя Бог, Патрик. — Глаза священника широко раскрылись от изумления, так что Виктор улыбнулся и добавил: — Шутка.

Глава 40

Карсон заехала за Майклом, а тот, садясь в машину и оглядев напарницу с головы до ног, сказал:

— На тебе вчерашняя одежда.

— Кто-то у нас стал специалистом по женской одежде.

— Ты выглядишь… помятой.

Она отъехала от тротуара.

— Помятой, говоришь? Я выгляжу как выплюнутая коровья жвачка.

— Не спала?

— Возможно, я совсем завязала со сном.

— Раз уж ты не спала больше двадцати четырех часов, может, не стоит тебе садиться за руль.

— Об этом не тревожься, мамуля. — Она взяла высокий бумажный стакан с логотипом кофейни «Старбакс», через соломинку выпила кофе. — Я так накачана кофеином, что у меня рефлексы разъяренной гадюки.

— У разъяренной гадюки хорошие рефлексы?

— А ты разозли ее и увидишь сам.

— Пожалуй, ты права. Что произошло?

— Видела призрака. Напугалась до смерти.

— Это шутка?

То, что Карсон не смогла бы рассказать Кэти Берк, она могла рассказать Майклу. На полицейской службе напарники ближе, чем просто друзья. Должны быть ближе. Потому что ежедневно доверяют друг другу свою жизнь.

Если ты не можешь рассказать напарнику все, лучше тебе искать другого напарника.

И тем не менее она помялась, прежде чем сказать:

— Похоже, он выходит из стен и исчезает в них. Здоровенный парень и такой быстрый, что глаз не поспевает за ним.

— Кто?

— Ты меня слушаешь или как? Призрак, вот кто.

— Ты ничего не плеснула в кофе?

— Он сказал, что создан из частей тел преступников.

— Сбавь скорость. Ты очень уж гонишь.

Карсон придавила педаль газа.

— Руки душителя, одно сердце от безумного поджигателя, второе — от растлителя детей. А жизненная сила — от молний.

— Я не врубаюсь.

— Я тоже.

* * *

К тому времени, когда Карсон припарковалась около «Похоронного бюро Фуллбрайта», она рассказала Майклу обо всем, что произошло в квартире Бобби Оллвайна.

На его лице скептицизм не отразился, но тон вполне заменял поднявшиеся брови: «Ты устала, странное место…»

— Он отобрал у меня пистолет. — Вот это удивило Карсон больше всего, однозначно указывая на сверхъестественность случившегося с ней. — Никто не может отобрать у меня пистолет, Майкл. Хочешь попробовать?

— Нет. Мне нравится ходить с яйцами. Я говорю о том, что он был одет в черное, квартира тоже черная, так что его исчезновение могло быть каким-то фокусом.

— То есть он, возможно, манипулировал мной, и я видела только то, что он хотел мне показать. Ты про это?

— Разве это не более логичное объяснение?

— Безусловно. Но если это был фокус, ему следовало бы выступать с ним в Лас-Вегасе.

Майкл посмотрел на похоронное бюро.

— Чего мы сюда приехали?

— Может, он не перемещается так быстро, что глаз не успевает уловить его движения. Может, он не умеет растворяться в воздухе, но он не ошибся, говоря, что Оллвайн мучался, что ему хотелось умереть… но он не мог покончить с собой.

Из кармана она достала четыре буклета и протянула их Майклу.

— У Бобби таких набралось штук сто. Лежали в ящике тумбочки у кровати. Все с разных похорон в этом месте. Смерть привлекала его.

Она вылезла из машины, хлопнула дверцей. И встретилась с Майклом уже на тротуаре.

— Жизненная сила от молний, — повторил Майкл. — Что он хотел этим сказать?

— Иногда мне казалось, что маленькие молнии вылетают из его глаз.

Они направились к дверям похоронного бюро.

— Слушай, ты всегда была крепкой, как кремень. А теперь вдруг стала как желе.

Как часто случалось в Новом Орлеане, похоронное бюро больше напоминало сказочный домик, чем реальное здание. Построили его в неоготическом стиле, и не вызвало сомнений, что владелец похоронного бюро не только работает здесь, но и живет. Вес архитектурных излишеств определенно приближался к критическому: еще десяток фунтов каменных завитков — и карнизы рухнули бы вместе со стенами, придавленные крышей.

Окружали похоронное бюро раскидистые столетние дубы, воздух был пропитан ароматом цветущих камелий, гардений, мимозы, чайных роз. Жужжали трудолюбивые пчелы, перелетая от цветка к цветку, слишком толстые и счастливые, чтобы жалить, поглощенные исключительно сбором нектара.

Когда они подошли к двери, Карсон нажала на кнопку звонка.

— Майкл, у тебя никогда не возникало ощущения, что жизнь — не только то, что перед тобой, что есть в ней какой-то удивительный секрет, который ты практически можешь увидеть краем глаза? — И, прежде чем он ответил, продолжила: — В прошлую ночь я увидела что-то удивительное… что-то такое, чего не выразить словами. Чуть ли не настоящую летающую тарелку.

— Мы с тобой… таких, кто так говорит, отвозили в психушку.

Медведеподобный, мрачный мужчина открыл дверь и очень суровым тоном признал, что да, он — Тейлор Фуллбрайт.

Карсон показала ему удостоверение детектива.

— Сэр, извините, что я не позвонила вам заранее, но мы пришли к вам по очень срочному делу.

Убедившись, что перед ним не скорбящая пара, потерявшая кого-то из близких, Фуллбрайт широко улыбнулся, показывая, что он совсем и не бука.

— Заходите! Заходите! Я как раз кремирую клиента.

Глава 41

После последней встречи с вращающейся дыбой Рэндол Шестой долго лежит на кровати, без сна, спит он редко, лицом к стене, спиной к комнате, отгородившись от хаоса, позволяя своему мозгу медленно-медленно успокаиваться.

Он не знает цели этого лечения, но уверен, что долго не выдержит. Рано или поздно его будет ждать обширный инсульт: разрыв какого-нибудь из внутренних сосудов принесет куда больше вреда, чем пуля, учитывая, что череп у него прочностью не уступает броне.

Если церебральная аневризма не прикончит его, то грозит другая беда: свойственный ему аутизм может развиться в психоз. И в безумии он стал бы искать умиротворения, которого уже не мог дать просто аутизм.

Когда Рэндолу Шестому становится совсем уж тяжко, он задается вопросом, а предназначена ли вращающаяся дыба для его излечения, как неустанно повторяет Отец, или это все-таки орудие пытки.

Рожденному не от Бога и лишенному веры Рэндолу в голову приходит и более кощунственная мысль: если Отец — скорее жестокий, чем заботливый создатель, тогда Отец псих, и все, что он делает, — безумие.

Искренен ли Отец или он обманщик, гениален его проект или безумен, одно Рэндол Шестой знает наверняка: в стенах «Рук милосердия» счастья ему не найти.

Счастье ждет его совсем на другой улице, менее чем в трех милях отсюда, в доме некой Карсон О\'Коннор. В этом доме находится секрет, который придется отобрать, если его не отдадут добровольно: причина улыбки Арни О\'Коннора, источник радости, которую запечатлел газетный фотоснимок, как бы коротко она ни длилась.

Как можно быстрее он должен добраться до этого мальчика, О\'Коннора, до того, как церебральная аневризма убьет его самого, до того, как вращающаяся дыба ввергнет его в безумие.

Комната Рэндола не заперта. Его аутизм, на который иногда накладывается агорафобия, держит его по эту сторону порога с куда большей надежностью, чем любые цепи или замки.

Отец часто побуждает его исследовать здание из конца в конец, побывать на этажах, расположенных выше и ниже. Такая попытка послужит первым свидетельством того, что его методы лечения дают результат.

Но даже если Рэндол и решится на прогулку по зданию, выйти из него он не сможет. Потому что все двери подключены к охранной системе. И если его поймают до того, как он покинет территорию «Рук милосердия»… его могут наказать очень долгой процедурой на вращающейся дыбе.

Так или иначе, в тех редких случаях, когда он покидает свою комнату и бродит по коридорам, он не решается отойти далеко, не удаляется от своей комнаты. Иногда даже дистанция в тридцать футов становится для него непосильной. Под грузом новых впечатлений, того, что он видит или слышит, ноги его подгибаются, и он падает на колени.

Самоизоляция, однако, не мешает ему видеть. Слышать. Учиться. Он знает, как выйти из «Милосердия», не подняв тревоги.

Ему, возможно, не хватит мужества, чтобы добраться до той особой двери, не говоря уже о том, чтобы выдержать «удар» внешнего мира. Но привычная подавленность в последнее время перешла в отчаяние, он просто не может усидеть на месте, а хлысту отчаяния вполне под силу добавить ему храбрости.

Рэндол Шестой все для себя решил: он уйдет грядущей ночью, через двенадцать с небольшим часов.

Глава 42

Мягкий свет просторного фойе падал на широкий фриз. Сквозь множество резных листьев проглядывали головы ангелов, вперемешку с горгульями и даже смеющимися демонами.

В темно-зеленый мраморный пол врезали кольцевую инкрустацию из мрамора более светлых тонов, с изображением мифологических существ: богов, богинь, полубогов, гоняющихся друг за другом. Даже не наклоняясь, Майкл видел, что некоторые из участников этого забега стремились к сугубо плотским утехам.

Только в Новом Орлеане такие вот «картинки» считались вполне приемлемыми в том месте, где людей провожали в последний путь. Здание это, скорее всего, построили в 1850-х годах по заказу одного из приезжих нуворишей, каких не привечали в креольских кварталах города. В Новом Орлеане время примиряло казавшееся возмутительным с тем, что сразу становилось классикой жанра.

Внимательно всмотревшись в фотографию Бобби Оллвайна, которую дала ему Карсон, Тейлор Фуллбрайт кивнул.

— Да, тот самый господин. Поначалу я его очень жалел: у него умирало так много друзей. Потом понял, что он не знаком ни с одним из усопших.

— Он… что? — спросила Карсон. — Ловил кайф от общения с мертвыми?

— Нет, нет, никаких извращений, — покачал головой Фуллбрайт. — Он просто… похоже, их компания умиротворяла его.

— Он так и сказал… насчет умиротворенности?

— Я помню только одну его фразу: «Смерть может быть не только проклятием, но и даром». И зачастую так оно и есть.

— Вы не выражали ему свое возмущение по поводу его появления здесь?

— Возмущаться — не мой стиль, детектив. Некоторые владельцы похоронных бюро столь серьезны, что кажутся суровыми. Я же предпочитаю обнять, утешить. Мистер Оллвайн и его друг, они никогда не доставляли проблем. В них ощущалась грусть, печаль — не извращенность.

Зазвонил мобильник Карсон, и она отошла на пару шагов, чтобы ответить на звонок.

Майкл воспользовался паузой, чтобы спросить:

— Он приходил сюда с другом? Можете вы описать его?

Фуллбрайт, заулыбался, закивал, словно мультяшный медвежонок.

— Я его вижу так же отчетливо, как если бы он стоял здесь. Ординарный до неприличия. Среднего роста. Небольшой избыток веса. Среднего возраста. Волосы русые… а может, светлые. Синие или зеленые глаза, может, светло-коричневые.