Арман ничего не ответил, только вздернул плечи: его явно очень задели резкие слова Первин.

Они успели проехать километра полтора вдоль моря. Арман замедлил скорость, пересек дорогу прямо перед автобусом – водитель задудел в клаксон. Арман развернулся на бугристом участке возле стройки и поехала назад к Малабарскому холму.

Первин посмотрела на часы. Они отъехали от дома двадцать минут назад, вернутся как минимум еще через двадцать. Машина поднималась по склону, мимо проплывали красивые особняки, обсаженные высокими деревьями, и с каждым поворотом дороги в Первин нарастал ужас. Еще хорошо, если она оставила портфель в саду зенаны. Но она же не знает, в безопасности женщины или нет. Решится она зайти, узнать, как они там?

У нее нет выбора. Визит затянется больше, чем на пять минут, но с ее стороны станет попустительством, если она не объяснит, что в ее силах освободить их от Файсала Мукри.

– Проедем мимо бунгало, – сказала Первин Арману, когда они приблизились к Си-Вью-роуд.

– Почему? – Арману явно было не по себе.

– Я не хочу просить у дурвана разрешения зайти. Войду пешком через вторые ворота, те, которые ведут в зенану. Мохсен не может охранять двое ворот одновременно, он всегда перед входом в главный дом.

– Но если вам нужно во вторые ворота, он заметит, как мы едем мимо на машине.

– Об этом я подумала. Вы высадите меня там, где ему уже не видно, а потом проедете мимо и отвлечете их – остановитесь у главного входа. А я войду через вторые ворота…

– Если они открыты!

– Да, верно. Если открыты, я войду, а когда закончу, пешком доберусь до того места, где вы меня высадите.

– Очень все сложно. А как же мне его отвлечь?

– Попытайтесь как можно больше узнать про Мукри. Уверена, Мохсену будет что сказать.

К ее удивлению, когда они проезжали мимо, Мохсена вообще не оказалось на месте. Первин из осторожности попросила Армана остановиться за поворотом. Он явно не обрадовался, но перечить хозяйке не посмел.

Вторые ворота оказались открыты, и Первин без труда проскользнула внутрь, хотя дурван, дежуривший у ворот дома напротив, и бросил на нее подозрительный взгляд. Первин постаралась войти непринужденно, будто уважаемый человек, хотя чувствовала себя совсем иначе.

Она попала на территорию, но не в сад зенаны, обнесенный высокой стеной. Придется проникать в сад, как и в прошлый раз, через арочную дверь в конце широкого вестибюля зенаны. Первин совсем легонько постучала в дверь зенаны. Никакого ответа, а окликать в окно, как в прошлый раз, она побоялась.

Неуверенно положила ладонь на ручку, та повернулась. Первин решила, что после ее отбытия в суете Фатима забыла запереть дверь.

Вестибюль пустовал, и Первин неслышно прошла в сад, держась ближе к дому, чтобы ее не увидели из окон. В саду было пусто. Рядом с ее местом в павильоне, где она слушала концерт девочек, портфеля не оказалось. Не было его и на ковре, где по-прежнему стояли музыкальные инструменты. Первин бросилась туда, где разговаривала с Мумтаз: портфеля нет и здесь.

Первин поняла, что не может вспомнить, в какой момент портфеля уже не было у нее в руке. Она была почти уверена в том, что вынесла его из комнаты Разии, но точно сказать не могла. Оставалась вероятность, что Мумтаз или Амина заметили портфель после ее ухода и забрали к себе.

У входа в зенану Первин заглянула в щель между занавесками. В комнате по-прежнему пусто. Она вошла, держа сандалии в руке, оглядела лестницу. И здесь никого, хотя сверху доносился приглушенный гул голосов. Женщины что-то обсуждают, ревет младенец. Наверное, Джум-Джум, младший братишка, которого она так и не увидела.

Первин поднялась наверх. Остановилась у первого поворота коридора, настраивая слух так, чтобы разбирать голоса.

Из комнаты Разии долетал гул разговора, но дверь была плотно закрыта – ничего не разобрать, разве что слышно, что говорят трое. Итак, все три вдовы здесь – значит, можно осмотреть другие комнаты, а потом уже спрашивать про портфель. Первин прошла мимо детской, где Джум-Джум постепенно утихомиривался, зато Ширин и Насрин щебетали все громче.

– А почему нам нельзя… – начала Ширин.

Первин услышала укоряющий ответ какой-то пожилой женщины:

– Вам там не место!

Дверь в покои Сакины была открыта. Внутри – тот же порядок, что и раньше, даже серебряный поднос успели унести. Первин заглянула под кровать и в ящики, отодвинула картину, проверила, что дверца сейфа закрыта. Портфель в этот сейф явно поместился бы по ширине, но вряд ли по глубине.

Находясь тайком в комнате Сакины, Первин чувствовала себя едва ли не воровкой. Она высунула голову за дверь, прислушалась, не слышно ли чего в коридоре. Прошло, наверное, минут пять после того, как она сюда вошла. Жаль, что она не знает, в какой комнате живет Мумтаз.

Первин посмотрела на бронзовую джали, через которую, по словам Сакины, обитательницы зенаны разговаривали с находившимися на главной половине. Если мистеру Мукри вздумается подслушивать, это единственное место: наверное, именно поэтому жены и выбрали для разговора удаленную спальню Разии, а не комнаты Сакины, которые ближе. Первин стала рассматривать узорчатый бронзовый порог, и тут на глаза ей попался мазок чего-то красного.

При виде красного сполоха ей вспомнилась кумкума[45], с помощью которой индуски и парсийки наносят красную точку на переносицу. Вот только этот красный мазок растекся по бронзовой ступеньке, другие потеки и капли виднелись и на полу. И это не толченая киноварь. Тревожась все сильнее, Первин вышла из дверного проема и, следя за тем, чтобы не прикасаться к красным каплям, приблизилась к перегородке. Присела на корточки и различила какую-то кучу под самой щелью для документов.

Понимая, что это неприлично, Первин все-таки подняла длинную широкую бронзовую накладку, закрывавшую щель. Последняя ее спокойная мысль была о том, что накладка примерно того же размера и веса, как и та, что прикрывала щель для писем на дверях фамильного особняка Элис в Лондоне.

А потом ее затошнило.

С противоположной стороны лежал ничком мистер Мукри, руки и ноги его были широко раскинуты, как будто он попытался убежать, но не смог. Из-под тела выглядывал краешек ее портфеля от Суэйна Эдени, из мягкой сыромятной кожи. Затылок и воротничок управляющего были в крови, кровь потоками стекала по черному пиджаку. Из шеи торчало что-то длинное, серебристое. Нож? Первин это не интересовало. Больше она смотреть не могла.

Первин зажала ладонью рот, шагнула назад. Если бы она не глянула в щель, то и не узнала бы, что Мукри мертв. А теперь уже поздно: она осведомлена об этой смерти, равно как и о свалившейся на нее новой ответственности.

1916

12. Разлив обещаний

Бомбей, август 1916 года

Ей казалось, что Сайрус умер и оставил ее скорбеть.

После их задушевного разговора в Бандре Первин не слышала от него ни слова. Она не выходила из семейного бунгало, и перед глазами у нее вставал один страшный сценарий за другим.

Наверное, Сайрус рассказал про нее родителям и получил решительный отказ. Содавалла так разгневались, что увезли его обратно в Калькутту. Принять это ей казалось легче, чем более очевидный вариант: Сайрус не сдержал обещания. Может, романтические заявления были просто уловкой, чтобы ею насладиться. Или он все обдумал и решил, что девушка, которую ему выбрали родители, чем-то лучше.

Дома она оставалась еще и по причине родительского гнева. В пятницу днем в клубе «Рипон» Джамшеджи очнулся от дремы, потому что услышал, как два адвоката сплетничают об истории с первой студенткой Государственной юридической школы: сама ушла, или ее выгнали.

Вечером Первин призвали в гостиную, к родителям. Она не решалась на них взглянуть, лишь пробормотала:

– Я собиралась объяснить, что произошло. Но не могла подобрать слова.

– И предпочла обман! Каждый день уезжала в город с учебниками, а сама уже не училась. Как ты проводила все эти часы, если не была на занятиях? Тратила деньги, ходила в кино, ела в ресторанах? – Джамшеджи был вне себя. – Так вот, теперь посиди-ка дома.

– Я ходила в библиотеку. – Голос у Первин дрожал. – Но не могла больше провести ни дня рядом со студентами и преподавателями в колледже.

– Тебе невыносимо в колледже? – Вид у отца стал озадаченный. – Но ты была лучшей студенткой!

– Меня все время пытались выжить – и чего только не вытворяли, чтобы мне было невыносимо находиться на занятиях, – ответила Первин.

– Это верно, – вмешалась Камелия. – Однокурсники над ней издевались. Про некоторые случаи она рассказывала. Но с этим можно было бы разобраться…

Первин была благодарна матери за эти слова, но не хотела создавать впечатление, что попусту очерняет своих однокурсников.

– Это не просто «случаи», и такое происходило каждый день. Они убили во мне желание изучать право. Прости меня, папа.

– Но… – Суровость на лице Джамшеджи сменилась смятением. – И что теперь? Кем ты хочешь стать?

– А почему мне обязательно становиться кем-то? Я не могу просто быть собой?

Сказать им правду она не могла: «Я хочу отсюда сбежать и выйти замуж за Сайруса». Не собиралась она ошарашивать их еще одним скандальным признанием, тем более ведь может оказаться, что любимый ее исчез без следа.



Однако через два дня все переменилось. Началось все в воскресенье вечером с телефонного звонка дедушки Мистри. Трубку сняла Первин и, услышав знакомый сиплый голос, сразу насторожилась. Дедушка обычно звонил на что-то пожаловаться: у него артрит, разносчик не доставил заказ, Мустафа опять в чем-то провинился.

– В Мистри-хаус пришли какие-то парсы из Калькутты, хотели видеть твоего отца. Я сказал, что его нет на месте, они оставили письмо. Что это еще за ерунда такая? – заворчал дедушка. – Эти гхельсаппы[46] сказали, что адвокат им не нужен.

Первин почувствовала, что волоски на запястьях встали дыбом.

– Бапава[47], а сколько их было?

– Муж, жена и взрослый сын. Мустафа их впустил. Сказал, что сын очень напористый. Я велел, чтобы такое не повторялось.

– Я рада, что он их впустил. Этот очень важные люди! – Первин ощутила счастливое облегчение, хотя и не могла понять, почему Содавалла пошли именно в Мистри-хаус. Она же назвала Сайрусу свой домашний адрес. Возможно, в семье решили, что прежде всего нужно выразить почтение деду. – Ты им сказал, чтобы они зашли сюда?

– Стану я отправлять чужаков к твоему отцу, чтобы они ему докучали! – сварливо заявил дедушка.

– Я сейчас приеду за письмом.

– Никуда ты не поедешь поздно вечером. Если хочешь, я письмо сам привезу. – Он помолчал. – Что Джон готовит на ужин?

– Карри из креветок. Приезжай, пожалуйста. Уверена, там на всех хватит! – У Первин возникли подозрения, что дедушка позвонил сказать про письмо только потому, что соскучился. Вот и хорошо. Он свое получит – возможно, и она свое тоже.

Первин встретила деда в вестибюле, попросила не отдавать отцу письмо до конца ужина. Она знала: голодные люди вспыльчивы, а когда отец с дедом насытятся и за едой выпьют несколько бокалов, то и отреагируют благожелательнее.

Сразу после десерта Первин пригласила всех перейти в гостиную. Она сказала:

– Бапава привез важное письмо. Я его не читала, но слышала, что речь там обо мне.

– Ну надо же! – обрадовалась Камелия. – Может, это из колледжа, еще есть надежда…

– Скорее у курицы зубы вырастут, – отрезал дедушка Мистри. – Это письмо от парсов из Калькутты.

Джамшеджи вскрыл конверт, вставил в глаз монокль. Дочитав, обвел взглядом родных, покачал головой.

– Очень странно. Они просят завтра встретиться с ними в отеле «Тадж-Махал-палас», чтобы обсудить возможный союз для Первин.

– С кем? – Растом, ерзавший на диване рядом с дедушкой Мистри, поднял глаза.

– Фамилия авторов письма – Содавалла, – пояснил Джамшеджи. – Довольно распространенная, но я их что-то не припоминаю.

– Я их знаю. – Первин в сильно урезанном виде рассказала о встречах с Сайрусом в Эльфинстоне и библиотеке Сэссуна, о том, что он был в их компании, ходившей в кино.

Камелия пристально взглянула на дочь.

– И это все? До меня дошли слухи, что тебя видели на станции Бандра с молодым человеком. Я сказала: такого не может быть, ты не гуляешь с мужчинами.

– Это было в тот день, когда он сделал мне предложение, – смущенно подтвердила Первин. – Он не мог объясняться при посторонних.

– Похоже, этот юноша невысокого пошиба! – Джамшеджи сжал губы, будто откусив кусок несвежей папайи.

– Вряд ли он такой уж безнравственный, если ищет невесту! – возразила Первин. Она как раз и опасалась поспешного неодобрения отца.

– Сперва я должен жениться – а это только через два года, верно? – Растом посмотрел на родителей, ожидая подтверждения своих слов.

– Старшему в семье положено вступать в брак первым, – подтвердил Джамшеджи, неотрывно глядя на Первин из-под нахмуренных бровей. – А с твоей женитьбой мы спешить не станем. Прежде чем мы найдем тебе невесту, ты должен занять в компании более высокую должность.

Дедушка Мистри откашлялся и добавил:

– Если младшую сестру выдают раньше старшего брата, все решат, что это по беременности. И тогда нашей репутации конец.

– Мы не такие. – Первин старалась, чтобы голос звучал ровно. – И что мне теперь с собой делать, если я больше не студентка? Мне только и остается, что выйти замуж.

– Кто яму роет, тот в нее и упадет, – мрачно заявил дедушка Мистри, а Растом фыркнул.

Камелия нервно стиснула ладони с наманикюренными ногтями.

– Ты всегда была такой славной послушной девочкой. Ценила то, что тебе дают, в отличие от многих других. Как ты могла так с нами поступить?

– Я вам ничего не делала! Его родители попросили о встрече. Пожалуйста, не отказывайтесь, окажите им хоть это уважение! – взмолилась Первин. – Неужели не лучше, если мы поженимся так, как принято в нашей общине?

– А какая альтернатива? Побег? – вскинулся Растом. – Если ты нас так опозоришь, я никогда не найду себе невесту!

– Я не хочу тебе вредить. – Первин понимала, что брат по-своему прав. – Но все должны знать: если меня принудят, я готова на все. И Сайрус тоже.

– Посмотрим, как тебе понравится жить на улице! – проскрипел дедушка Мистри. – Вот тогда и расскажешь нам, каково остаться без приданого.

Тут поспешно вмешалась Камелия:

– До такой жестокости мы никогда не опустимся. Мы только потому и поддерживали тебя в твоем желании учиться, что очень тебя любим – потому и хотим, чтобы ты пожила с нами еще несколько лет, а не выходила замуж такой молодой.

Нежные слова матери поколебали решимость Первин. Не хотелось ей жить пусть и замужем, но в разлуке с родней. Слегка поперхнувшись, она сказала:

– Вы все для меня сделали. Я вас тоже очень люблю.

Джамшеджи пристально посмотрел на дочь.

– Нужно съездить в отель и повидаться с этими Содавалла. Это не значит, что я даю свое согласие. Но и шанса их не лишаю.

– Тогда занимайся этим сам. Я не поеду. – Дедушка Мистри неодобрительно сложил руки на груди.

Это было печально, но хотя бы отец на ее стороне. Первин посмотрела на Джамшеджи с благодарностью.

– Я всего лишь прошу о короткой встрече. Спасибо, папа.



В «Тадж» они поехали в середине следующего дня. Пока они шагали по величественному лобби, Джамшеджи говорил вполголоса:

– Семья – такой же важный фактор, как и сам молодой человек. А я ничего не успел проверить. Просто позор.

– А что бы ты сделал? Нанял одного из своих детективов? – Первин фыркнула. Она была невысокого мнения о пронырливых сыщиках, услугами которых отец пользовался, чтобы выявить измену или другое мелкое преступление.

– Безусловно. Я знаю лишь то, что твоя мать выяснила у своих подруг: миссис Содавалла – троюродная сестра Хоми Вачи. Но Вача их почти не знают.

– Эстер нравится Сайрус.

– Хороша рекомендация, при том что ты терпеть не можешь Эстер Вачу, – проворчал Джамшеджи.

– Папа, ну не будь ты юристом. Обещай, что не станешь их допрашивать! – Зубы у Первин были стиснуты, но она не забывала улыбаться знакомым в лобби. Мистри знали многих из тех, кто работал в «Тадже» или часто здесь бывал. Дедушка Мистри когда-то даже приятельствовал с основателем отеля, мистером Джамсетжи Татой, одним из столпов общины парсов.

– Ладно, прекратите, – остановила их Камелия. – Давайте искать тех, к кому пришли.

Метрдотель провел их по общему обеденному залу, мимо целого моря столов под белоснежными скатертями, в самый угол.

– Очень рады вас видеть! – провозгласил Сайрус, невероятно красивый в белом костюме с воротником-стойкой. Он поднялся навстречу гостям и пробормотал: – Мистер и миссис Мистри, позвольте представить вам моих родителей.

У мистера Бахрама Фрамджи Содавалла были те же изысканные черты, что и у сына, но с возрастом он раздобрел, лицо поплыло. Из-под черной феты выглядывали седые волосы. Бехнуш Содавалла тоже была седой, но круглое лицо ее выглядело моложавым. Сари матери Сайруса говорило о достатке: из шелка-гара, с пышным шитьем. Сари у Бехнуш оказалось роскошнее, чем у Первин – из синего шелкового атласа с вышитой гладью каймой, – и тем более роскошнее намеренно скромного сари Камелии – из желтого шифона, расшитого золотой нитью.

Приветствия произнесли на формальном гуджарати. Родители Сайруса, как и он, говорили с легким акцентом. Первин находила его очаровательным, она даже подумала, что, может, и у нее выговор изменится, если ей повезет выйти замуж и переехать в Бенгалию.

– Садитесь, пожалуйста, – радушно пригласил Бахрам. – Я уже заказал виски – надеюсь, что вы не против.

– Мне маленькую порцию со льдом, – ответил, кивнув, Джамшеджи. Стоявший рядом официант тут же приблизился и налил ему из хрустального графина, а уж потом – Бахраму и Сайрусу.

– Мы с дочерью предпочитаем чай, – благовоспитанно произнесла Камелия, от чего Первин внутренне скривилась. – Дарджилинг; молоко и сахар отдельно.

Так, на английский манер, принято было подавать чай в «Тадже», дома же они его пили иначе. Видимо, Камелия не хотела, чтобы они с Первин чувствовали себя по-домашнему.

– Я обычно не пью, но муж убедил меня выпить немного виски со льдом. Я вся на нервах! – Миссис Содавалла хихикнула, неожиданно по-девичьи.

– Я тоже очень нервничаю! – не сдержалась Первин. – Но я страшно рада, что вы не отказали Сайрусу и согласились со мной познакомиться.

– Насколько я понимаю, познакомила их моя племянница Эстер, – бодрым голосом произнес Бахрам. – Я приношу извинения за нашу назойливость. Сайрус сказал, что вы пока не ищете дочери жениха.

– Да, поскольку она студентка, – подтвердила Камелия, отказываясь что-либо еще брать у разносчика, стоявшего рядом с серебряными вазочками, полными орехов и печенья.

– Была студенткой, – поправила Первин. – Я больше не учусь в Государственной юридической школе.

– Сайрус нам об этом сказал. Однако он не знает вашего точного возраста. Представляете себе? – Миссис Содавалла беспечно рассмеялась, внимательно рассматривая лицо, грудь Первин, да и все, что было видно над столом. Первин это не понравилось, хотя она и знала: женщина, собирающаяся взять ее в невестки, не станет поступать иначе.

– Мне девятнадцать. – Первин догадалась, что об этом Сайрус родителям не сказал, потому что тогда они, возможно, не согласились бы на встречу.

– В вашем возрасте у меня уже было двое сыновей. Наш старший, Нивед, женат и живет в Бихаре. Дома остался только Сайрус. И в доме слишком тихо! – Миссис Содавалла бросила на Джамшеджи и Камелию вопросительный взгляд. – Мы посетили ваш фамильный дом в Форте. Почему вы там не живете?

– В Мистри-хаусе я принимаю клиентов, – пояснил Джамшеджи, позволив миссис Содавалла снова наполнить его бокал на четыре сантиметра. – Жена предпочла перебраться в пригород, там воздух чище и не такая суета. Я быстро понял, что и мне нравится покой.

– Да, но старые городские районы хранят память о стольких людях и событиях – это прямо ощущается в кирпиче и камне! – Первин не хотела, чтобы Содавалла подумали, будто она не желает жить в старом городском районе, в каком живут они.

– Что скажете про ленч? – поинтересовался мистер Содавалла, обводя взглядом стол. – Разделим трапезу? Я приглашаю.

– Не уверен, что на это есть время, – ответил Джамшеджи.

– Мы, конечно, за последние несколько недель ели здесь уже не раз, – объяснил Бахрам Содавалла, как будто напоминая остальным, что они встречались со множеством потенциальных невест. – Мне очень нравятся телячьи эскалопы.

– Первин просто красотка, правда? – произнесла миссис Содавалла, с приязненной улыбкой глядя на Первин. – Такие густые темные волосы. Наверное, сразу две служанки помогают ей их расчесывать по утрам и вечерам.

– Я сама расчесываю волосы. – Первин вспыхнула. Ей не понравилось, что ее назвали красоткой, но по крайней мере это означало, что осмотр дал положительные результаты.

– Сайрус, расскажите нам о себе. – Голос Джамшеджи звучал несколько натянуто. – Я ничего не знаю, кроме того, что ваша семья занимается розливом напитков.

– «Эмпайр-сода лимитед», фирма, основанная нашим дедом, – третья по величине в Бенгалии и самая большая в Бихаре, где ею сейчас заправляет мой брат. Мы только что приобрели завод в Ховре, за рекой, напротив нашего дома. Мне не придется часто отлучаться из города, поэтому я смогу показать Первин Калькутту. Вам доводилось там бывать, сэр? – с искренним любопытством спросил Сайрус.

Джамшеджи с деланым равнодушием пожал плечами. Он разыгрывал неприступного человека.

– Самый большой и самый лучший город в Индии, – вставил Бахрам. – Чтобы увидеть Калькутту, люди приезжают со всех концов света.

– И чтобы учиться, – добавила Первин, в основном ради родителей. – Это ведь правда, мистер Содавалла, что в Калькутте есть несколько женских университетов?

– Правда. А еще у нас много женских кружков, которые занимаются самыми разными добрыми делами, – сказала миссис Содавалла, бросив многозначительный взгляд на Камелию. – Молиться мы ходим в агьяри[48] совсем рядом с домом. Какое религиозное воспитание получила ваша дочь, миссис Мистри?

Прежде чем ответить, Камелия пригубила чашку с чаем.

– Навджот[49] Первин провели в агьяри Сет-Банаджи-Лимджи. Предки моего мужа ходили туда молиться с восемнадцатого века.

– А насколько часто она посещает храм после навджота? – осведомилась миссис Содавалла.

Первин переглянулась с Сайрусом – тот искательно смотрел ей в лицо. Она не подготовилась к таким вопросам.

Мать ее ответила:

– Мы ходим в агьяри по праздникам, на семейные и дружеские церемонии. А в повседневной жизни отдаем дань нашей религии своими делами.

– Мой дед состоит в совете попечителей агьяри, – добавила Первин, жалея, что дед отказался пойти с ними. Ему явно было бы уютнее со старомодными Содавалла, чем ее родителям.

– Я же вам сказал: она идеальна во всем! – объявил Сайрус и улыбнулся Первин.

Миссис Содавалла кивнула.

– Это хорошо. Мой покойный отец был священником.

Мистер Содавалла осушил бокал с виски и жестом приказал официанту налить еще.

– Мы оказываем нашему агьяри серьезную поддержку, потому что в Бенгалии парсов мало. На данный момент вряд ли нас наберется пять тысяч. Этого недостаточно, чтобы строить собственные кварталы, школы и все такое, – не так, как у вас.

– Возможно, рано или поздно все это появится. Сейчас женский комитет агьяри собирает средства на начальную школу, но, чтобы она открылась, нужно, чтобы в районе было больше детей-парсов. – Бехнуш оценивающе посмотрела на Камелию. – Вача говорят, что вы имеете большой опыт благотворительной деятельности, миссис Мистри. Вы открыли шесть школ и две больницы, верно?

– Не сама, – уточнила Камелия, однако по выражению лица Первин поняла: матери льстит, что работу ее оценили по достоинству. – Население Бомбея растет, бедные люди приезжают со всей округи, мы должны как-то на это реагировать.

– Безусловно, обязанность общины – открывать в таких случаях свои кошельки. И при этом на шее у нас сидят англичане, а по-настоящему большие деньги – у них! – заявил мистер Содавалла.

– Это верно. Но им, к сожалению, неведомы заветы парсов: добрые мысли, добрые слова, добрые дела, – произнесла Первин.

– Ваша дочь говорит прямо по книге! – Мать Сайруса радостно рассмеялась и, потянувшись через стол, погладила Первин по руке. Ее ладонь оказалась теплой и напомнила прикосновение Сайруса, которому Первин изо всех сил старалась не улыбаться.

– Да, миссис Содавалла, она любит учиться, – подтвердила Камелия. – Собственно говоря, нас очень заботит, что ей нужно бы получить дальнейшее, более обширное образование – Первин пока еще не сформировалась.

– У женщины вся жизнь на то, чтобы читать. Целую неделю каждый месяц! – заметила миссис Содавалла.

Первин не совсем поняла, что она имеет в виду, однако улыбнулась и кивнула.

– Как по мне, это очень здорово.

– Если нам позволят взять Первин в жены, клянусь своей жизнью, что она будет счастлива, – вмешался Сайрус. – Я понимаю, что мы поступили неуважительно, когда сами предложили себя в супруги. Но когда два человека идеально подходят друг другу, встречаются по случаю и понимают это – потом им уже не утаить правды.

Первин тихим голосом произнесла еще одну религиозную фразу:

– Истина есть лучшее из всего лучшего.

– Так некогда сказал наш пророк! – восторженно откликнулся мистер Содавалла. – Послушайте, я с полной откровенностью говорю, что мы с миссис Содавалла еще не видели никого под стать вашей дочери.

После этого заявления Первин показалось, что она растекается в теплую лужицу счастья. Родители Сайруса готовы назвать ее его невестой. А что ее родители?

Она посмотрела на них. Лицо Камелии смягчилось, а вот Джамшеджи выглядел так же, как в тех случаях, когда приходил домой, проиграв дело. Первин под скатертью нащупала ладонь отца. Крепко ее пожала. Этим пожатием она говорила то, чего не могла сказать вслух. Да. Я этого хочу.

Джамшеджи оставил свою ладонь в ладони дочери.

– Прежде чем отправиться сюда сегодня, я решил для себя, что встреча эта не является хастегари[50].

– Ну разумеется! – подтвердил мистер Содавалла, на миг продемонстрировав свой крутой нрав. – Мы же на тот момент еще не видели девушку. Мы должны были составить мнение.

– Наши дети выбрали друг друга без нашего участия, – хмуро произнес Джамшеджи. – Они проигнорировали тот факт, что брак – это важнейший контракт в жизни человека. Заключать такой союз, не располагая подробными сведениями, недопустимо. Мы с женой считаем необходимым как можно ближе познакомиться с женихом и его семьей.

Первин выдернула руку из руки отца. Да, за столом идет любезная беседа, но она отчетливо видит, что отец не намерен давать свое согласие. Он уже не раз поступал так при ней в суде: высказывал аргументы, заставлял с ними соглашаться – и в результате все принимали разумность его позиции.

– Я понимаю, каковы ваши ожидания, – сказал Бахрам Содавалла: он откинулся на спинку стула с явственным облегчением. – Мы начали с того, что стали искать невесту в своем городе. Но, как я уже сказал, в калькуттской общине парсов меньше пяти тысяч человек. Там не оказалось никого, кто подошел бы Сайрусу. Именно поэтому я очень рад, что двоюродная сестра познакомила его с девушкой из хорошей семьи.

Похоже, ее будущий свекор решил действовать одновременно и лаской, и таской. Первин это одобрила – а кроме того, не могла молчать при виде его унижения и отцовской жесткости. Подавшись вперед, она произнесла:

– Мистер и миссис Содавалла, я очень рада, что вы решили устроить эту встречу. Мне хочется одного: чтобы мои родители поняли, что я никогда не найду жениха лучше вашего сына.

– Ш‑ш, Первин! – одернула ее Камелия, вспыхнув. – Ничего еще не решено.

Глядя на Джамшеджи в упор, мистер Содавалла сухо выговорил:

– Возможно, вы думаете, что от женитьбы сына мы ждем финансовой выгоды. Нет, мы не нуждаемся ни в каких дарах или обещаниях.

Джамшеджи кивнул, пригубил виски. Что это означает? Он готов слушать? Содавалла очень щедры на предложения – только бы ее семья согласилась.

– Видимо, они полюбили друг друга с первого взгляда, – целомудренно улыбнувшись, предположила Бехнуш Содавалла. – Любовь до брака – вещь не слишком уместная. Но кто мы такие, чтобы мешать двум детям-парсам из хороших семей создать крепкий союз?

– Я хотел бы выслушать мнение жены, – сказал Джамшеджи и, повернув голову, посмотрел Камелии в лицо.

Он всегда спрашивал ее точку зрения по поводу важных семейных и хозяйственных дел. Первин затаила дыхание.

– Первин несколько порывиста, но при этом умна. – Камелия посмотрела в свою тарелку, блестящую, нетронутую. – Я ценю, что она спросила наше мнение и что ваш сын поговорил с вами. На дворе новый век, некоторые молодые индийцы и вовсе вступают в брак за пределами своей религиозной общины. Эти двое хотя бы хранят верность вере предков.

Первин выдохнула, бросив на мать благодарный взгляд.

После долгой паузы Джамшеджи сказал:

– Да, хорошо, что дети попросили нашего благословения. А значит, если Камелия не станет возражать, я дам свое согласие на длительную помолвку, по ходу которой стороны успеют лучше узнать друг друга.

– Отец! Спасибо тебе! – Первин повернулась, чтобы обнять его, и в стремительном движении перевернула свою чашку, стоявшую между ними. Камелия поставила чашку обратно на блюдечко и позволила дочери себя расцеловать.

– Я считаю, что девяти месяцев или года встреч под присмотром будет достаточно, – сказал Джамшеджи, слегка улыбнувшись. – А Первин за это время разберется с учебой в университете.

Первин радостно кивнула. Такой же график она предложила Сайрусу, когда он сделал ей предложение в Бандре. Он казался разумным. У них не только будет время познакомиться поближе, они еще и успеют спланировать потрясающий медовый месяц.

Сайрус склонил голову – а когда поднял, в глазах его стояли слезы.

– Сэр, я в восторге от того, что вы дали свое согласие. Хотя мы провели вместе не так много времени, я всей душой люблю вашу дочь. Но с вашим предложением касательно помолвки есть одна проблема.

– Вот как? – Джамшеджи со стуком поставил бокал на стол.

Первин уставилась на Сайруса, не понимая, в чем дело.

Сокрушенно глянув на Первин, Сайрус сказал:

– Между Бомбеем и Калькуттой полторы тысячи километров. Я не смогу часто ездить туда-сюда. Простите ли вы меня?

– Разумеется, – тут же ответила Первин. – Помолвка длится несколько месяцев, а брак – всю жизнь! Мы сделаем все, что необходимо, только бы свадьба состоялась.

– Первин, ты запрягаешь телегу впереди лошади, – упрекнул ее Джамшеджи. – Если брак на всю жизнь, что мешает отложить его начало на момент, который устраивает обе стороны?

– Прошу меня простить, сэр, но мой сын прав, – вмешался мистер Содавалла без тени извинения в голосе. – Мы увеличиваем производство перед зимними праздниками, для нас это самый горячий сезон продажи бутилированного алкоголя. С октября по март у нас нет времени справлять свадьбу, а потом погода делается очень тяжелой, да и нам приходится задействовать все мощности для розлива содовой.

– Вы хотите сказать, что для вас моя дочь – очередная бутылка на конвейере? – вскинулся Джамшеджи.

Бахрам Содавалла захихикал:

– Ха-ха, ну вы и пошутили!

Миссис Содавалла повернулась к мужу:

– Поскольку у нас такая радость – мы нашли невесту, мы же можем остаться в Бомбее еще на несколько дней? У детей будет возможность встречаться под присмотром.

Камелия произнесла негромко:

– Я согласна.

– А у меня есть еще одна мысль. – Бехнуш переводила взгляд с мужа на Мистри. – Если мы будем справлять свадьбу под конец года, справим ее в Калькутте. Чтобы нам не удаляться особо от разливочной фабрики.

– Ну, не знаю, – тут же возразила Камелия.

Мысли Первин неслись вскачь. Ей страшно хотелось поскорее выйти за Сайруса, но не устраивать свадьбу в Бомбее – это ужасно. С детства она помнила десятки свадеб у родственников: трудно сказать, смогут ли все эти люди приехать в Калькутту. И очень будет странно, если свадьба пройдет не в бальной зале отеля «Тадж-Махал-палас» – дедушка очень на это надеялся, памятуя свои особые отношения с основателем отеля.

– Оплачивать свадьбу будем мы. И она должна состояться здесь, в «Тадж-Махале», – непреклонно объявил Джамшеджи.

– Но папа! – Первин не смогла себя заставить договорить: «Если ты будешь упираться, я могу потерять Сайруса».

– Отель великолепный, но в Калькутте есть места не хуже, – высказала свое мнение миссис Содавалла.

Первин подумала: а знает ли миссис Содавалла, что они сидят в самом дорогом отеле Бомбея? Впрочем, для нее дело было не в любимом отеле, а в Сайрусе. Первин пробормотала:

– Я не против выйти замуж в Калькутте. Для меня важна не свадьба, а муж и семья.

– Если будут проблемы с бронью, позвольте нам помочь, – сказала миссис Содавалла, поглаживая Первин по руке. – В Калькутте парсов невеликое количество, а значит, агьяри нам предоставят в любой момент.

В ответ на теплую улыбку миссис Содавалла Первин засветилась изнутри – поняв, что ее ждут в этой семье.

– Закажем ленч, мистер Мистри? – с нетерпением спросил мистер Содавалла.

– Ну хорошо. – По тону Джамшеджи Первин поняла, что он смирился с неизбежным. – И давайте не будем с ним торопиться. Нужно время, чтобы все это переварить.

Сделав заказ, Первин извинилась и выскользнула в женский гардероб.

Сайрус нагнал ее в мраморном коридоре. Глядя в глаза, произнес:

– Как же я тебя люблю и как тобой восхищаюсь. Ты великолепно себя вела, я и помыслить не мог, что ты заставишь их пойти на компромисс.

– Я очень боялась тебя потерять, – призналась Первин, – вот ко мне и пришли нужные слова.

Разумеется, они не могли поцеловаться или взяться за руки – этим они опозорили бы родителей. Но никто не помешал им несколько минут смотреть друг другу в глаза, давая взглядами обещания, которые не выскажешь словом.

13. Рис и розы

Калькутта, сентябрь 1916 года

Разделяла их лишь полоска ткани.

Первин скованно сидела на бархатном стульчике по одну сторону чистейшего льняного полотна, которое держали Растом и брат Сайруса Нивед. Следуя традиции, глаза она опустила в пол. На коленях у нее лежал букет роз – подарок Бехнуш Содавалла, символ плодородия и любви. Розовый аромат поднимался вверх, сливаясь с наполнявшим воздух густым запахом ладана. У Первин слегка кружилась голова: она знала, что через несколько минут станет замужней женщиной.

Сайрус сидел по другую сторону полотна, ей слышно было его дыхание. Вспоминалось, насколько близко друг от друга они были в Лэндс-Энде. И вот они здесь, в окружении родных – и мечта, еще месяц назад выглядевшая несбыточной, претворяется в жизнь.

Сайрус показался ей воплощением грации и силы, когда вошел в свадебную залу в своем дагли[51] – белом костюме с высоким воротником, какие надевают на религиозные церемонии. Жесткая пагри[52] на голове прибавляла ему роста; лицо было выбрито с особой тщательностью.

Первин выглядела не менее нарядно. После утреннего ритуального омовения Камелия час с лишним надевала на дочь свадебное сари. Девять метров кружева из Шантильи, которое выглядело особенно изумительно, потому что цветы в узоре были расшиты мелким жемчугом. Запястья не гнулись, схваченные браслетами – массивными золотыми, принадлежавшими их семье, и из слоновой кости с рубинами от Содавалла: они прекрасно сочетались с бриллиантом и рубином в кольце, подаренном ей на помолвку. Шею охватывало тяжелое ожерелье из рубинов в золоте – раньше оно принадлежало ее матери – и полагающаяся невесте гирлянда из белых и красных роз.

Первин все рассматривала букет на коленях, удерживаясь от искушения прижать цветы к лицу и всей грудью вдохнуть их запах. Ладони она раскрыла и положила на колени, как велел священник. Так он сможет насыпать ей в левую ладонь рисовые зернышки – а потом она разбросает этот рис по ходу ритуала.

Несколько священников выпевали молитвы, а потом один из них запустил руку под полотно и вложил ее ладонь в ладонь Сайруса. Пожатие скрепило их узы. Первин подумала, какой ужас это прикосновение должно вызывать у молодых людей, друг с другом не знакомых. Рука Сайруса была надежной, привычной; Первин ее пожала.

Молитвы все звучали, а старший священник семь раз обернул мягкой бечевкой их сомкнутые ладони, как символ семиединства Бога и шести его архангелов. Два его помощника удерживали полотно на месте, пока старший обвязывал той же бечевкой их стулья. То был символ их союза: два человека повязаны узами брака. Первин много раз видела, как совершается брачный обряд, но было особое диво в том, чтобы стать частью традиции, которой много тысяч лет.

И вот седьмой круг завершился. Внезапно торжественную тишину разорвало множество женских голосов – они призывали Сайруса или Первин бросить рис первым.

Несколько зернышек риса упали ей на голову еще до того, как она успела поднять левую руку. Взрыв смеха и аплодисментов – и полотно отпустили. Первин увидела лукавую улыбку Сайруса. Он первым бросил свой рис – значит, он будет главой семьи, так гласит поговорка. Первин знала, что свекор со свекровью останутся довольны, а для них двоих это не имеет никакого значения – их теперь связывают совершенно особые, их собственные узы.

Когда шум улегся, стулья переставили – теперь жених с невестой сидели рядом, а не напротив; за спинами у них стояли родные.

– И да дарует вам Ахурамазда сыновей и внуков, достаточно средств, чтобы себя обеспечить, задушевные отношения, физическую силу, долгую жизнь и сто пятьдесят лет бытия, – пропел священник.

Первин подумала, что ей хватит и половины этого срока, только бы Сайрус был рядом.

Она так и не согнала с лица улыбки, пока шла мимо шеренги гостей, хотя свадебный фотограф и умолял ее сохранять подобающую серьезность. Но Первин не в силах была не радоваться тому, что невозможное все-таки свершилось. Она стала другой женщиной: она больше не Первин Джамшеджи Мистри, теперь она Первин Сайрус Содавалла, чему доказательством – золотое кольцо у нее на пальце.

Помимо ближайших родственников и еще десятерых представителей их семьи, только сорок гостей приехали из далекого Бомбея, чтобы поприсутствовать на ее свадьбе. Особенно тягостным было отсутствие дедушки Мистри. У него обнаружили нарушения сердечного ритма, и врач запретил совершать столь дальнее путешествие. А кроме того, Первин помнила, как дедушка вел себя по ходу формального хастегари через несколько дней после разговора в «Тадже». Он почти все время молчал, а после церемонии сказал Первин, что она поступила неправильно, самостоятельно выбрав себе жениха, ведь родителям виднее.

Замечание его ничего не меняло, поскольку родители дали свое согласие. Пытаясь хоть как-то сблизить дедушку с Сайрусом, Первин сказала своему пожилому родственнику, что жених ее – прирожденный бизнесмен, который, как и сам дедушка, не боится высказывать собственное мнение. Но патриарх лишь посмотрел вдаль, как будто хотел, чтобы внучка поскорее уехала.

Первин выбросила это неприятное воспоминание из головы, потому что метрдотель знаком пригласил их с Сайрусом к головному столу, уже накрытому для свадебного пира.

Содавалла пригласили 220 гостей, и, похоже, все они ели с большим удовольствием. В меню были включены обязательные для парсийской свадьбы блюда, в установленной последовательности: рыба на пару, жареная курица, яичное карри, карри из ягненка, хрустящий саго, маринованная морковь с изюмом и баранье пулао со сложными специями. На десерт – кулфи[53] и сливочный крем лаган-ну, но Первин так наелась, что смогла проглотить лишь по несколько ложек каждого из нежных сладких лакомств.

– Хорошо, что свадьба небольшая, правда? – прошептал Сайрус Первин на ухо, когда она сдалась, поняв, что все не доест. – Я так рад, что она дома, а не в Бомбее.

– Не такая уж небольшая. Я и половины гостей не запомню.

– А я думал, у тебя отменная память! – поддразнил ее Сайрус. – Ты с самой помолвки цитируешь нашего пророка.

Первин бросила на него лукавый взгляд.

– Как еще завоевать сердца твоих родителей?

Сайрус пробормотал:

– Свадьба прошла без сучка без задоринки, вот только бечевка порвалась. Представляешь, мама чуть не выругалась вслух!

– Ты о чем? – Первин вытянула шею и посмотрела на старших Содавалла, которые с аппетитом поглощали всевозможные лакомства, сидя за одним с ними столом.

– Священник очень долго обвязывал наши стулья, – пояснил Сайрус. – Думаю, потому что бечевка порвалась. Пришлось им сгрудиться и связать ее, пока гости не заметили.

Первин облегченно повела плечами: ерунда, ничего серьезного.

– На свадьбах случаются всякие курьезы. Из них потом получаются отличные истории.

Сайрус заговорил еще тише:

– Но эта бечевка связывает нас с тобой в этой жизни и в вечности. А мама моя суеверна.

– Она развлекается не меньше, чем мы, – заметила Первин, бросив еще один взгляд на Бехнуш, которая оживленно болтала с какой-то родственницей.

– Мама страшно рада, – прошептал Сайрус ей в ухо. – Она столько лет тосковала по моей сестре – а теперь у нее появилась новая дочь!

Не так-то просто занять место другого человека. Первин знала, что ей непросто будет называть Бехнуш «мамой». А ее маме будет непросто отказаться от привычки следить за жизнью своей дочери.

За несколько дней до свадьбы всех Мистри пригласили в просторное старое бунгало Содавалла. Показали комнаты на первом этаже и крыло, где будут жить Сайрус и Первин, – Камелию несколько смутили крошащаяся штукатурка, плесень, запах сырости. Джамшеджи тут же перешел к делу и предложил оплатить ремонт комнат новобрачных.

– Бенгальские маляры не из лучших. Их мечта – творить шедевры на мольберте, но не в домах, – с усмешкой объяснила Бехнуш. – Да и поди приведи ванные комнаты в порядок, когда снаружи все канализационные трубы забиты!

– Тик и золото, братцы, времени не боятся, – повторила Первин одно из любимых дедушкиных присловий – чтобы показать, что мелкие бытовые невзгоды ее не пугают. Бехнуш одарила ее улыбкой обожания, подтвердив, что Первин поступила правильно.

Первин заставила себя вернуться в настоящее. Она сидит за главным столом на своей собственной свадьбе, рядом с самым красивым и чутким мужчиной на свете. Пока с ней рядом Сайрус, все остальное не имеет значения.



Вскоре после часу ночи две машины проехали короткое расстояние от отеля «Грейт Истерн» до Саклат-плейс. Первин ехала со всеми Содавалла в семейном «Бьюике»: черный навощенный корпус сиял, на нем колыхались жасминовые гирлянды. Родители Первин и Растом ехали следом на машине поменьше, за рулем сидел один из шоферов отеля.

Высокие окна бунгало Содавалла были освещены, из дома тут же высыпали слуги – выразить свое почтение и предложить чаю с имбирем и лемонграссом и поднос с кумкумой, чтобы Бехнуш могла совершить последний положенный ритуал введения Первин в дом.

Первин затаила дыхание, когда свекровь погрузила палец в кумкуму и дотронулась до ее лба. Бехнуш произнесла длинную молитву по-авестийски, добавив в конце:

– Да укажет Ахурамазда тебе верный путь, ты же исполняй свои обязанности, как подобает хорошей дочери.

Бехнуш уже умастила Первин кумкумой перед самой свадьбой, но на сей раз прикосновения свекрови были иными. Они будто бы опаляли. Священники связали Первин и Сайруса религиозными узами, теперь же на них накладывались формальные узы. Для свекрови и всех членов общины Первин стала бхабхи[54] – женой одного из братьев.

Первин увидела, что родители ее стоят прямо за спиной у Бехнуш. Джамшеджи обвил рукой талию жены, как будто без него она бы не удержалась на ногах, однако не ее, а его глаза блестели от слез. «Не плачь, – подумала Первин, просительно глядя на отца. – Заплачешь ты – заплачу и я».

– Готово! – провозгласила Бехнуш, отрывая палец и вытирая его о полотенце, которое ей подала девочка-служанка. – Полагаю, Первин страшно устала. Бедняжка, столько сытной еды, столько людей. Теперь ты дома, отдохни.

Сайрус бросил на Первин быстрый взгляд и сказал:

– Да, у нее прямо глаза закрываются. Пусть Гита отведет ее наверх и поможет распаковать вещи.

Первин хотела бы остаться внизу с Сайрусом, который с готовностью принял предложение отца выпить перед сном бокал виски. Но Содавалла не сочли это уместным, так кто она такая, чтобы перечить им сразу же по приезде? А кроме того, ее родители собирались уходить – было уже совсем поздно, а до поезда домой им оставалось всего семь часов.