Джером Клапка Джером

ДУША НИКОЛАСА СНАЙДЕРСА, ИЛИ СКРЯГА ИЗ ЗАНДАМА

Рассказ


Jerome Klapka Jerome. «The Soul of Nicholas Snyders, Or the Miser Of Zandam».
Из сборника «Жилец с четвертого этажа и другие рассказы».
(«The Passing of the Third Floor Back», 1907)




Много лет тому назад в Зандаме, на берегу Зюдерзее, жил злой человек по имени Николас Снайдерс. Он был скуп, бездушен и жесток и любил только одну вещь в мире, и этой вещью было золото. Но даже золото он любил не ради него самого. Он любил власть, которую ему давало золото, — власть, позволявшую ему господствовать и угнетать, позволявшую причинять страдания по своему капризу. Говорили, что у негр не было души, но это неверно. Все люди владеют душой, или, вернее, всеми людьми владеет душа, но у Николаса Снайдерса душа была злой.

Он жил в старой ветряной мельнице, которая и сейчас еще стоит на набережной, и вместе с ним жила только маленькая Кристина. Она прислуживала ему и вела его хозяйство.

Кристина была сиротой. Ее родители умерли несостоятельными должниками. Николас, в расчете, что Кристина будет служить ему без жалованья, заплатил их долги и этим заслужил вечную благодарность Кристины, а между тем это стоило ему только несколько сот флоринов.

Кроме Кристины, у него не было ни родных, ни близких, и единственным желанным гостем, когда-либо переступавшим порог этого дома, была вдова Тоуласт. Госпожа Тоуласт была богата и почти так же скупа, как сам Николас.

— Почему бы нам не пожениться? — прокаркал как-то Николас, разговаривая с вдовой Тоуласт. — Вместе мы стали бы господами всего Зандама.

Госпожа Тоуласт польщенно захихикала, но Николас не имел привычки торопиться в такого рода делах.

Однажды под вечер Николас Снайдерс сидел один за своим письменным столом в центре большой полукруглой комнаты, которая занимала половину нижнего этажа мельницы и служила ему конторой. Кто-то постучал в наружную дверь.

— Войдите! — крикнул Николас Снайдерс.

Он произнес это слово с несвойственным ему добродушием. Он был совершенно уверен, что стучал Ян, колодой матрос Ян ван дер Воорт, который теперь стал владельцем собственного судна и собирался прийти в нему, чтобы просить руки маленькой Кристины.

Николас Снайдерс заранее предвкушал наслаждение, которое получит, разбивая в прах надежды Яна, слыша его мольбы и отчаяние, видя, как бледнеет красивое лицо молодого моряка по мере того как Николас по пунктам разъясняет, что повлечет за собой всякое неповиновение его воле. Во-первых, если Ян не откажется от Кристины, старушку, мать Яна, вышвырнут из ее домика на улицу, а отца заключат в долговую тюрьму, во-вторых, сам Ян будет безжалостно разорен: его судно, покупку которого он еще не успел оформить, перекупит другое лицо.

Такая беседа была бы очень по душе Николасу Снайдерсу. Уже целые сутки, с тех пор как Ян вернулся, Николас с нетерпением ждал его прихода. Вот почему он крикнул свое «войдите» очень приветливо.

Но это был вовсе не Ян. Это был некто, кого глаза Николаса Снайдерса видели впервые. И никогда больше, после этого единственного посещения, глаза Николаса Снайдерса его не видели.

Наступали сумерки, а Николас Снайдерс был не из тех, кто зажигает свечи, когда еще можно без них обойтись, поэтому он не мог бы точно описать наружность незнакомца. У Николаса осталось смутное впечатление, что это был старик, сохранивший юношескую живость в движениях. Глаза его единственное, что Николас хорошо разглядел, — поражали своей яркостью и проницательностью.

— Кто вы такой? — спросил Николас, не давая себе труда скрыть разочарование.

— Я — странствующий торговец, — ответил незнакомый человек. Его голос был звонок и даже музыкален, с легким оттенком лукавства.

— Мне ничего не надо, — сухо ответил Николас Снайдерс. — Закройте дверь с той стороны и не споткнитесь о порог.

Но вместо этого незнакомец взял стул, пододвинул его поближе, сел спиной к окну, пристально посмотрел в лицо Николаса Снайдерса и рассмеялся.

— Так ли вы уверены, Николас Снайдерс? Так ли вы уверены, что у вас нет никаких желаний?

— Никаких, — проворчал Николас Снайдерс, — кроме желания увидеть вашу спину.

Незнакомец слегка наклонился и своей длинной рукой шутливо коснулся колена Николаса Снайдерса.

— А не нужна ли вам душа, Николас Снайдерс? — спросил он. — Подумайте, — добавил он, прежде чем к Николасу Снайдерсу вернулся дар речи. — Вот уже сорок лет вы упиваетесь своей жадностью и жестокостью. Неужели это не опротивело вам, Николас Снайдерс? Неужели вам не хочется чего-то другого? Подумайте, Николас Снайдерс, ведь есть и другие радости: радость быть любимым, радость слышать, что все тебя благословляют, а не проклинают. Разве вам не будет приятно испытать это хотя бы для разнообразия? А если новые радости вам не понравятся, вы всегда можете отказаться от них и снова стать самим собой.

Вспоминая все это впоследствии, Николас Снайдерс не мог понять, почему он, не двигаясь с места, терпеливо слушал болтовню незнакомца, хотя она сразу показалась ему шутовством странствующего пустобреха. Но что-то в незнакомце внушало доверие.

— Все необходимое у меня с собой, — продолжал странный коробейник, — а что касается цены... — Тут незнакомец сделал жест, показывающий пренебрежение к подобным низменным мелочам. — Моим вознаграждением будет результат опыта, за которым я буду наблюдать. Я немножко философ, и такие вещи меня интересуют. Вот, взгляните.

Незнакомец нагнулся к тюку, стоявшему у него в ногах, и, вытащив серебряный флакон искусной работы, поставил его на стол.

— На вкус это довольно приятная штука, — стал объяснять незнакомец, чуть-чуть горьковатая; но ее пьют не бокалами, достаточно рюмки, какими пьют, скажем, старое токайское. Главное, чтобы мысли обоих людей, меняющихся душами, были сосредоточены на одном желании: «Пусть моя душа перейдет к нему, пусть его душа перейдет ко мне». Сама операция крайне проста, ее секрет — в этом снадобье.

Незнакомец погладил изящный флакон так ласково, как гладят любимого щенка.

— Вы, может быть, скажете: «А найдется ли человек, желающий поменяться душой с Николасом Снайдерсом?» — Незнакомец, казалось, пришел, имея наготове ответ на все вопросы. — Мой друг, вы богаты, вам бояться нечего. Душа — это как раз то, что люди ценят меньше всего. Выберите себе подходящую душу и заключайте сделку. Оставляю вам флакон и в виде совета скажу: юноша на такое дело скорее согласится, чем старик. Юноше общество твердит, что все в мире можно купить за золото. Выберите себе красивую, честную, свежую молодую душу, Николас Снайдерс, но выбирайте поскорее. Ваши волосы уже порядком побелели, мой друг. Вкусите настоящую радость жизни, прежде чем вам придется умереть.

Странный коробейник засмеялся, встал и завязал свой тюк. Николас Снайдерс не шевельнулся и не произнес ни слова, пока мягкий стук тяжелой двери не вернул ему утраченного равновесия. Схватив оставленный незнакомцем флакон, Снайдерс вскочил со стула, собираясь выбросить его на улицу вслед за ушедшим, но отблеск пылающих в камине углей на полированной поверхности флакона остановил его.

— В конце концов сама бутылочка чего-то стоит, — усмехнулся Николас.

Он отодвинул флакон и, засветив две восковые свечки, углубился в свою счетную книгу в зеленом переплете. Однако время от времени взор Николаса Снайдерса возвращался к тому месту, где стоял серебряный флакон, наполовину утонувший среди пыльных бумаг. А немного позднее раздался стук в дверь, и на этот раз действительно пришел молодой Ян.

Ян протянул свою здоровенную лапу через заваленный бумагами письменный стол:

— Мы расстались в гневе, Николас Снайдерс. Это моя вина. Вы были правы. Прошу вас, простите меня. Я был бедняк, с моей стороны было очень эгоистично желать, чтобы молодая девушка делила со мной нужду и горе. Но теперь я уже больше не бедняк.

— Садись, — ответил Николас приветливым тоном. — Я слышал обо всем этом. Итак, ты теперь и шкипер, и хозяин судна. Своего собственного судна?

— Судно станет моим после следующего рейса, — с веселой улыбкой ответил Ян. — Мне это обещал бургомистр Алларт.

— Обещать — это одно, а сдержать слово — совсем другое, многозначительно сказал Николас. — Бургомистр Алларт — человек небогатый. Его может соблазнить большая сумма денег, предложенная другим, который таким образом станет собственником судна.

Ян от души рассмеялся.

— Ну, это мог бы сделать разве какой-нибудь враг, а у меня, слава богу, врагов нет.

— Счастливый ты парень! — воскликнул Николас. — Не каждый может похвастаться, что не имеет врагов. А твои родители, Ян, будут жить с вами?

— Нам бы хотелось, — ответил Ян. — И Кристине, и мне. Но мать очень слаба, и старая мельница стала частью ее жизни.

— Согласен, — сказал Николас, — старая виноградная лоза, оторванная от старой стены, вянет. А твой отец, Ян? Ходят разные слухи. Мельница себя окупает?

Ян отрицательно покачал головой:

— Она уже никогда не будет давать дохода, и долги душат отца. Но все это, впрочем, как я доказал ему, дело прошлое. Его кредиторы согласились считать должником меня и подождать с уплатой.

— Все ли? — усомнился Николас.

— Все, кого мне удалось разыскать, — ответил Ян.

Николас Снайдерс отодвинул свой стул и посмотрел на Яна с улыбкой, затерявшейся на его морщинистом лице:

— Значит, ты и Кристина уже обо всем столковались?

— С вашего согласия — да, мингэр, — ответил Ян.

— А будете ли вы ждать моего согласия? — спросил Николас.

— Мы хотим, чтобы вы его дали, мингэр.

Ян улыбнулся, но тон, которым он это сказал, был все же приятен для ушей Николаса Снайдерса, потому что Николас больше всего любил бить собаку, которая рычит и скалит зубы.

— Лучше не ждите, — сказал Николас Снайдерс. — Вам пришлось бы дожидаться чересчур долго.

Ян вскочил, и краска гнева залила его лицо:

— Значит, вы остаетесь верны себе, Николас Снайдерс! Тогда — как хотите!

— Может быть, ты думаешь жениться на ней вопреки моей воле?

— Да, вопреки вашей воле и вопреки воле ваших адских друзей и самого дьявола, которого вы на побегушках! — выпалил Ян.

Потому что душа у Яна была великодушная, храбрая, нежная, но чрезвычайно вспыльчивая. Даже у самых лучших душ есть свои недостатки.

— Мне очень жаль, — сказал старик Николас.

Дмитрий Сергеевич Мережковский

— Рад слышать это, — ответил Ян.

ЖАННА Д\'АРК

— Мне жаль твою мать, — пояснил Николас. — Боюсь, что бедная женщина останется без приюта на старости лет. Отсрочка по закладной будет аннулирована в самый день твоей свадьбы, Ян. Мне жаль и твоего отца, Ян. Ты не встретился с одним из его кредиторов. Да, жаль твоего отца. Он всегда страшился тюрьмы. Мне жаль и тебя самого, мой юный приятель. Тебе опять придется начинать жизнь сначала. Бургомистр Алларт у меня в кулаке. Мне стоит только слово сказать, и твое судно будет моим. Желаю тебе наслаждаться счастьем с молодой женой. Она, должно быть, очень тебе дорога, потому что тебе придется дорого за нее заплатить.

Отвратительная усмешка на губах Николаса Снайдерса привела Яна в бешенство. Он поискал глазами, чем бы запустить в этот гнусный рот, чтобы прекратить зубоскальство, и случайно рука его наткнулась на серебряный флакон коробейника. В ту же минуту рука Николаса Снайдерса тоже ухватилась за флакон. Усмешка исчезла с его лица.

— Садись, — приказал Николас Снайдерс. — Нам надо еще поговорить. — И в голосе его прозвучало нечто такое, что заставило молодого человека повиноваться.

I. СВ. ЖАННА И ТРЕТЬЕ ЦАРСТВО ДУХА

I

— Ты удивляешься, Ян, почему я всегда стремлюсь вызвать гнев и ненависть. Временами я сам этому удивляюсь. Почему никогда не появляется у меня желание делать добро, как это бывает у других людей? Слушай, Ян. Я сейчас в странном настроении. Я знаю, подобных вещей не бывает на свете, но сейчас у меня такая прихоть, мне хочется думать, что это возможно. Продай мне свою душу, Ян, продай мне свою душу, чтобы я тоже мог испытать любовь и радость, о которых слышу кругом. Ненадолго, Ян, ненадолго, и я дам тебе все, к чему ты стремишься. — Старик схватил перо и стал что-то писать. — Смотри, Ян, вот судно уже принадлежит тебе, и никто этому не может помешать. Мельница освобождена от долгов, и отец твой может снова ходить с гордо поднятой головой. А все, чего я прошу, Ян, это чтобы ты выпил со мной и в этот момент искренне пожелал, чтобы твоя душа ушла от тебя и стала душой старого Николаса Снайдерса — на короткое время, Ян, только на короткое время.

Sancta Iohanna, ora Deum pro nobis!

Трясущимися руками старик откупорил флакон разносчика и налил вино в две одинаковые рюмки. Ян едва не рассмеялся, но его удержало то, что страстность старика, казалось, граничила с безумием. Да, он, видимо, сошел с ума, но это не может обесценить бумагу, которую он только что подписал. Порядочный человек не шутит со своей душой, но что было делать Яну, когда из мрака выплыло и засияло перед ним личико его Кристины.

Святая Жанна, моли Бога за нас!

— Ты должен крепко пожелать этого, — прошептал Николас Снайдерс.

— Пусть моя душа уйдет от меня и войдет в Николаса Снайдерса! — ответил Ян, ставя пустую рюмку на стол. И целую минуту оба стояли и глядели друг другу в глаза.

Это говорят сейчас в христианской некогда, а теперь уже давно от Христа отступившей, хуже, чем языческой, — религиозно не существующей Франции, может быть, многие, но бессильные, потому что одинокие, никаким религиозно-общим, судьбы страны решающим действием не соединенные, верующие люди; или даже не говорят, а только шепчут, каждый про себя, чуть слышным тайным шепотом. Скажет ли это когда-нибудь снова христианская, ко Христу вернувшаяся Франция, внятно, громко, так, чтобы услышал весь мир? «Скажет», — отвечают одни, может быть, слишком легко, потому что слишком этого хотят; а другие так же легко отвечают: «Не скажет», может быть, тоже потому, что этого слишком не хотят. Но не лучше ли было бы для тех и других, прежде чем ответить на этот вопрос, глубже над ним задуматься, чтоб не услышать и тем и другим одного приговора: «ты взвешен на весах и найден очень легким»; глубже задуматься и, может быть, почувствовать всю грозную тяжесть вопроса не только для одной Франции, но и для всего христианского мира, потому что если Жанна действительно святая не одной из двух Церквей, Западной, а единой Церкви Вселенской, то она принадлежит всему христианскому миру; и еще потому, что если Жанна действительно спасла Францию, то спасла и Европу, так как в XX веке еще несомненнее, чем в XV, что Европы нет без Франции и что спастись или погибнуть этой части Европейского тела — значит и всему телу погибнуть или спастись.

И высокие свечи, стоявшие на заваленном бумагами письменном столе, вдруг вспыхнули ярким светом и погасли, как будто чье-то дыхание потушило их, сначала одну, а потом другую.

II

— Мне пора идти, — раздался из темноты голос Яна. — Зачем вы погасили свечи?

Две святые: первая — бывшей, христианской, вторая — настоящей, от Христа отступившей, и, может быть, будущей, снова ко Христу вернувшейся Франции — св. Жанна д\'Арк и св. Тереза Лизьёская. Та не похожа на эту, как XV век на XIX.

— Мы можем зажечь их от камина, — ответил Николас. Он не добавил, что собирался задать тот же вопрос Яну. Он поднес свечи к пылающим поленьям, сначала одну, а потом другую, и мрак, царивший в комнате, спрятался по углам.

— Разве ты не останешься, чтобы повидать Кристину? — спросил Николас.

Всю мою вечность на небе я буду делать добро на земле, — могла бы сказать и Жанна, как Тереза.[1] В этом для них обеих главном и все в их святости решающем, сказанном Терезой и молча сделанном Жанной так, как, может быть, никто из святых никогда не говорил и не делал, — в этом они больше чем друг на друга похожи — они как бы в двух телах, двух Франциях, бывшей и будущей, одна душа.

— Сегодня нет, — ответил Ян.

Истинную душу свою потерять — значит для народа так же, как для человека, погибнуть, а найти — значит спастись. Пять веков, отделяющих Жанну от Терезы, бывшую христианскую Францию от настоящей, религиозно не существующей, — все эти пять веков великой потери души, может быть, ничего другого не делала Франция, как только того, что потерянной души своей искала. Найдет ли, спасется, или не найдет, погибнет, — не будем отвечать и на этот слишком тяжелый вопрос слишком легко; прежде чем ответить, вспомним, как дважды на него уже ответила во времени и все еще, может быть, отвечает в вечности одна душа в двух телах: св. Жанна — св. Тереза. В этих только двух отвечает она так внятно для нас, близко к нам, как, может быть, больше ни в ком из святых: всю мою вечность на небе я буду делать добро на земле.

— А бумага, которую я подписал, — напомнил ему Николас, — она у тебя?

— Нет, я забыл про нее, — сказал Ян.

Путь всех святых — от земли к небу, от этого мира к тому; только у этих двух — обратный путь: от неба к земле, от того мира к этому. «Царство Мое не от мира сего» — это поняли св. Тереза и св. Жанна совсем не так, противоположно тому, как поняли почти все прочие святые, кроме ближайших учеников Господних. «Ныне царство Мое (еще) не от мира сего» — в мир еще не пришло, но уже идет и будет в мире; «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» — это обе они сказали и сделали уже во времени и все еще, может быть, говорят и делают в вечности.

Старик взял документ и передал его Яну. Тот сунул бумагу в карман и вышел. Николас закрыл за ним дверь на задвижку и вернулся к своему столу. Он еще долго сидел неподвижно, облокотившись на раскрытую счетную книгу.

Не потому ли от Церкви уходящий мир узнал и полюбил их обеих раньше, чем от мира ушедшая Церковь? «Мира Дитя Любимое», L\'Enfant Cherie du Monde, — этим именем Терезы можно бы назвать и Жанну. Обе любят «мир, лежащий во зле», и миром любимы обе, как, может быть, никто из святых.

Внезапно Николас отодвинул книгу и рассмеялся:

III

— Нет, что за глупости! Как будто такие вещи возможны! Околдовал меня этот парень, что ли? — Николас подошел к камину и погрел руки у огня. Все-таки я рад, что наш морячок женится на Кристине. Славный паренек этот моряк, очень славный.

Мира не покинули обе в крайнем зле его — войне. В первой войне, едва не погубившей Францию, а с ней и всего христианского мира — все потому же, потому что мира нет без Франции, — родилась Жанна; а Тереза — до начала второй войны, большей, ближе еще приведшей весь христианский мир к самому краю гибели; до начала войны внешней родилась Тереза, а внутренне война уже началась для нее — как бы с нею уже родилась.

Потом Николас, должно быть, заснул, сидя у камина. Когда он открыл глаза, то увидел, что уже занимается заря. Он озяб, закоченел, проголодался и был ужасно сердит. Почему это Кристина не разбудила его и не подала ужин? Неужели она решила, что он намерен провести всю ночь на деревянном стуле? Эта девчонка безнадежно глупа. Он сейчас же пойдет наверх и скажет ей все, что у него накипело на душе.

Жанна двумя мечами сражалась — духовным и вещественным; только одним духовным — Тереза, но так же бесстрашно и в таком же смертном бою, как Жанна.

Чтобы подняться наверх, надо было пройти через кухню. К его удивлению, там сидела Кристина, уснувшая у погасшей плиты.

«В детстве мечтала я сражаться на бранных полях. Помню, когда я училась французской истории, подвиги Жанны д\'Арк восхищали меня… Быть, как она, мечтала я и чувствовала в себе достаточно для этого силы. Мне казалось, что Бог избрал и меня для таких же великих дел, как Жанну».[2] — «Ты, Господи, сказал: „Не мир пришел Я принести, но меч“. Дай же мне Твой меч, вооружи на войну! „Надо сражаться, чтоб Господь даровал нам победу“, — сказала Дева Жанна, невеста Твоя. Так же, как она, буду и я сражаться до конца жизни моей за Тебя, Иисус!»[3]

— Честное слово, — пробормотал Николас, — в этом доме люди, кажется, не подозревают, для чего существуют кровати.

Вещий сон приснился ей, умирающей: будто бы не хватает солдат для какой-то великой войны. «Надо послать сестру Терезу», — говорит кто-то. «Лучше бы я хотела пойти на святую войну!» — отвечает она, но все не идет и на эту войну, грешную. «О, если бы мне в Крестовом походе сражаться!» — воскликнула, вспоминая тот сон, и, помолчав, заплакала: «Да неужели же я так и умру на постели?»[4]

Но нет, это не Кристина, сказал себе Николас. У Кристины взгляд испуганного кролика, и это всегда раздражало его. А у этой девушки даже во сне было дерзкое выражение лица, восхитительно дерзкое. Кроме того, девушка была красива, — замечательно красива. Право, такой красивой девушки Николас в жизни никогда не видел. Ах, отчего девушки были совсем не такие в дни его молодости! Горькое чувство внезапно охватило Николаса: он как будто только сейчас понял, что много лет тому назад был ограблен и даже не знал об этом.

Вещий сон исполнится с точностью: послана будет Тереза на войну, сначала самую грешную, а потом — на самую святую — в последний будущий Крестовый поход, вместе с Жанной: обе — Крестоносицы, именно в той стране, откуда начался первый Крестовый поход за три века до св. Жанны и за восемь веков до св. Терезы.

Девчурка, наверное, озябла. Николас достал свою меховую разлетайку и укутал спящую девушку.

Кто спас Францию в первой, едва ее не погубившей войне XV века, знают все — Жанна; а кто спас ее во второй войне XX века, знают, может быть, только «маленькой Сестры Терезы, Девы Окопов», маленькие братья, солдаты Великой войны. Первые молитвы шептались ей там, в огне и крови; святости первым венцом увенчано «мира Дитя любимое» там, в миру. «Надо бы нам поторопиться, чтобы голос народов нас не предупредил», — говорили сановники Римской церкви, когда зашла речь о признании Терезы святой.[5] Но как ни торопились — не успели: голосом мира предупрежден был голос Церкви.

Да, он должен сделать еще что-то. Мысль об этом пришла ему в голову, когда он покрывал своей шубой ее плечи, делая это очень осторожно, чтобы не потревожить спящую; да, что-то надо сделать, — если б только догадаться, что именно. Губы девушки были полуоткрыты. Она, казалось, говорила с ним, не то умоляя его сделать это, не то запрещая. Николас никак не мог определить, чего же она хочет. Много раз он отходил и много раз снова подкрадывался туда, где она спала все с тем же восхитительно дерзким выражением лица, требуя чего-то полураскрытыми губами. Но чего хотела она или чего хотел он сам — Николас никак не мог догадаться.

Первый певец Жанны, одна из первых жертв Великой войны, Шарль Пэги, писавший «Таинство любви Жанны д\'Арк» в те самые дни (1898 г.), когда умирающей Терезе, будущей «святой Деве Окопов», снился вещий сон о войне, — не успел, но мог бы узнать, как никто, в этих двух святых, Жанне и Терезе, одну святую душу Франции.[6]

Может быть, Кристина догадалась бы. Может быть, Кристина знает, кто эта девушка и как она попала сюда. Николас поднялся по лестнице, проклиная ее скрипучие ступеньки.

IV

Дверь комнатки Кристины была открыта, но там никого не было. На кровать, по-видимому, не ложились. Николас спустился по скрипучим ступенькам.

«Жанна, смерть твоя спасает Францию», — молится Тереза, живя и умирая в вещем сне. Францию не только спасла, но и спасает смерть Жанны.

Девушка все еще спала. А вдруг это сама Кристина? Николас стал всматриваться в каждую черту очаровательного лица. Насколько он мог вспомнить, он еще никогда в жизни не видел этой девушки. Но на шее у нее Николас раньше этого не заметил — висел медальон Кристины, который то поднимался, то опускался при каждом дыхании девушки. Николас хорошо знал этот медальон, единственную вещь, принадлежавшую ее матери, которую Кристина ему не отдала. Единственную вещь, из-за которой она осмеливалась открыто спорить с ним. Она ни за что не хотела расстаться с медальоном. Очевидно, это сама Кристина. Но что случилось с ней?

Снова приди, спаси![7]

Или с ним самим? Вдруг он вспомнил странного торговца и сцену с Яном. Нет, наверно ему приснилось это! И все же на заваленном бумагами столе еще стояли серебряный флакон и рюмки со следами вина на дне.

Кажется, теперь, в XX веке, спасение еще труднее и требует если не большей, то уже совсем другой, новой святости, чем тогда, в XV веке. Если бы Жанна пришла сейчас, то около нее началась бы, может быть, внутренняя война между самими французами, более жестокая, чем та, с англичанами, внешняя, от которой едва не погибла Франция.

Николас старался сосредоточиться, но голова его кружилась, как в водовороте. Вдруг солнечный луч, прорвавшись через окно, пересек пыльную комнату. Николас вспомнил, что еще никогда не видел солнца. Он невольно простер к нему руки и почувствовал мучительную тоску, когда солнечный луч исчез и по комнате разлился бесцветно-серый дневной свет. Он отодвинул ржавые засовы и распахнул тяжелую дверь. Перед ним лежал незнакомый новый мир, мир ярких лучей и темных теней, влекущих своей красотой, мир тихих и нежных голосов, зовущих его к себе. И опять его охватило горькое сознание, что много лет тому назад он был ограблен.

В той войне французы прозвали англичан «Годонами», Godons, за вечную брань с хулой на имя Божие: «God damn», а также — «Хвостатыми», Couès, за то, что мучили они французов в их же собственной земле, как дьяволы в аду мучают грешников.[8] Чувство суеверного ужаса, которым внушены эти два прозвища, слишком понятно: нечто в самом деле небывалое за память христианского человечества происходило в этой войне-нашествии — убийство одного народа другим, в мертвом молчании всего христианского мира и Церкви.

— Я мог быть таким счастливым все эти годы, — шепнул самому себе старый Николас. — Именно этот маленький городок я мог бы любить: он такой причудливый, спокойный, уютный. Я мог иметь друзей, старых однокашников, может быть собственных детей...

«Люди с хвостами» кажутся нам нелепым вымыслом средних веков; но слишком памятен и нам ужас Великой войны — земного ада, где человек человеку был дьяволом, чтоб не задуматься, нет ли чего-то действительного в религиозном опыте христианства, олицетворяющем крайнее в человеке, нечеловеческое зло, в образе ада и дьявола.

Образ спящей Кристины возник перед ним. Она вошла в его дом ребенком, не чувствуя к нему ничего, кроме благодарности. Будь у него глаза, которыми он мог бы увидеть ее по-настоящему, все сложилось бы по-иному.

Первое нашествие Годонов, Хвостатых, на Францию — только детская игра по сравнению со вторым нашествием — Великой войной. Кончилась как будто война, а на самом деле, может быть, продолжается, и кажущийся мир — только перемирие накануне второй войны, величайшей и последней, потому и воевать было бы некому в третьей.

Но разве теперь уже слишком поздно? Он еще не так стар, не чересчур стар. По-новому пульсируем кровь в его жилах. Кристина еще любит Яна, но такого Яна, каким он был вчера. А в будущем каждое слово и каждый поступок Яна будут подсказываться злой душой, которая когда-то принадлежала Николасу Снайдерсу, — об этом Николас хорошо помнит. Так, спрашивается, может ли какая-нибудь женщина полюбить эту злую душу, хотя бы ее оболочка была прекрасна?

Между старыми и новыми Годонами разница та, что нашествие тех было внешнее, а этих — внутреннее; те были чужие, а эти — свои; те были народом, а эти всемирны, или, говоря о гнусном деле гнусным словом, «интернациональны»; тех были десятки тысяч — горсточка, а этих — миллионы, и с каждым днем плодятся они и множатся так, что кажется иногда, что скоро совсем не будет цельных людей — французов, немцев, англичан, а все будут только на одну половину людьми, а на другую — «Годонами», «Хвостатыми».

Имел ли он право, будучи честным человеком, обладать душой, которую он приобрел у Яна с помощью средства, близкого к обману? Да, имел право, потому что сделка была совершена по всем правилам и Ян остался доволен полученной платой. Кроме того, разве сам Ян трудился над своей душой, чтобы сделать ее такой привлекательной? Нет, это простая случайность. Почему одному человеку дается золото, а другому — сушеный горох? У Николаса Снайдерса столько же прав на душу Яна, сколько у самого Яна. Он, Николас, даже умнее и сумеет с помощью этой души сделать больше добра. Кристина полюбила душу Яна, так пусть же теперь эта душа, хоть и в другой оболочке, привлечет Кристину к себе, если сможет. И душа Яна, слушая доводы Николаса Снайдерса, не могла их оспаривать.

V

Кристина все еще спала, когда Николас снова вошел в кухню. Он развел огонь, приготовил завтрак, а затем нежно разбудил ее. Теперь уже не было сомнения в том, что это Кристина. Как только ее взгляд упал на старого Николаса, к ней вернулось выражение испуганного кролика, которое всегда раздражало его. Оно рассердило его и сейчас, но теперь он злился на самого себя.

Вечная метафизическая сущность новых и старых Годонов одна — безбожие. Но старые — имя Божие хулят, потому что верят во что-то, а новым — и хулить нечего, потому что Бог для них ничто. Только тело народа убивали старые, а новые убивают и тело, и душу.

— Вы так крепко спали вчера вечером, когда я вошла в... — начала Кристина.

«Что же это такое, Господи! Неужели же из Франции будет изгнан король и все мы сделаемся англичанами?» — спрашивал с отчаянием и ужасом один француз в 1438 году тогда еще никому почти не известную крестьянскую девушку Жанну.[9] Если слово «король» заменить словом «дух» или «душа», а слово «англичане» — словом «Годоны», то в 1938 году француз, бывший участник Великой войны, мог бы спросить с таким же отчаянием и ужасом маленькую Терезу, «Деву Окопов»: «Что же это такое, Господи! Неужели же из Франции изгнана будет душа, убита и все мы сделаемся Годонами, Хвостатыми?»

— Что ты побоялась разбудить меня, — перебил ее Николас. — Ты думала, что старый скряга рассердится на тебя. Послушай, Кристина, вчера был выплачен последний долг твоего отца. Это был долг одному старому моряку, которого я раньше не мог найти. Теперь ты больше никому не должна ни цента, и от твоего жалованья еще осталось сто флоринов. Это твои деньги, можешь получить их, когда хочешь.

«Я изгоню чужеземцев из Франции!» Кто это говорит — св. Жанна в XV веке? Нет, св. Тереза в XIX, когда ни о каких «чужеземцах» во Франции никто и не думает.[10] Старых Годонов соединяет она пророчески с новыми; знает, что губителями Франции, «Безбожниками», Годонами могут быть не только чужие, но и свои.

Кристина ничего не могла понять, и последующие дни тоже были непостижимой загадкой для нее. Николас ничего ей не объяснял. Душа Яна перешла к очень мудрому старику, который знал, что хорошее настоящее заставляет забыть плохое прошлое. Для Кристины было бесспорным только одно: прежний Николас Снайдерс таинственно исчез и на его месте появился новый Николас, который смотрел на нее добрыми глазами, искренними и честными, внушающими доверие. Кристине казалось, что она сама, своей безответностью, своей мягкой обходительностью, добилась столь разительной перемены. И это объяснение не казалось Кристине фантастическим, оно было ей приятно.

Желчью меня напоили дети мои:

Вид заваленного бумагами стола стал ненавистен Николасу. Вскакивая рано утром, он исчезал на целый день и возвращался уже вечером, утомленный, но в отличном настроении. Он приносил с собой цветы, а Кристина смеялась и говорила, что это сорная трава. Но разве дело в названии? Для Николаса они были прекрасны.

Бог для них — ничто, — говорит устами Терезы в молитве к Жанне Франция.[11]

Старые Годоны честнее новых. Те говорят: «Война» — и чтó говорят, то делают; «мир», — говорят эти и готовят вторую всемирную войну.

В Зандаме дети убегали от него, собаки при виде его поднимали лай. Поэтому Николас, пробираясь окольными тропинками, уходил далеко за город. Дети в окрестных деревнях скоро привыкли к добродушному старику, который любил стоять, опираясь на палку, и наблюдать за их играми, прислушиваться к их смеху. Обширные карманы старика были неистощимыми складами всяких вкусных вещей. Взрослые, проходя мимо него, перешептывались о том, как похож он с виду на старого злого Ника, Зандамского скрягу, и недоумевали откуда он взялся. Но не только лица детей научили его улыбаться. Он впервые узнал, что такое волнение в крови, увидел, что мир полон сказочно красивыми девушками и красивыми женщинами, и все они, правда в разной степени, внушают к себе любовь. Это смутило его покой. Но потом он убедился, что Кристина по-прежнему для него остается красивее и желаннее всех. Тогда каждое красивое лицо стало радовать его: оно напоминало ему Кристину.

Видимы те, эти незримы. Очень трудно их узнать, а обличить невозможно. Кто посмел бы им сказать в лицо: «Хвостатые», — того засмеяли бы. Только те из Годонов, кто поглупее, все еще прячут «хвосты» под одежду, а умные давно уже поняли, что незачем невидимого прятать, потому что сам Отец лжи спрятал их в свое небытие, переместил из нашей геометрии, земной, в свою, неземную, и только изредка, чтобы подразнить сходящих с ума от ужаса, высовывает кончик хвоста из того мира в этот, как черт Ивана Карамазова. — «Донага раздень его и, наверное, отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки»… Нет, ничего не отыщешь, кроме голой спины. «Ты не сам по себе, ты — я… и ничего более!» — «По азарту, с каким ты меня отвергаешь, я убеждаюсь, что ты все-таки веришь в меня!»[12]

Когда на другой день вечером он вернулся домой, Кристина встретила его с заплаканными глазами. Фермер Бирстраатер, старый друг ее отца, приходил повидаться с Николасом и, не застав его дома, говорил с Кристиной. Какой-то жестокосердный кредитор хочет присвоить его ферму и выбросить его на улицу. Кристина притворилась, будто не знает, что этот кредитор — сам Николас, и высказала удивление, что бывают такие жестокие люди. Николас ничего не ответил, но на следующий день фермер Бирстраатер пришел снова, сияя широкой улыбкой, глубокой благодарностью и безграничным удивлением.

В том-то и сила Отца лжи, что его как будто нет; что он, по слову Августина, «есть, не есть», est non est. Нынче и добрые католики в него не очень верят. Ходит, гадит между людьми невидимый; ложью подтачивает истину — то, что есть, — тем, чего нет.

— Но что, что могло случиться с ним? — без конца повторял фермер Бирстраатер.

VI

Кристина улыбнулась и ответила: «Может быть, милосердный господь коснулся его сердца», но про себя подумала, что он делает это просто под влиянием хорошего человека. Весть об этом случае разнеслась повсюду. Кристину стали осаждать со всех сторон, и, видя, что ее посредничество неизменно приводит к успеху, она становилась с каждым днем все лучшего мнения о себе и, конечно, о Николасе Снайдерсе. Новый Николас был большим хитрецом. Душа Яна, жившая в нем, наслаждалась, уничтожая зло, созданное душой Николаса. Но ум Николаса, оставшийся у него, шептал: «Пусть девочка тешится, пусть думает, что все это — дело ее рук».

Что такое наших дней Годоны, лучше всего можно судить по Анатолю Франсу в книге его: «Жизнь Жанны д\'Арк», написанной в те самые дни, когда писал и Шарль Пэги «Таинство любви Жанны д\'Арк» и когда умирающей св. Терезе, будущей «Деве Окопов», снился вещий сон о Великой войне.

Все эти новости дошли однажды до ушей госпожи Тоуласт, и в тот же вечер она уже сидела в уголку у камина, напротив Николаса Снайдерса, который курил и, казалось, скучал.

Франс — такой же чистейший француз, как Рабле и Вольтер, но вместе с тем и Годон чистейший — в родной земле чужеземец, уже коммунистам, а значит, и Второму и Третьему Интернационалу сочувствующий, мнимо или подлинно — это несущественно для Франса, потому что все в нем мнимо-подлинно: «есть, как бы не есть».

— Вы строите из себя дурака, Николас Снайдерс, — сказала госпожа Тоуласт. — Над вами все смеются.

Древних сатиров и фавнов недаром любит он с родственной нежностью: он и сам, как они, двуестественен — полубог, полузверь; в верхней половине тела — француз, человек; в нижней — Годон, Хвостатый.

— Пусть лучше смеются, чем проклинают, — проворчал Николас.

Надо отдать справедливость гению Франса: первый понял он чудо годоновской незримости, первый обнажился перед всем миром с таким же невинным бесстыдством, как делывал это (о чем рассказывает сам) перед нимфами Булонского леса, где проходившие мимо лесные сторожа, узнавая в нем Академика, Бессмертного, скромно потупляли глаза. То же делает он и в книге о Жанне д\'Арк: так же перед Святою Девою обнажается, как перед теми лесными, грешными девами.

— Можно подумать, что вы забыли обо всем, что происходило между нами, да? — спросила госпожа Тоуласт.

VII

— Хотел бы забыть, — вздохнул Николас.

— В вашем возрасте... — начала она.

«Мнимое безумие Жанны разумнее всей нашей мудрости, потому что это — безумие мучеников — то, без чего люди никогда не создавали ничего великого… Все государства, империи, республики строятся только на жертвах».[13] Это значит: «святая Дева Жанна — святая жертва за Францию». Так говорит человек, француз, а вот что говорит Годон, Хвостатый: «Вечные галлюцинации делали ее неспособной различать истину от лжи».[14] Вечная ложь — «самообман» — одно из ее главных свойств.[15] Все откровения Жанны — «вымысел некий», fictio quaedam, — соглашаются с Франсом, Годовом XIX века, судьи Жанны, отцы Святейшей Инквизиции, Годоны XV века. «Все посланничество Жанны — лишь гордая, пагубная и богохульная ложь».[16] — «Вовсе не Жанна выгнала англичан из Франции; она скорее замедлила освобождение… Все поражения англичан объясняются очень естественно», — заключает Франс.[17]

— Я чувствую себя моложе, чем когда бы то ни было, — перебил ее Николас.

Более стыдлив и осторожен знаменитый врач душевных болезней Жорж Дюма, ставящий в своем ответе Франсу диагноз о «клиническом случае» Жанны: «Если у нее и была истерия, то для того только, чтобы сокровеннейшие чувства ее могли воплотиться в небесных виденьях и голосах… как бы открытая дверь, через которую входит в жизнь ее нечто божественное или то, что она считала божественным, — вот что такое истерия Жанны».[18] В этом-то «или» — весь вопрос; здесь и проходит черта, отделяющая ложь от истины, — то, что «есть, как бы не есть», от того, что действительно есть. Надо сделать выбор между тем и этим. Слишком осторожный ученый Дюма выбора не делает, но за него делает Франс. Книгу свою о Жанне д\'Арк кончает он явлением Жанны Ла Ферон, самозванки, второй Девы, более будто бы «святой», чем первая. Эта вторая Жанна, явившаяся в 1449 году, в 1456 году оказывается, к радости всех Годонов, тогдашних и нынешних, в том числе и Франса, наложницей монаха-расстриги, содержательницей дома терпимости, «распутною девкою».

— По вас этого не видно, — язвительно сообщила ему гостья.

— Какое значение имеет внешность? — воскликнул Николас. — Душа — вот что определяет человека.

«Дева-Девка», Pucelle-Putain, — звучит и в смехе Вольтера, как в брани английских ратных людей, Годонов, с Орлеанских окопов. Но и Вольтер двуестественен так же, как Франс. «Девка», — говорит Годон, Хвостатый; «мученица», — говорит человек, француз. «Жанну сожгли на костре, но она имела бы жертвенник в те героические дни, когда люди ставили своим освободителям жертвенники».[19] Надо было бы опять сделать выбор между тем и этим. Но Вольтер его не делает; за него сделает Франс.

— Нет уж, в нашем мире внешность имеет немалое значение, — возразила госпожа Тоуласт. — Да если бы я захотела последовать вашему примеру и сделать из себя посмешище, — сколько есть кругом молодых людей, отличных молодых людей, красивых молодых людей...

VIII

— С какой стати я буду стоять у вас поперек дороги, — поспешно перебил ее Николас. — Вы правы, я стар, и у меня черт знает что за характер. На свете действительно много мужчин, которые гораздо лучше меня и более достойны вас.

«Только одно гнуснее, чем суд над Жанной в 1431 году, — ее оправдание в 1456 году», — скажет не Годон, а француз наших дней.[20] Можно бы прибавить: все почти «оправдания» — не только XV, но и следующих веков гнуснее, чем осуждения. «Вы говорите, что вы — судьи мои; но берегитесь, как бы ваш суд не оказался неправедным, потому что я воистину Божия посланница», — говорит Жанна судьям XV века; то же могла бы сказать она и судьям будущих веков.[21] «Я себе кажусь Жанной д\'Арк на суде», — скажет св. Тереза Лизьёская: участь обеих и в этом одна.[22]

— Не спорю, есть более достойные, — заявила госпожа Тоуласт, — но нет более подходящего. Я вам уже сказала свое мнение. Девушки — для юношей, а для стариков — старухи. Я в здравом уме, Николас Снайдерс, чего не могу сказать о вас. Когда вы снова станете самим собой...

Старые Годоны честнее новых: те Жанну просто сожгли, а эти ставят ей плохенькие памятники, чугунные куклы, осеняют их в день ее годовщин самыми унылыми тряпками трех самых полинялых в мире цветов — Свободы, Равенства, Братства — и до следующего года сваливают вместе с прочим казенным хламом в полицейские участки Третьей Республики.

Николас Снайдерс вскочил с места.

IX

— Я никогда не переставал быть самим собой, — вскричал он, — и всегда буду жить своим умом! Кто смеет говорить, что я это не я?

Но самое, может быть, страшное — то, что Жанну судит и Церковь так же надвое, как мир: то осуждает, то оправдывает, и второе хуже первого.

— Я смею, — с раздражающим хладнокровием отчеканила вдова. — Николас Снайдерс перестал быть самим собой, если по просьбе смазливой куклы обеими руками швыряет за окно свои деньги. Его кто-то околдовал, и мне жаль его. Она будет вас дурачить ради своих дружков, пока у вас не останется ни одного цента, а потом досыта посмеется над вами. Когда вы придете в себя; Николас Снайдерс, вы сойдете с ума от того, что вы сейчас делаете, помяните мое слово!

«Было ли дело ее Божеским или только человеческим, я не могу решить, — скажет в 1463 году, через семь лет после оправдания Жанны, знаменитый гуманист Эней Сильвий Пикколомини, будущий папа Пий II. — Некоторые думают, что люди, стоявшие тогда во главе Франции, разделившись вследствие победы врага и не желая подчиняться никому из своих, прибегли к военной хитрости, чтобы остановить успехи англичан, полагая, что небесное посланничество Девы будет полезно для власти… ибо кто из людей дерзнул бы воле Божьей противиться? — решили они поставить Жанну во главе военных сил».[23]

И госпожа Тоуласт торжественно вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

«Жанна была во всем удивления достойна, — скажет св. Антонин Флорентийский, почти современник Жанны, — но какой в ней действовал Дух — неизвестно. Думали, однако, что скорее Дух Святой».[24] Думали, но не знали наверное, Святой Дух или Нечистый. Если этого не знают святые, то грешные люди тем более. «Имя Девы было столь велико и прославлено, что никто не смел ее судить ни в добре, ни во зле», — вспоминает летописец тех дней.[25] И «Мещанин Парижский» тех же дней: «Это было существо под видом женщины, которое называли „Девою“, а чем оно было на самом деле, Бог знает».[26]

«Девушки — для юношей, а для стариков — старухи» — это изречение продолжало звенеть в его ушах. До сих пор новое, найденное им счастье заполняло его жизнь целиком, не оставляя места для размышлений. Но слова старой Тоуласт заставили его призадуматься.

Брат Ришар, францисканский монах, будущий духовник Жанны, при первой с нею встрече заклинает ее и кропит святой водой издали, чтобы узнать, от кого она — от Бога или от дьявола.[27]

А вдруг Кристина действительно дурачит его? Мысль эта была невероятна: ни разу она не просила за себя, ни разу за Яна. Эта мысль была порождением злобной фантазии вдовы Тоуласт. Кристина любила его. Когда он приходил домой, ее лицо прояснялось. Она перестала его бояться, вместо страха у нее появился какой-то милый деспотизм. Но было ли это признаком любви, той любви, которой он жаждал? Душа Яна в теле старого Николаса была молода и горяча. Она стремилась к Кристине не как к дочери, а как к жене. Могла ли душа Яна завоевать Кристину вопреки телу старого Николаса? Душа Яна была нетерпеливой душой. Лучше знать все, как оно есть, чем сомневаться.

Этого никто не знает ни в миру, ни в Церкви, «какой в ней действовал Дух» — Святой или Нечистый; чтó «входило через нее в жизнь» — действительно ли «нечто божественное или то, что она только считала божественным» — этого никто не может решить — ни папа-гуманист Пий II, ни св. Антонин в XV веке, ни знаменитый врач душевных болезней в XIX веке.

— Не зажигай свечей, поговорим немножко при свете камина, — сказал Николас.

Только очень простые люди это решили раз и навсегда: «Жанна — величайшая после Богоматери Святая».[28] Легенды о ней распространяются по Италии, Фландрии, Германии — по всей Европе.[29]

Кристина, улыбаясь, придвинула свой стул ближе к огню. Но Николас остался сидеть в тени.



Ее почли Святою
За добрые дела…
Потом сожгли в Руане,
Но слух прошел в народе,
Что будет вновь жива, —
воскреснет, как Христос воскрес.[30]



— Ты становишься с каждым днем красивее, Кристина, — сказал Николас, нежнее и женственнее. Счастлив будет тот, кто назовет тебя своей женой.

С лица Кристины исчезла улыбка.

Это знают очень простые, малые люди в миру и только два великих человека в Церкви: целестинский монах Жерсон и архиепископ Эмбренский Жак Жэлю.[31] Но от подозрительного по «ереси» Жерсона так же пахнет дымом костра, как от самой Жанны, а голос архиепископа Эмбренского прозвучит и умолкнет в мертвом молчании Церкви: «Чтобы посрамить всех, кто верит в Бога так, как бы не верит, угодно было… Царю царствующих и Господу господствующих помочь королю Франции… через воспитанную в навозе девочку».[32] Голос этот, хотя и никем тогда не услышанный, — единственный вечный голос уже не Римской, а Вселенской Церкви.

— Я никогда не выйду замуж, — ответила она.

X

— Никогда — это очень долго, дитя мое.

— Честная женщина не выйдет замуж за того, кого не любит.

«Жанна предана была огню… врагами Святейшего Престола», — сказано будет римскими судьями Жанны в 1909 году о судьях 1431 года.[33] Бóльшую несправедливость трудно себе и представить: вовсе не врагами Святейшего Престола судится Жанна в XV веке так же, как в XX, а самим же Святейшим Престолом, потому что нет никакого сомнения в том, что суд над нею по Римскому церковному законодательству правилен. Жанну судил и тогда не кто иной, как Римский Первосвященник в лице своего полномочного на суде представителя, Инквизитора Франции.[34]

Жанна предана была огню за «ересь»; главная же ересь ее — в том, что она «непослушна» Римской Церкви, земной, Воинствующей: «Я пришла от Бога, от св. Марии Девы и от всех Святых — от Церкви Торжествующей. Только ей одной я была и буду послушна во всем, что делала и делаю».[35]

— Но почему она не может выйти замуж за того, кого любит? — улыбнулся Николас.

— Иногда это невозможно, — пояснила Кристина.

«Церкви земной и никакому на земле человеку ты не подчиняешься, а одному только Богу», — сказано будет и в смертном приговоре над Жанной.[36] «Церкви Воинствующей отказалась она подчиниться, вопреки Символу веры: „во единую Вселенскую (Католическую), Unam Sanctam Catholicam“, — говоря, что между нею, Жанной, и Богом не может быть никакого посредника, и признавая над собою не суд Церкви, а суд Божий».[37] — «Жанна не верила ни прелатам, ни папе и никому в мире, говоря, что это (Голоса и видения) имеет от самого Бога».[38] — «Это я не от людей узнала, это мне сам Бог открыл», — могла бы сказать и Жанна вместе с Франциском Ассизским.

— Когда именно?

Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей… благоволил открыть во мне Сына Своего… я не стал советоваться с плотью и кровью (человеческой) и не пошел в Иерусалим., к Апостолам (в Церковь), — могла бы Жанна сказать и вместе с Павлом (Гал. 1, 16–17).

Кристина отвернулась.

«Я не поверил бы и самому Евангелию (Христу), если бы меня не побуждала к тому власть Церкви», — этого Жанна не могла бы сказать вместе с Августином, потому что Церковь для нее — от Христа, а не Христос — от Церкви.[39]

— Когда он перестает ее любить.

Душа, заключенная в теле старого Николаса, запрыгала от радости.

«Церкви я подчиняюсь, но Богу послуживши первому».[40] Больше, чем Преобразование Церкви, Реформация в этих трех словах: «Богу послуживши первому» — в них Переворот, Революция. Это верно понял главный судья Жанны, епископ Бовезский Пьер Кошом. «Дело идет о том, чтобы сохранить целость святой католической веры, — пишет он главному инквизитору Франции Жану Граверену. — Истине дать воссиять может только Святейшая Инквизиция».[41] Так же верно понял и Парижский университет, сообщая папе: «Жанна отказалась подчиниться какой бы то ни было власти духовной, даже самой высшей (папе)»; но «с помощью Божьей осуждена та, чьим ядом отравлен был почти весь христианский мир».[42]

— Он недостоин тебя, Кристина. Удача, которая ему привалила, переродила его. Разве не так? Он думает только о деньгах. Как будто в него влезла душа какого-то скряги. Он бы женился даже на вдове Тоуласт ради ее драгоценностей, обширных поместий и многочисленных мельниц. Ей стоит только пожелать, и это будет. Неужели ты не можешь забыть его?

Вот почему на трех концах мира вспыхнули почти одновременно три костра — Виклеффа, Яна Гуса и Жанны.

— Я никогда его не забуду. Никогда не полюблю другого. Я стараюсь скрыть это и часто с удовольствием вижу, что есть много вещей на свете, которые я могу совершить. Но мое сердце разбито.

XI

Опустившись на колени рядом с Николасом, она обняла его.

«Жанна, во что вы верите больше, в ваши Голоса или в Церковь?» — так или почти так поставлен был вопрос на суде с неотразимою ясностью. «Верю в мои Голоса больше, чем в Церковь», — ответила Жанна с такою же ясностью.

— Я рада, что вы дали мне высказать все, что у меня на сердце, сказала она. — Если бы не вы, я не перенесла бы этого. Вы так добры ко мне.

«Если бы Церковь… объявила вам, что откровения ваши от дьявола, послушались бы вы Церкви?» — «Нет, я послушалась бы Господа нашего Иисуса Христа, чью волю я всегда исполняла». — «А если бы Церковь приказала вам сделать не то, что вы считаете волей Христа?» — «Я послушалась бы все-таки Христа».[43]

Вместо ответа он погладил своей высохшей рукой ее золотистые волосы, которые волной покрыли его худые колени. Она подняла глаза, и он увидел, что они полны слез, но улыбаются.

«Так говорят все ложные пророки (еретики); но если это допустить, то вся власть Церкви будет ниспровергнута… ибо не покоряться людям Церкви — значит восставать на Бога», — решают судьи Жанны, по совести, потому что этих слов ее в самом деле достаточно, чтобы поколебать всю власть Римской Церкви.[44]

— Не могу понять, — сказала она. — Иногда мне кажется, что вы и он каким-то образом поменялись душами. Он стал черствым, скупым и жестоким, каким когда-то были вы. — Она рассмеялась, и ее руки на мгновение крепче сжали его. — А теперь вы стали добрым, нежным и великодушным, каким раньше был он. Как будто господь бог отнял у меня возлюбленного только для того, чтобы дать мне отца.

Это верно понял и Шарль Пэги: «Что же делать? Жанна предпочитала Архангела Михаила аббату Константину… В ней всего удивительнее то, что она никогда никого не слушалась и шла всегда своим путем мимо всего».[45] Шла и мимо Римской церкви, ко Христу.

— Послушай меня, Кристина, — сказал он. — Человек — это его душа, а не тело. Разве ты не могла бы полюбить меня за мою новую душу?

Жанна умерла, потому что не было Церкви Вселенской и для того, чтобы она была.

— Но ведь я вас люблю, — ответила Кристина, улыбаясь сквозь слезы.

«Нынешняя (Римская) Церковь Петра — только тень будущей (Вселенской) Церкви Иоанна», — учит св. Августин в V веке и Скот Эриген в IX: «Видимость Церкви настоящей, Сына, рассеется, как тень, в восходящем солнце будущей Церкви Духа Святого».[46] — «Дни Римской Церкви сочтены… Церковь Иоанна, Вселенская, воздвигнута будет на развалинах старой церкви Петра», — учит Иоахим Флорский, в XIII веке.[47]

— А полюбить меня, как мужа, ты бы могла?

Свет от камина упал на ее лицо. Николас взял ее голову в свои высохшие руки и долго и пристально смотрел ей в глаза. Прочитав в них ответ на свой вопрос, он снова прижал девушку к своей груди и приласкал дрогнувшей рукой.

То, чему учат, о чем говорят они все, — сделает Жанна: выйдет из Церкви Западной, Римской, бывшей, чтобы войти в будущую Вселенскую Церковь.

— Я пошутил, дитя мое, — сказал он. — Девушки созданы для юношей, а старухи — для стариков. Итак, несмотря на все, ты продолжаешь любить Яна?

XII

— Я люблю его, — ответила Кристина. — Я не могу иначе.

В первый год Великой войны, 1914-й, поднято было в Риме снова, после многих колебаний и отсрочек дело о признании Жанны святой. Но дело это оказалось труднее, чем думали. Прежде, чем объявить Жанну святой, надо было ее оправдать, очистить память ее от обвинения в злейшей ереси — в непослушании Римской Церкви, а сделать это было не так-то легко, потому что обвинение казалось канонически правильным и потому что судьи Жанны в 1431 году, в лице полномочного инквизитора Франции, были те же римские судьи, что и в 1914 году. «Римом сказано — дело кончено». Roma locuta, causa finita: сказано в XV веке, кончено в XX веке. «Дело Жанны да будет отложено, causa reponatur», — решает или не может решить папа Пий X так же точно, как за пять веков до него Пий II: «Было ли дело ее Божеским или только человеческим, не могу решить».[48]

— А если бы он захотел, ты бы вышла замуж за него, какая бы ни была у него душа?

Дело Жанны казалось навсегда отложенным. Но во время Великой войны солдаты в окопах, те бесчисленные «маленькие души», о которых говорила св. Тереза Лизьёская: «тем же путем войдут и они, как я», — просили папу объявить Терезу святою так настойчиво, что отказать им было невозможно.[49] В сонм Святых вошла Тереза, а вместе с нею, второю «Девой Окопов», вошла и первая — Жанна.

— Я люблю его, — ответила Кристина, — и не могу иначе.

Старый Николас сидел один у догорающего огня. Так что же главное в человеке — душа или тело? Ответ был не так прост, как он предполагал.

Но все еще нехотя, как бы вопреки себе, приняла ее Церковь: приобщила к сонму Святых Дев, но не Мучениц.[50] Это значит: Жанна свято жила, но как умерла, кем и за что предана огню — неизвестно. Церковь как бы проходит мимо костра ее, закрывая на него глаза, остерегаемая чьим-то голосом: «этого тебе не нужно видеть».

«Горе нам. Мы сожгли Святую», — этого Римская Церковь не скажет, как английские палачи говорили у костра Жанны.[51] «Все мы согрешили, воистину, все» — не скажет и этого Римская Церковь о Жанне, как сказал один из пап о Лютере.[52]

— Кристина полюбила Яна, — так шептал Николас догорающему огню, — когда у него была душа Яна. Она продолжает любить его и сейчас, хотя у него душа Николаса Снайдерса. Когда я спросил ее, может ли она полюбить меня, я прочел в ее глазах ужас, хотя душа Яна теперь во мне, и она это чувствует. Значит, тело составляет настоящего Яна и настоящего Николаса. Если бы душа Кристины вошла в тело вдовы Тоуласт, разве я отвернулся бы от Кристины, от ее золотых волос, от ее бездонных глаз, от ее зовущих губ — чтобы мечтать о высохших телесах госпожи Тоуласт? Нет, я бы все равно содрогался при одной мысли о ней. Однако, когда во мне была душа Николаса Снайдерса, она Не возбуждала во мне отвращения, между тем как Кристина была мне совершенно безразлична. Очевидно, все-таки мы любим душой, иначе Ян все еще любил бы Кристину, а я был бы скрягой Николасом. Вот я сейчас продолжаю любить Кристину, пользуясь умом и золотом Николаса Снайдерса, чтобы опрокинуть все планы Николаса Снайдерса, сознательно делаю все что могу, чтобы он впал в бешенство, когда его душа снова вернется в его тело. Ян между тем больше не страдает по Кристине и, ради обширных поместий и многочисленных мельниц вдовы Тоуласт, охотно женился бы на ней. Значит, существо человека — это его душа. Но в таком случае я должен радоваться при мысли, что я вернусь в свое собственное тело и смогу жениться на Кристине. А я не рад, я очень несчастен. Я не останусь с душой Яна, я чувствую это, моя душа вернется ко мне, и я снова буду черствым, грубым, скупым стариком, как раньше. Только теперь я буду беден и беспомощен. Люди будут смеяться надо мной, а я смогу только проклинать их, не имея сил, чтобы причинить им зло. Даже госпожа Тоуласт не захочет иметь со мной дело, когда узнает обо всем. И все же я должен это сделать. Пока душа Яна во мне, я люблю Кристину больше, чем самого себя. Я должен сделать это ради нее. Я люблю ее, и ничего с этим не поделаешь.

«Страсти Дочери Божьей» на Огненном Кресте совершились тогда и все еще совершаются. Но кто кем осужден, св. Жанна Римскою Церковью или Церковь Жанною, — в этом, конечно, весь вопрос.

Старый Николас встал и вынул серебряный флакон искусной работы, спрятанный им месяц тому назад.

XIII

— Осталось как раз еще две рюмки, — мечтательно прошептал Николас, тихонько встряхивая флакон у самого уха. Затем он поставил флакон на стол и снова открыл свою старую зеленую счетную книгу, — надо было успеть сделать в ней еще кое-какие записи.

Рано утром он разбудил Кристину.

Странно и удивительно чередуются в Жанне то глубочайшая скрытность и замкнутость, то детская доверчивость. Кажется, именно так, детски доверчиво говорит Жанна в 1429 году капитану Роберу Бодрикуру, военному начальнику соседнего с ее родным селением городка Вокулёра, откуда суждено ей было отправиться к дофину Карлу VII для спасения Франции.

— Возьми эти письма, Кристина, — распорядился он. — Когда ты разнесешь их все, — но, смотри, ни в коем случае не раньше, — зайди к Яну и скажи, что я жду его здесь, чтобы поговорить с ним по делу.

Он поцеловал ее и, казалось, с болью прощался с ней.

— Когда я исполню это великое, назначенное мне от Господа дело, то выйду замуж, и родится у меня три сына: первый будет папой, второй — императором, а третий — королем Франции…

— Я скоро вернусь, — улыбнулась ему Кристина.

— Если будут у тебя такие сыновья, я бы хотел быть отцом одного из них! — шутит капитан Бодрикур.

— Скоро только прощаются, а сколько будет длиться разлука, всегда трудно сказать, — ответил он.

— Ни-ни, благородный Робер, этого не будет, — отвечает Жанна. — Три эти Сына родятся у меня от Духа Святого![53]

Что такое этот разговор? Голый вымысел? Едва ли. Как могло бы прийти в голову капитану Бодрикуру, покровителю Жанны, сочинить такой разговор, да еще донести о нем злейшим врагам ее, судьям-инквизиторам, вспоминающим его на суде потому, конечно, что одного этого разговора достаточно, чтобы осудить ее за неслыханное кощунство и ересь.[54] Нет, если это отчасти и вымысел, то все-таки слышится в нем что-то слишком особенное — личное, ни на кого, кроме Жанны, не похожее, чтобы все могло быть только вымыслом. Что именно говорила Жанна, мы никогда не узнаем, но очень вероятно, что она могла говорить или, по крайней мере, думать нечто подобное.

Старый Николас правильно предугадал затруднения, которые встретятся со стороны Яна. Новый Ян был весьма доволен собой и вовсе не имел желания снова стать сентиментальным простачком, готовым взвалить себе на шею жену без цента приданого. Теперь Ян мечтал о другом.

Главное и самое удивительное, неимоверное, в этих словах Жанны — рождение трех ее Сыновей «от Духа Святого».

— Пей, дружок, пей! — нетерпеливо крикнул Николас. — Торопись, пока я не передумал. Если на Кристине женишься ты, она будет самой богатой невестой в Зандаме. Вот моя дарственная на ее имя. Читай ее!

Вспомним согласно повторяющееся в веках от Августина в «Граде Божием» до Иоахима Флорского в «Вечном Евангелии», то видимое, то невидимое, тайное, как течение подземной реки, учение о Трех Заветах.

Тогда Ян согласился, и они выпили содержимое флакона. И опять между ними, как в первый раз, пронеслось какое-то дуновение, и Ян на минуту закрыл глаза руками.

Только два Лица Божия — Сын и Отец — увидены христианством во временном, историческом, известном нам Евангелии, а в неизвестном, Апокалипсическом, Вечном, — увидены будут все три Лица — Отец, Сын и Дух. «В первом Завете — Отца — звездный свет, ночной; во втором Завете — Сына — свет утренний, сумеречный; в третьем Завете — Духа — дневной, солнечный». — «В первом — Закон, во втором — Любовь, в третьем — Свобода».[55]

Пожалуй, он напрасно сделал это, потому что в ту же секунду Николас схватил документ, лежавший перед Яном на столе, и в следующий миг бумага пылала в камине.

Именно здесь, в откровении Духа — в Свободе, Жанна, может быть, ближе всех святых к духовному сыну Иоахима, св. Франциску Ассизскому.

— Не такой уж я нищий, как ты думаешь, — раздался каркающий голос Николаса. — Не такой уж бедняк! Я еще тебе покажу, я еще стану на ноги!

«Вот когда я наконец могу сказать свободно: не отец мой Пьетро Бернардоне, а Господь, Небесный мой Отец!» — первое слово Франциска в самом начале служения, а последнее — в самом конце: «Господи, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне умереть свободным от всего».[56] — «Только Он один (Христос) может меня освободить!» — последнее слово Жанны.[57]

И с ехидной усмешкой на старческом лице скряга заплясал перед огнем, размахивая руками, чтобы Ян не вздумал вытаскивать из пламени горящее приданое своей Кристины.

Ян не сказал Кристине ни слова об этом, да и что бы он ей ни сказал, она все равно зашла бы к Николасу. Но Николас даже не впустил ее в дом, прогнал с проклятьями. Она не могла понять, что произошло. Одно только было ясно, как день, — Ян снова принадлежит ей.

Огненный Крест ее — крещение Духом Святым и Огнем, вхождение в «третье состояние мира, в Духе, огненное», status igneus, по Иоахиму Флорскому.[58]

— Какое-то странное безумие владело мною, — объяснил Ян. — Пусть свежий морской ветер принесет нам здоровье и покой.

Я крещу вас в воде… Но Идущий за мною сильнее меня… Он будет крестить вас Духом Святым и Огнем (Мт. 3, 11).

С палубы судна, принадлежавшего теперь Яну, они смотрели на старый Зандам, пока он не скрылся из виду.

«Дух — Свобода — Огонь»: в этом религиозном опыте уже почти геометрически для нас очевидно, Иоахим, Франциск и Жанна стоят на какой-то последней между двумя Заветами черте: между «вторым состоянием мира, водным», в Сыне, и «третьим, огненным», в Духе; на какой-то соединяющей их точке — последней Второго Завета и первой Третьего.

Кристина немного поплакала при мысли, что никогда больше не увидит Зандама, но Ян утешил ее, а потом новые лица вытеснили память о прежних.

XIV