Ирина Потанина

Преферанс на Москалевке

© И. С. Потанина, 2019

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2019

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

* * *

Автор благодарит читателя за понимание, что в художественной книге наряду с реальными событиями могут встречаться и вымышленные сцены



На исходе сентября 1940 года в Харькове внезапно воцарилась сухая, теплая и сказочная осень.

Потряхивая огненными шевелюрами, деревья щедро осыпали тротуар хрустящей листвой, но и сами при этом оставались нарядными. Упрямое солнце, разрезая сбившиеся в стаи облака, гуляло по окнам, бликуя и вызывая всеобщее ликование.

Никто не скучал. Театры собирали аншлаги. Украшенные громадными рекламными конструкциями грузовики передвижных касс кинотеатров ходили по три рейса в день. Клубы сотрясались от выступлений и митингов. Домашние вечеринки оглашались уже не обсуждаемым в газетах джазом и временно ненаказуемыми запрещенными разговорами.

Даже тот, кто всегда считал праздные развлечения пагубными для трудового народа, не мог сейчас устоять перед окружающей красотой и выходил во двор. Ну понятно, исключительно, чтобы присоединиться к ежедневным спонтанным политминуткам, проводимым ответственными соседями. Каждый находил свой личный повод для радости: – Годовщина освобождения польских тружеников из-под гнета буржуйского панства? – Ура! Пусть пролетарии всех стран объединятся!; Очередной безвинно арестованный в разгар ежовщины сосед вернулся в жизнь и восстановлен в должности? – Ура! Да здравствует политика пересмотра дел, проводимая нынешним наркомом НКВД справедливым товарищем Берией!; Для наращивания мощи третьей пятилетки введен указ об увеличении рабочего дня и уголовном наказании за прогулы и самовольную смену места работы? – Ура! Очистим наши ряды от летунов и уклонистов, не думающих о важности промышленного роста страны, окруженной враждебными капиталистами!

В эту прекрасную погоду любая новость – будь то вести о гастролях столичных звезд или статья о новом достижении ударницы-доярки – воспринималась как личный праздник. Словно предчувствуя скорую катастрофу, город делал все, чтобы жители могли сполна насладиться последними месяцами нормальной мирной жизни.

Глава 1. Чудовище в тылу Народного Образования

– И попрошу не выражаться! Мы все-таки при исполнении!

В ответ раздалась новая порция мата, из которой, впрочем, вполне можно было выудить суть: разговариваем, мол, как умеем, и нечего тебе, чужаку, нам делать замечания. Препираться дальше было бессмысленно.

Старший помощник уполномоченного Харьковского УГРО Николай Горленко находился в городской комендатуре и запоздало пытался понять, какого черта здесь делает. Вот что значит встретить ненужного человека в ненужном месте! Хотя на самом деле и человек был нужным, и место такое, что не отвертишься.

Вышло так, что еще утром, находясь по делам угрозыска в управлении НКВД, Коля встретил своего давнего знакомого – сержанта Доценко. Проще говоря, дядю Доцю – бывшего соседа, который по сей день жил в том доме, в котором рос когда-то Николай. Кроме того, дядя Доця долгое время работал в угрозыске и не раз выручал Колю на оперативных заданиях. Переведясь в управление, он, кстати, от помощи бывшим коллегам тоже не отказывался: несмотря на усердную борьбу с врагами государственного строя иногда соглашался поучаствовать и в поимке обычных уголовников. Поэтому отказать товарищу Доценко Коля никак не мог. Тем более и просьба-то была пустяшная: подменить до конца дежурства.

– Прошли те времена, когда на задержание можно было двух первых попавшихся милиционеров отправлять, – сокрушался дядя Доця. – По новым правилам, будь они неладны, действовать нужно строго по инструкции: непременно для всякого ареста подавай тройку подкованных оперов. И обязательно, чтобы во главе со старшим по званию. Вот и сидим с ребятами как неродные – ни выпить, ни закусить, – на срочное задание, если что, идти готовы. – Доця скрестил руки на груди, озвучивая уже не просьбу даже, а мольбу: – Подмени меня, Малой, тьфу… в смысле товарищ Горленко! Отсиди за меня тут эти оставшиеся четыре часа, а я тебя больше при людях никогда Малым не назову, а? Мне позарез нужно сейчас смыться. Я завтра своим рапорт настрочу, тебя еще и по головке погладят – за поддержку сотрудничества отделов, а? Да не боись, арестовывать обычно по ночам отправляют, никто вас сейчас дергать не будет. Просто нужно посидеть немножко в управлении. Побыть в наличии, так сказать. А?

Что было делать? Коля согласился. Перезвонил начальству (Игнат Павлович у Николая был человеком понимающим и мягким), почти даже честно объяснил ситуацию. Ну, мол, «сержант Доценко отбывает на секретное задание и нуждается в замене, искать кого-то долго, я же уже здесь, и мы-то помним, как он обычно нам тут помогает…» Все вроде бы сложилось, только вдруг выяснилось, что по части «никто дергать не будет» – дядя Доця ошибался. Пришлось идти в соседний подъезд в комендатуру, забирать документы и двух дяди-Доциных ребят, манерой поведения больше походящих на матерых уголовников, чем на «подкованных оперов», да выдвигаться на задание: немедленно доставить адвоката Воскресенского во внутреннюю тюрьму НКВД.

Опера́ (первый – пониже и поувесистей, второй – худой и бледный, как студент) внезапному отсутствию Доценко, мягко говоря, не обрадовались. Впрочем, как и необходимости куда-то идти. Смотрели на Колю так, будто он нарочно выдумал задание, дабы не дать им спокойно резаться в карты. С некоторых пор, аккурат как в свободное от работы время снова начал заниматься литературой, Коля отчего-то стал не мил младшим по званию незнакомцам. Прямо хоть комедию пиши! Раньше Николай везде, где появлялся, тут же становился своим «в доску» и находил подход к любым ушам, теперь же – ни-ни-ни. Хотя ведь внешне ничего не изменилось. Все тот же высоченный блондин в штатском с не по-служебному длинным вьющимся чубом и грубым, чуть выдающимся вперед подбородком. Игнат Павлович, шутя, советовал «убрать из глаз налет идиотизма», Коля не обижался, всерьез не воспринимал, но, если честно, при знакомстве с новыми коллегами и впрямь старался смотреть в сторону. Не помогало.

Сейчас, например, когда Горленко решил поторопить старавшихся доиграть партию в карты оперов, те принялись дерзить. В ответ на это Коля начал призывать их к дисциплине. Похоже, тщетно. Не тумаками же их подгонять, честное слово?

– Ладно, как знаете, – великодушно простил всех он, вспомнив, что до конца дежурства остался всего час, и дальше иметь дело с этими сомнительными личностями уже не придется. – Наш адрес: переулок Народного образования, 16. Объект: Воскресенский Александр Степанович, 1870 года рождения. Маршрут пеший. Дойдем по Чернышевского, потом свернем налево.

– А нам какое дело? – удивился первый опер и в стиле, которому позавидовал бы самый виртуозный абсурдист, добавил: – Куда скажешь, туда и пойдем.

– Так он и говорит, – вступился второй опер, и Коля благодарно ему кивнул.

На улицу вышли молча. Зажмурились от яркости окружающих красок, вдохнули полной грудью и, не в силах сдержать улыбки, переглянулись.

– А тут ох… э-э ничего! – сказал второй, в том смысле, что, в целом и неплохо было выйти, наконец, из душного, сырого помещения. Коля подметил, что он нарочно сдержал крепкое словцо, чтобы не раздражать. Хоть личность сотрудника угрозыска в штатском была операм не по душе, но со статусом – «вышел на замену Доценко» – совсем не считаться они, похоже, не могли. И то славно. Взаимопонимание в коллективе явно налаживалось.

– Полсек погодь! – попросил первый опер, кивнув на угол дома, построенного вместо снесенной еще в 1930 году Мироносицкой церкви. – Там на углу бабки семки продают. Шугануть надо.

Коле ничего не оставалось, кроме как ждать. Он, кстати, всегда и сам удивлялся, что гражданки ведут недозволенную частную торговлю прямо под носом у НКВД, да еще и возле дома, где получали квартиры половина начальников управления. Дом этот заселили совсем недавно, а строить начали в 1934-м, когда столицу перевели из Харькова в Киев и стало окончательно ясно, что денег на громадный театр массового действа, который собирались воздвигнуть на этом месте, больше не дадут. Даже до Коли, хотя он, в общем-то, сплетнями не интересовался, доходили слухи о страшных склоках, связанных с распределением квартир в этом доме. Вообще-то жильем все желающие были обеспечены, но близость к работе для многих играла значительную роль. Не говоря уже о фантастических подвалах: здание стояло на фундаменте из артистических гримерных и просторных подсобных помещений – единственной части театра, которую успели достроить.

– Порядок! – Опера́ вернулись с пакетиком семечек каждый.

– Люблю этих бабулек. Ты им: торговля запрещена! А они всегда: ах! Ох! Переполошатся, раскаются, угостят… Ни разу еще от них с пустыми руками не ушел, – подмигнул тот, что повыше. – Пугать их – одно удовольствие…

– А защищать от воров – другое, – парировал Коля, не слишком-то надеясь на понимание. Он собирался было рассказать, что такая торговка – легкая добыча для преступников. В милицию она не пойдет, потому как сама тоже нарушает… И хотя бы поэтому, чтобы не создавать раздолье для воров, стоит разгонять такие незаконные торговые площадки… Хотел сказать, а потом глянул на притихших торговок и промолчал. Кто знает, что толкает их на улицы.

В конце концов, вон, Колина мама, хоть и на пенсии уже, но все равно подрабатывает домашним пошивом. И, что кривить душой, хоть Коля со Светой утверждают, мол, они – двое взрослых 30-летних советских служащих – способны наполнить семейный бюджет, мамина прибавка никогда не бывает лишней. Особенно сейчас, когда маленький Володя стал часто болеть и нуждается в витаминах, а Света как ни бьется с поисками подработки, не может найти ничего подходящего.

Да! В отличие от всех людей на свете, Николай был женат на Свете. То есть на самой лучшей женщине в мире, которая в момент нехватки средств не пилит мужа, а ищет дополнительные заработки и искренне просит пожилую свекровь не волноваться и хоть немного отдохнуть.

Может, и эти бабульки с семечками так же упрямо не хотят сидеть сложа руки, чтобы иметь возможность баловать пятилетнего часто хворающего внука фруктами.

Подумав про возраст, Николай тут же вспомнил, что́ не понравилось ему в предстоящем задержании.

– Назад, выходит, тоже пешком пойдем, – озвучил он свои мысли. – Могли бы выделить «воронок».

– Ишь, чего захотел! – хмыкнул первый опер. – На близкие расстояния не положено. Да и с дальними нас колесами особо не балуют. Сам покумекай! Врагов народа много больше, чем машин. – Коля понимающе кивнул, а опер покровительственно подмигнул: – Да ты не дрейфь! Ты ж сам читал, объект – старик совсем. Не сбежит. Тем паче, мне его фамилие знакомо. Сидел уже у нас, а значит, понимает, что на рожон не стоит лезть…

Вообще-то Коля беспокоился не о сопротивлении задерживаемого (уж с чем, с чем, а с этим работа в угрозыске справляться научила), а о том, что человеку в возрасте, возможно, будет тяжело идти пешком. Но объясняться снова счел излишним.

– Не скажи! – внезапно погрустнев, проговорил второй опер. – Старик старику рознь. Помнишь, как тогда на Клочковской было? Как раз, когда мы с Доцей дежурили. До сих пор жуть берет.

– Ну ты сравнил! – расхохотался первый. – Тот был стреляный воробей, именитый чекист. К тому же к нам еще не попадавший. Да и по возрасту – какой он старик? Полтинника ему, кажись, еще не было. Постой! – Рассказчик резко посерьезнел. – А ты чего сейчас про это вспомнил? Ты тоже, что ль, маляву получил? Тебе письмо подбросили? – Дождавшись от собеседника сдержанного кивка, он побледнел. – И я. Вот так х… веселье, правда? И знаешь, что я думаю? А Доця неспроста, выходит, с дежурства-то слинял. Он тоже получил письмо и испугался…

– Заинтриговали! – не выдержал Коля. – Ребята, о чем речь?

– А я скажу! – Первому явно нравилось быть в центре внимания. – То, правда, давний случай. В 38-м нас вот этой же компашкой – только замест тебя, ясное дело, был Доця – внезапно обязали ехать на задержание одной партийной шишки. Ну, нам не впервой, дело плевое. Пришли, навели шмон, покуражились, как полагается, чтоб враг народа сразу понял, что шутки кончились. А он возьми да выкинь финт! Достал гранату и кричит: «Вы меня знаете. Всех подорву!» – Крепыш, почувствовав в Коле благодарного слушателя, сделал театральную паузу и грозно пошевелил бровями, изображая описываемого злодея: – Ну что сказать… Мы знать его не знали, но кричал он с такой безумной мордой, что у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Тут, слава партии, наш Доця не растерялся и говорит: «Идемте-ка, орлы, отсюда. Мне вами рисковать не дозволялось. Вернемся утром с подмогой, а пока – пусть проспится да одумается». Здравое решение, что ни говори! И потому, что этот крендель явно был не в себе, и потому, что у нас на такие случаи даже инструкций никаких не было. Это ж кому придет в голову сопротивляться НКВД? Вернемся с подмогой и инструкциями – тогда пойдет, как родной. Куда он от нас денется?

– Но делся ведь, – тонким голоском перебил второй.

– Куда? – оторопело спросил Коля, представляя уже, как позабавит этой неслыханной историей друзей.

– Да никуда, – буркнул в ответ крепыш. – Остался цел и невредим, как и не было ничего. К утру всех, кто к приказу об его, значит, задержании руку приложил, уже арестовали. Непростой оказался кренделек: позвонил куда следует, шухеру навел, доказал свою невиновность и вредителей, которые его подставить хотели, под суд отдал. А мы что? – Теперь он то ли жаловался Коле, то ли подбадривал напарника. – Мы люди подневольные. Ну да, вели себя не слишком… хм… аккуратно, но он же должен понимать, что мы не со зла, а по долгу службы. Короче, – это говорилось уже явно для Коли, – перед тем, как мы ушли, он нам пообещал, что каждого достанет. Дескать, это правило номер один: кто его задел, тому, хоть что твори, несдобровать. Но вот уже два года истекло, а мы пока что вроде на свободе. Я так думаю, что он нас посчитал за мелких сошек и забыл давно.

– А как же письмо? Точнее письма? – Второй тоже решил, что скрывать ему нечего, и пояснил для Коли: – Сегодня я письмо с угрозой получил. Готовься, мол, пробило твое время. Я, конечно, все понимаю: кто угодно такое написать мог, но вообще-то это впервые со мной. И чует мое сердце – это тот, с гранатой. Тем более, внизу была приписка, мол, пришла пора вспомнить о правиле номер один. А мы ж как раз должны были дежурить тем же составом, что тогда при задержании на Клочковской. А Доця вдруг сбежал… А ты еще, Аркаша, говоришь, что тоже такое письмишко получил…

– Получил. Такое же – слово в слово! – мрачно подтвердил крепыш, но тут же взял себя в руки: – Да ладно! За что нас брать? Мы ж просто честные служаки…

– Ладно, служаки! – Коля понял, что такие разговоры могут далеко завести. – Потом с вашими письмами разберемся. Угрозы – это как раз по моей части. Лучше б, конечно, что-то реальное сделал, а так дело возбуждать не из-за чего. Но для обычного добровольного расследования и письмо сгодится. Мне, честно говоря, прям любопытно, что могло испугать нашего доблестного сержанта Доценко. Но то потом. Сначала давайте все же задание выполним. Так что вперед!

– Э! – через минуту подал голос первый опер, кивая на домовую табличку, – мы не туда идем. Ты говорил, по Чернышевского идти, а это – Чернышевская.

– Ты что, неместный? – улыбнулся Коля.

– Сам ты деревня! – Крепыш воспринял Колины слова по-своему и обиделся за друга. – Он поместнее тебя будет. И родился в Харькове, и вырос.

Джером Клапка Джером

– Да! – подтвердил первый опер. – И знаю, что улица Чернышевского у нас перетекает в улицу Чернышевскую. Потому и говорю: не та тут улица.

Питон (отрывок из книги \'Novel notes\')

– А тебя не смущает, что таблички с названием «Чернышевская» встречаются хаотично в разных местах улицы? То-то! Ладно, про это тоже потом. Напомните, расскажу. А сейчас – нам в этот переулок, – Коля все продолжал улыбаться. Хотя мысленно он уже корил себя за грубость. Опер вполне мог не знать, что эту улицу в суматохе переименований умудрились оставить с двумя названиями. Изначально она именовалась Чернышевской – в честь буржуя Чернышева, имевшего на ней самый большой дом. Советская власть, ясное дело, такому посвящению не обрадовалась и переименовала улицу в честь писателя Чернышевского. При этом многие ведомства существенной разницы не ощутили и переименование в своих каталогах не провели. Да и таблички поменяли далеко не на всех домах. Так и вышло, что Чернышевского и Чернышевская – одна и та же улица. Все это Коля знал от своего хорошего друга Владимира Морского, который не только занимал ответственный пост в редакции самой популярной городской газеты, но и на добровольных началах вел активную деятельность в обществе краеведов-любителей. Если б не он, Коля не только не знал бы ничего про название улиц, но и, возможно, вообще никогда не заинтересовался бы историей родного города. Как ни крути Морской умел заинтересовать.

Джером К. Джером

Питон (отрывок из книги \"Novel notes\")

«Морской!» – От этой мысли Коля даже по лбу себя хлопнул, спохватившись, что не сообщил жене о том, что опоздает на званый вечер, устраиваемый сегодня у друга дома в честь какого-то важного гостя. Света уже наверняка была там и, может, даже волновалась – куда же запропастился ее муж. Хотя она, конечно, понимала, что служба Коли подразумевает внезапные задержки на работе. Когда другие сокрушались по поводу введения восьмичасового рабочего дня и семидневной рабочей недели, жена с надеждой спросила Колю: – Быть может, это и вас касается? Может, у вас теперь будет в воскресенье официальный выходной и больше не надо будет дежурить по ночам? У нас в библиотеке сказали, что закон один для всех. – И тут же сама себя поправила: – Ну да, сказала глупость, извини. Есть те, для кого закон создан, и те, кто стоит на его страже. У последних и до увеличения количества трудочасов рабочее время превышало все нормы, а уж теперь…

перевел Д.М.Прокофьев

Коля решил, что как только будет минутка, обязательно позвонит соседям Морского по лестничной площадке – тем недавно дали личный телефон. Они благоволили к Коле из-за его места службы, потому наверняка согласились бы зайти к Морскому, позвать Свету и предупредить, что муж опаздывает, но постарается освободиться поскорее.

- Ну, хорошо, - сказал я, - давайте подойдем к этому с практической стороны: вы сами-то когда-нибудь видели, чтобы характер у человека переменился?

- Да, - ответил он, - я знал человека, характер которого мне кажется совершенно изменившимся после одного пережитого им случая. Возможно, он, как ты говоришь, был лишь сломлен, или этот урок научил его обуздывать нрав, доставшийся ему от природы. В любом случае результат был потрясающий.

– Чего стоим? – Раздумья Николая прервал крепыш Аркаша – троица уже зашла в единственный подъезд ветхого одноэтажного домишки. – Вот вроде бы звонок. «Воскресенский, звонить три раза». Во дела! Такой большой домяра, а всего четыре семьи живет? Эх, избаловался народ! Не помнит, как надо заселяться. Забыл, что уплотнение – мать учения!..

Мы попросили его рассказать нам об этом случае и он согласился.

Крепыш захохотал над собственным остроумием, а Николай отбросил лишние мысли и, стараясь быть строгим, но деликатным, уверенно нажал на кнопку звонка.

- Он дружил с моими двоюродными братьями, - начал Джефсон, - с которыми я часто виделся в студенческие дни. Когда я впервые встретил его, то это был молодой парень двадцати шести лет, сильный как духом, так и телом, сурового и упрямого нрава, который любившие его называли властным, а не любившие (их по числу было больше) - тираническим. Спустя три года я увидел его двадцатидевятилетним стариком, мягкость и уступчивость которого переходили грань слабости, не верящим самому себе и считающимся с желаниями других до степени, нередко неразумной. Раньше гнев его вспыхивал очень легко и часто. Со времени перемены, о которой я говорю, я не видел, чтобы по лицу у него пробежала хотя бы тень гнева, за исключением одного случая. Прогуливаясь однажды, мы наткнулись на молодого оболтуса, который приводил в ужас маленькую девочку тем, что притворно спускал на нее собаку. Он схватил мальчишку такой хваткой, что чуть не задушил, и подверг такому наказанию, которое мне показалось совершенно несоразмерным с преступлением, каким бы жестоким оно ни было.

* * *

Я выразил ему свой упрек, когда он вновь присоединился ко мне.

– Вы к старику? – не отрываясь от мытья пола, спросила дородная гражданка в рейтузах и завязанной узлом под сердцем кофте. Пахну́ло сыростью и несвежими тряпками.

- Да, - ответил он виновато. - Пожалуй, я суровый судья для некоторых глупостей.

– Ну да… – Коля смущенно отвел глаза.

– А он не принимает! – Гражданка с победоносным видом провела вдоль порога мокрую полоску шваброй и… решительно захлопнула дверь.

И, зная, что\' сейчас видят перед собой его затравленные глаза, я ничего ему больше не сказал.

– Смешно, – растерянно пожал плечами Коля. – Вот и гадай теперь: она решила, будто я – посетитель адвоката или что алкоголик, и ее «не принимает» подразумевает совсем другой смысл, – саданул он ребром ладони по шее, объясняя мысль.

Спутники Коли даже не улыбнулись.

Он был младшим партнером в крупной фирме чайных брокеров в Сити. В лондонской конторе дел у него было немного, и потому, когда в результате каких-то сделок с закладными в руки фирмы попала чайная плантация на юге Индии, ему было предложено поехать туда и взять управление ею на себя. К нему этот план подходил восхитительно. Он был человеком во всех отношениях подготовленным к суровой жизни: столкнуться лицом к лицу с отнюдь не презренным числом трудностей и опасностей, взять под командование небольшую армию местных батраков, готовых поддаться скорее на страх, чем на любовь - такая жизнь, требующая мысли и действия, предоставила бы его сильной натуре больше интереса и наслаждения, чем он когда-либо мог бы надеяться получить в скованных условиях цивилизации.

– Чему вас только учат в этом угрозыске, – сердито пробубнил крепыш и нажал на звонок так уверенно, что сразу стало ясно: в подъезде представитель власти.

Никто не открывал, но когда крепыш уже начал примеряться к тому, как лучше вышибить дверь, из коридора послышались шаги и постукивание – похоже, тростью.

Один только довод можно было резонно выдвинуть против такого поворота дел: его жена. Она была хрупкой, нежной девушкой, на которой он женился, повинуясь тому инстинкту притяжения противоположностей, какой Природа вложила нам в грудь в целях поддержания своего среднего уровня - пугливое создание с робкими глазами, одна из тех женщин, которых смерть страшит меньше, чем опасность, и которым легче встретить лицом к лицу свой рок, чем страх. Были известны случаи, когда такие женщины с визгом убегали от мышки и с героизмом принимали мученическую смерть. Удержать свои нервы от трепета они в силах не более, чем осина способна унять дрожь своих листьев.

До встречи с этим стариком Николай считал, что слово «импозантный» устарело и не имеет никакого отношения к советским гражданам. Ан нет – адвокату Воскресенскому оно вполне соответствовало. Старик был величав, всклокочен, преисполнен чувства собственного достоинства и, кажется, разгневан.

То, что она совершенно непригодна для жизни, на какую обрекало ее его согласие на этот пост, и станет лишь глубоко несчастна от нее, с легкостью пришло бы ему в голову, задумайся он хотя бы на мгновение о ее чувствах в этом деле. Но рассмотрение вопроса с точки зрения, отличной от его собственной, не входило в его привычки. Нет сомнений, что он любил ее по-своему страстно, как принадлежащую ему вещь, но любил тою любовью, какой мужчины любят собаку, которую нет-нет да и поколотят, лошадь, которую могут пришпоривать до тех пор, пока у той не сломается спина. Посовещаться с ней по этому поводу даже не пришло ему в голову. Однажды он сообщил ей о своем решении и дате отплытия и, протянув чек на приличную сумму, сказал накупить всего необходимого и дать знать, если понадобится еще; и она, любившая его с собачьей преданностью, не шедшей ему на пользу, чуть шире раскрыла глаза, но ничего не сказала. Однако она много думала о предстоящей ей перемене и, когда рядом никого не было, на глаза ей то и дело навертывались слезы; заслышав его шаги, она поспешно утирала их следы и шла ему навстречу с улыбкой.

– Опять? – спросил он, сверкнув ледяным взглядом из-под седых бровей. Ни старое, протертое до дыр пальто, ни кусок коряги вместо трости, ни клочьями торчащие в разные стороны седые брови не сказывались на общем ощущении: Колю сверлил полным упрека взглядом настоящий аристократ.

И вот, ее робость и нервность, дома служившие лишь постоянной мишенью для шуток, стали при новых обстоятельствах жизни серьезно досаждать мужчине. Женщина, которая казалась неспособной подавить вопль, стоило ей, обернувшись, увидеть в полумраке пару пронзительных глаз, выглядывающих на нее из сумрачного лица; которая непременно свалится с лошади от страха, услыхав рев дикого зверя в миле от себя; и которая бледнела и немела от ужаса при одном лишь виде змеи, была не слишком-то приятной спутницей для жизни по соседству с индийскими джунглями.

– Не опять, а снова, – нарочито грубо заявил крепыш Аркаша, обойдя Горленко и без приглашения направившись в глубь коридора. – Которая каморка тут твоя, старик? Ща все посмотрим. С вещами на выход…

Сам он абсолютно не ведал страха и не мог его понять. Ему это казалось чистой воды аффектацией. У него была путаная идея, общая для мужчин его склада, будто женщины напускают на себя нервозность, считая ее прелестной и идущей им, и что если бы удалось показать им ее глупость, то можно было бы убедить их оставить ее точно так же, как они оставляют семенящую походку и смешливый голосок. От человека, гордившегося, как он, знанием лошадей, можно было, пожалуй, ожидать и более истинного понимания природы нервности, которая является лишь вопросом темперамента. Но этот человек был дурак.

«Старик» не удостоил взглядом говорящего и продолжал смотреть на Колю. Внезапно тот увидел, что морщинистый лоб Воскресенского истыкан дырами, как птицы поклевали, а два его пальца, опирающиеся на корягу-трость, неестественно изогнуты, будто неправильно срослись после перелома.

Что его раздражало больше всего, так это ее ужас перед змеями. Его бог не наградил (или не наказал - смотря как вам больше понравится) совершенно никаким воображением. Между ним и змеиным отродьем не было особой вражды. Тварь, ползающая на брюхе, страшила его не больше, чем тварь, ходящая на ногах; даже меньше, так как он знал, что, как правило, от нее можно ожидать меньшей опасности. Пресмыкающееся в любой момент лишь жаждет убраться от человека подальше. Если на него не нападать и не пугать, то оно никогда не нападет первым. Большинство людей довольствуются, получив это знание из учебников по естественной истории. Он доказал себе это сам. Его слуга - старый драгунский сержант - рассказывал мне, что видел, как он остановился лицом в шести дюймах [=15см] от головы египетской кобры и стоял и смотрел на нее в свой монокль все то время, пока она уползала от него, хотя знал, что одно лишь прикосновение ее клыков означало бы смерть, от которой нет никакого спасения. То, что какое-либо мыслящее существо может обуять ужас - болезненный, смертельный ужас - при виде таких до жалкого безобидных существ, казалось ему до дикости нелепым; и он твердо решил принять меры по излечению ее от страха перед ними.

Словно пытаясь защититься, Коля достал папку с бумагами. Адвокат махнул рукой, мол, что с вас взять, и пошел в комнату следом за уже орудовавшими там операми. Крепыш зачем-то выдвигал ящики стола и комода, вываливая содержимое на пол.

В конце концов ему это удалось с немного бо\'льшим успехом, чем он предвидел сам, но в глазах у него оставило ужас, который не покинул их по сей день и не покинет уже никогда.

– Для обыска вы обязаны пригласить понятых, – сказал Воскресенский, замерев на пороге. – Я адвокат и знаю, что говорю. Спасибо, конечно, что не среди ночи, как привыкли, но элементарные правила тоже соблюдать должно…

Однажды вечером, проезжая на лошади через джунгли неподалеку от своего бунгало, он услышал тихое шипение возле уха и, подняв глаза, увидел, как с ветки дерева свесился питон и уползает сквозь высокую траву прочь. Сам он ехал с охоты на антилоп, и заряженная винтовка висела у стремени. Соскочив с напуганной лошади, он еле успел выстрелить в тварь прежде, чем та исчезла. Он не особо надеялся, что при таких обстоятельствах вообще попал в питона. Волей случая пуля поразила того в сочленение позвоночника с головой и убила на месте. Это был экземпляр с хорошей раскраской, и, за исключением ранки от пули, совершенно неповрежденный. Он поднял его с земли и перекинул через седло, намереваясь отвезти домой и препарировать.

Когда он поскакал дальше, то взгляд его то и дело падал на огромную мерзкую тварь, которая раскачивалась и извивалась у него перед глазами, почти как живая, и тут ему в голову пришла блестящая идея. При помощи этого мертвого пресмыкающегося он излечит свою жену от страха перед живыми. Он обставит дело так, что она увидит змею и примет ее за живую - и придет в ужас; тогда он покажет ей, что она переполошилась всего лишь из-за дохлой твари - ей станет стыдно за саму себя, и она излечится от этой глупости. Только дураку могла прийти в голову такая идея.

– Что поделаешь, – Коля не выдержал и принялся оправдываться: – Мы люди подневольные. Сказано доставить гражданина такого-то, вот и пришли. Про обыск речь не идет. – Горленко протянул руку и буквально за шиворот оттащил крепыша от письменного стола, кажется, служащего также местом для ужина. – И, кстати, про ночь – это тоже зря. Вы адвокат вроде, должны бы понимать… Мы знали, что вызываемый товарищ дома, поэтому сейчас и пошли. Но человека более активного днем можно не застать, потому наши люди вынуждены…

Прибыв домой, он отнес мертвую змею к себе в курительную комнату; затем, заперев дверь, этот идиот занялся приготовлением своего рецепта. Он расположил чудище в очень естественной и правдоподобной позе. Создавалось впечатление, будто змея вползает на пол через открытое окно, и любому, кто внезапно вошел бы в комнату, вряд ли удалось бы не наступить на нее ногой. Сделано все было с изрядной ловкостью.

– Что за дела? – гаркнул крепыш, перебивая Колю. – Что мы перед ним тут стелемся? Какой он адвокат? Обычный враг народа, судимый и…

Под конец он снял с полки книжку, раскрыл и положил ее обложкой вверх на кушетку. Завершив все к полному своему удовлетворению, он отпер дверь и, весьма довольный собой, вышел.

– И оправданный, между прочим! Выпущенный на свободу с восстановлением в правах! – Старик тоже повысил голос, а потом вдруг сник. – Хотя ваш подчиненный неожиданно для самого себя прав. До 1930-го я был адвокат, а потом, как частную практику отменили, собрали нас в консультации и превратили адвоката в госчиновника с окладом от государства – так уже всё. Сама идея профессии уничтожена.

После ужина он зажег сигару и некоторое время молча курил.

– О! – радостно хмыкнул Аркаша и подмигнул Коле: – Видал, что делается? А ты с ним как с человеком! Да за такие разговорчики вообще не понятно, как его выпустили…

- Ты не устала? - спросил он у нее, наконец, с улыбкой.

Она рассмеялась и, назвав его лентяишкой, спросила, что ему было нужно.

– Это не просто разговорчики! – вспыхнул Воскресенский. – Я и доклады на соответствующую тему подготовил. Я больше сорока лет в адвокатуре, меня послушают. Я лейтенанта Шмидта вместе с адвокатом Александровым защищал, я… – Он махнул рукой, мол, что вам объяснять, и принялся менять одно старое пальто на другое, бубня себе под нос: – Прошли те времена, когда такие, как вы, бесчинствовали. Слыхали про амнистию? А про личную ответственность тех, кто выполнял незаконные приказы? А?

- Да всего лишь роман, который я читал. Я оставил его у себя в \"берлоге\". Ты не сходишь? Ты найдешь его раскрытым на кушетке.

– Давайте уже на выход? – Молчавший до сих пор напарник крепыша Аркаши явно считал сцену затянувшейся. Вообще-то Коля был с ним солидарен.

Она вскочила и легко побежала к двери.

– А там кто? – Аркаша, явно больше с целью подчеркнуть собственную вседозволенность, чем из практических соображений, толкнул дверь в дальнюю комнату. И тут же отлетел назад. Натурально оторвался от земли и истошно заорал, переворачиваясь в воздухе.

У двери она на мгновение приостановилась, чтобы обернуться и спросить у него название книжки, и он обратил внимание на то, как она прелестна и симпатична; и в первый раз в голове у него забрезжил слабый проблеск истинной природы всего этого.

- Да ладно, - сказал он, приподнимаясь, - я сам...

Одновременно с этим раздался страшный грохот и звук бьющегося стекла. Под потолком что-то затрещало.

Затем, очарованный великолепием своего плана, осадил себя; и она вышла.

Он слышал звук ее шагов по половикам коридора, и улыбнулся самому себе. Пожалуй, затея получится презабавной. Думая об этом даже сейчас, трудно его пожалеть.

– Ложись! – сорвавшись на писк, крикнул помощник крепыша и плюхнулся на пол.

Дверь курительной комнаты открылась и закрылась, а он все сидел, мечтательно глядя на пепел своей сигары, и улыбался.

Прошло мгновение, быть может - два, но показалось, будто намного больше. Мужчина сдул серое облачко у себя перед глазами и начал ждать. Затем он услышал то, что ожидал услышать - пронзительный вопль. Потом еще один, который, - так как он ожидал услышать хлопанье далекой двери и поспешные шаги вдоль коридора, - слегка его озадачил, и улыбка у него на губах растаяла.

Второй взрыв раздался из печки совсем рядом с уже держащим в руках небольшой чемодан Воскресенским. Действуя совершенно автоматически, Коля прыгнул вперед, повалил старика на пол и заслонил своим телом от разлетающегося из печи горящего хлама.

Затем еще один, еще и еще - один вопль за другим.

Прежде чем потерять сознание, Горленко увидел, как из дальней комнаты неуклюже выползает громадное чудовище в летной шапке с хоботом и пустыми нечеловечески выпученными глазами…

Слуга-туземец, бесшумно скользивший по комнате, отложил в сторону то, что нес в руках, и инстинктивно подался к двери. Мужчина вскочил и удержал его.

- Не трогайся с места, - сказал он хрипло. - Ничего страшного. Хозяйка твоя напугана - вот и все. Она должна научиться преодолеть эту глупость.

Глава 2. Пророк в чужом отечестве

Затем он снова прислушался, и вопли закончились чем-то, странно похожим на приглушенный смех; и вдруг наступила тишина.

И из этой бездонной тишины к мужчине впервые в его жизни пришел Страх, и они со смуглым слугой посмотрели друг на друга глазами, до странного схожими; и по общему инстинкту вместе направились к месту, из которого исходила эта тишина.

Свету Горленко Ларочка увидела из троллейбуса, но пока пробиралась сквозь толпу к окошку, стучать по стеклу было уже бессмысленно. Оставалось лишь глупо помахать рукой в пространство и мысленно поздороваться. Невысокая, крепкая и, как всегда, какая-то светящаяся Светлана уверенным шагом поднималась по улице Карла Либкнехта. Задумчиво глядя вдаль, она радостно улыбалась. Несмотря на нелепые очки (участковая врач предписала Свете носить их для профилактики, так как у работников библиотек рано портилось зрение) и разметавшиеся в беспорядке по плечам белые локоны (Света недавно срезала косы и никак не могла научиться приводить новую прическу в порядок), выглядела жена Коли Горленко просто замечательно. Может, потому что была счастливой, может, из-за покачивающейся в такт ходьбе модной полудлинной плиссированной юбки. По крайней мере, так утверждала Ларочкина мама, которая выписывала журнал «Модели сезона» и отлично разбиралась в красоте, но скорее всего, потому что Ларочка знала Свету с Колей с раннего детства и по привычке их идеализировала. В любом случае Ларочка расстроилась, что не идет со Светой рядом. С ней уж точно было бы интересней, чем с этими глупыми одноклассницами.

Отворив дверь, мужчина увидел три вещи: первое - это мертвый питон, лежавший там, где он его оставил; второе - живой питон, - по-видимому, его спутник, - медленно обвивающийся вокруг мертвого; в-третьих, - груда чего-то раздавленного и окровавленного посреди пола.

– Ты не дослушала! – Валюша-Большая поднажала и, растолкав народ вокруг Ларочки, снова оказалась рядом. Валюшу-Маленькую она при этом тащила за руку, словно собачку за поводок. – Ларис, мы тебе ведь рассказываем, а ты убежала! И вот, собрался товарищ гипнотизер дать стрекача, как ты сейчас, а мы – за ним! Кричим, мол, мы – ученицы старших классов школы № 36 – хотим ваше письменное пожелание на афише для всей нашей комсомольской ячейки! Кругом паника, пожарная машина уже едет, а мы не растерялись. И знаешь, что он нам написал? «Самым целеустремленным»! Каково? – Валюша-Большая полезла за пазуху и достала свернутый в трубочку трофей, хотя афиша с легкостью разместилась бы там и в развернутом состоянии.

Сам он больше ничего не помнил до того момента, когда спустя несколько недель открыл глаза в каком-то полутемном, незнакомом месте, но слуга-туземец, прежде чем с воплями выбежать из дома, успел заметить, как хозяин его набросился на живого змея и вцепился в него руками, а когда в комнату позже ворвались другие и подхватили его, шатающегося, на руки, то обнаружили, что у второго питона оторвана голова.

– Но про войну все равно интереснее. Как думаешь, Ларис, это правда? – Валюша-Маленькая тоже не отставала и принялась, в который уже раз, рассказывать подробности мистической встречи с гастролирующим артистом-гипнотизером Вольфом Мессингом.

Таков случай, который изменил характер моего человека - если он изменился, - закончил Джефсон. - Он рассказал мне о нем однажды вечером, когда мы сидели на палубе парохода, возвращавшегося из Бомбея. Себя он не щадил. Он рассказал мне эту историю почти теми же самыми словами, какими рассказал ее вам я, только ровным, монотонным голосом, свободным от какого-либо рода эмоций. Когда он закончил, я спросил: как у него достает сил вспоминать все это?

Обе Валюши только что побывали на его выступлении. Обе – как активистки и отличницы, по проходкам от комсомола. И, вот смешно, вместо того, чтобы искать огрехи и готовить доклад о фокусничестве и обмане публики, обе пребывали в совершеннейшем восторге. И от того, что товарищ Мессинг, оказывается, умел читать мысли (вызывал первого попавшегося зрителя, просил писать какое-то действие на листочке, а потом думать о написанном, после чего брал подопытного за руку и в точности выполнял предписание), и от того, что артист «околдовал» весь зал, создав иллюзию дождя, и публика в панике принялась прикрывать руками и сумочками головы, и, главное, от того, что, выйдя после выступления на улицу, Мессинг спокойно общался с людьми, делал предсказания и отвечал на вопросы. – И во-о-от, представляешь, – никак не могла успокоиться Валюша-Маленькая, – кто-то из толпы возьми да спроси: «Как думаете, товарищ гипнотизер, у нас будет война?» Все вокруг ахнули, дыхание затаили и пошевелиться боятся. А товарищ Мессинг грустно так говорит: «Будет. Увы. Страшная и кровопролитная». И тут, словно в подтверждение его слов, совсем рядом что-то ка-а-ак бабахнет! Настоящие взрывы! В соседнем доме стекла повылетали. Народ с криками врассыпную, а она, – Валюша-Маленькая с гордостью показала на Валюшу-Большую, – ну, то есть мы… за пожеланием для школы ринулись, ничего не испугавшись.

- Вспоминать! - ответил он с легкой ноткой удивления в голосе. - Да это со мной все время.

Не в силах больше все это слушать, Лариса демонстративно закрыла уши руками. Ехать с подружками до конечной в Парк культуры и отдыха им. Горького уже не хотелось. Ни чтобы покормить белок в кедровой роще, ни чтобы посмотреть на парашютную вышку, ни даже чтобы, как планировалось, показать девчатам сквозь дыру в заборе недостроенное здание вокзала Детской железной дороги, о скором запуске которой трубили все газеты, хотя работяги-строители даже кладку кирпичей еще не завершили. Пусть девочки сами смотрят все, причем уже после открытия. В конце концов тот красивенький паровоз, который Ларисе приглянулся, когда отец пришел писать о нем репортаж, сквозь дыру все равно не увидишь, а сама стройка ничем диковинным не отличалась.



Первый паровоз Малой Железной дороги. Газета «Красное знамя», 5 сентября 1940 года, фото Е. Сутырина



– Эй, – обеспокоилась Валюша-Большая, с трудом отводя Ларины руки от ушей, – тебе снова плохо, да? Прости!

– Ты не волнуйся! – подключилась Валюша-Маленькая. – Мы подготовленные! Мы, если что, всех врагов одной левой! И за всех угнетаемых отомстим…

Лариса глубоко вдохнула и мысленно посчитала до пяти. Вообще-то Валюши были хорошими. И совсем неглупыми. Просто этот бесконечно повторяющийся рассказ про гипнотизера сводил ее с ума. Во-первых, потому что нельзя одновременно учиться в образцовой советской школе, быть активистками комсомола и верить во всякую белиберду вроде телепатии. Во-вторых, потому что разговоры о войне – это настоящее кощунство. И ведь совсем недавно все вместе в летнем лагере праздновали 23 августа – годовщину подписания договора о ненападении между СССР и Германией. Обсуждали, как это здорово, что страна стоит в стороне от войны, которая раздирает буржуазный мир, и какой молодец товарищ Сталин, что заставил поганку-Гитлера нас бояться и подписать клятву о ненападении. И тут же – стоит какому-нибудь иностранному шарлатану назваться предсказателем и говорить о войне, так верим ему и даже кулаки уже потираем, мол, наконец будет повод проявить себя, и мы им всем покажем… Тьфу!