Морин Чайлд

Вернись, любовь!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Десять тысяч баксов — вполне внушительная сумма, — сказал Брайан Райли и, взяв со стола пиво, откинулся на спинку скамьи, обитой красной кожей.

— Ты особенно на них не рассчитывай, — поспешил одернуть его брат Эйдан, схватив несколько чипсов из деревянной тарелки, водруженной на середину стола. — Все ты не получишь, не забывай.

— Да, — поддакнул Коннор. — У тебя есть мы, чтобы поделиться.

— И я, — с улыбкой напомнил Лайам, — чтобы наставлять тебя на путь истинный.

— Как будто я не знаю! — Брайан улыбнулся братьям. Лайам, на три года старше остальных, явно чувствовал себя в этом тускло освещенном баре как рыба в воде. Если бы не его принадлежность к духовному сану, ничего необычного в этом не было бы. Ведь он прежде всего один из семейства Райли, а братья Райли — это единое целое. И так будет всегда.

Как только выражение «единое целое» пронеслось в голове у Брайана, он перевел взгляд на двух других своих братьев. И словно дважды посмотрел в зеркало. Тройняшки Райли — Эйдан, Брайан и Коннор — всегда держались вместе с того самого мгновения, как только сделали первые шаги.

Даже в морскую пехоту пошли служить вместе, помогая друг другу мужественно переносить все тяготы армейской службы. Они всегда были готовы подставить друг другу плечо или, напротив, сделать втык, в зависимости от того, что требовали обстоятельства.

На сей раз они собрались, чтобы обсудить неожиданное наследство.

Их двоюродный дедушка Патрик скончался, не оставив после себя наследников, и завещал десять тысяч долларов тройняшкам Райли. Теперь им предстояло решить, как поделить эту сумму.

— Послушайте, давайте разделим деньги на четыре части, — предложил Коннор, метнув взгляд на Лайама. — Ведь Райли — один за всех и все за одного.

Лайам улыбнулся.

— В нашем храме нужно заменить крышу, поэтому ход мыслей Коннора мне по душе, — признался он.

— На две с половиной тысячи новую крышу не справишь, — заметил Эйдан. — Этих денег вообще мало на что хватит.

— Мне это тоже приходило в голову, — сказал Лайам, глядя по очереди на каждого из братьев. — Почему бы нам не заключить пари? Победитель получит все.

Почувствовав азарт, Брайан приготовился вступить в борьбу. Ничто не способно их так раззадорить, как соперничество, особенно друг с другом. Однако вкрадчивая улыбка на лице Лайама, говорила о том, что предложение священника таит в себе подвох.

— Какое такое пари? — поинтересовался Брайан.

Лайам улыбнулся.

— Боишься?

— Да нет же, черт возьми, — вступил в разговор Эйдан. — День, когда кто-либо из братьев Райли дрогнет перед брошенным в его адрес вызовом, настанет тогда…

— ..когда он окажется на шесть футов под землей, — закончил за него мысль Коннор. — Что ты придумал, Лайам?

Старший брат снова улыбнулся.

— Вы, ребята, вечно толкуете о долге и самопожертвовании, верно?

Прежде чем утвердительно кивнуть, Брайан посмотрел на братьев.

— Да, черт возьми. Мы же солдаты морской пехоты. Мы давали присягу и всегда готовы выполнить свой долг.

— В самом деле? — Лайам откинулся назад, вперив глаза в поверхность стола, за которым сидели братья. — Дело в том, ребята, что жизнь устроена гораздо сложнее, чем армия.

Эйдан и Коннор вспыхнули, но Брайан жестом заставил их замолчать.

— Я готов признать, что армия воспитала из вас настоящих патриотов. Бог видит, я много молился за вас троих. — Мужчина переводил взгляд с одного близнеца на другого. — Но я хочу предложить вам нечто иное. Кое-что потруднее.

— Потруднее, чем идти в бой? — Коннор сделал глоток из своей кружки и откинулся назад. — Ума не приложу, что это может быть.

— Мы согласны на любое предложение, — сказал Эйдан.

— Точно! — подтвердил Брайан.

— Отрадно слышать. — Лайам оперся локтями на стол и, глядя на близнецов, заговорил, понизив голос:

— Ибо то, что я вам собираюсь предложить, отличает солдат морской пехоты от безусых юнцов. — Лайам выдержал паузу для пущего эффекта, а затем продолжил:

— Воздержание в течение девяноста дней.

За столом воцарилось гробовое молчание.

— Ну знаешь, — проговорил наконец Коннор, с нескрываемой тревогой поглядывая на братьев.

— Девяносто дней? Исключено. — Предложение брата, казалось, шокировало Эйдана.

— Речь идет только о трех месяцах, — подчеркнул Лайам, лукаво улыбаясь. — Что, непосильная задача? Вот я дал воздержание на всю жизнь.

Эйдан содрогнулся.

— Сумасшествие какое-то! — покачал головой Коннор.

— А в чем, собственно, проблема? — встрепенулся Лайам. — Боитесь попробовать?

— А кому, черт побери, захочется такое пробовать? — спросил Эйдан.

— Три месяца без секса? Невозможно. — Брайан пристально посмотрел на Лайама.

— Наверное, ты прав, — кивнул старший брат с улыбкой, принимаясь за следующую порцию пива. — Вы бы все равно не выдержали. Женщины так и вьются вокруг вас с самой средней школы. На три месяца вас не хватит.

— Мы не говорили, что нам это не под силу, — проворчал Коннор.

— Но и не дали согласия, — заметил Эйдан, в панике переведя взгляд с одного брата на другого.

— Разумеется. Я понимаю, — отозвался Лайам. — Ваши слова подтверждают истину о том, что священник тверже любого из солдат морской пехоты.

Ну уж с таким утверждением близнецы смириться не могли, и всего через несколько секунд братья ударили по рукам. Тройняшки приняли самый серьезный вызов в своей жизни.

Как брат подбил их на такое необычное пари, Брайан не мог понять даже потом. Но ему стало совершенно ясно, что Лайам ошибся с выбором профессии. Ему бы стать продавцом машин, а не священником.

— Итак, никакого секса в течение девяноста дней, — подытожил Брайан, переглядываясь с братьями. Двое других близнецов Райли радовались не больше его. Но разрази его гром, если он видел достойный выход из положения, при котором они трое не выглядели бы слабаками. — Проигравший лишается своей доли.

— А если вы все проиграете, — весело уточнил Лайам, — у моей церкви появятся деньги на новую крышу.

— Мы не проиграем, — заверил его Брайан. — Райли не сдаются без боя.

— Рад слышать, — сказал Лайам. — Осталось обсудить наказание проигравшему.

— Какое еще наказание? — Брайан настороженно взглянул на старшего брата.

Лайам улыбнулся.

— Ты это все заранее продумал, да? — догадался Коннор.

— Скажем так: я немного размышлял об этом.

— Самую малость, конечно, — насмешливо проговорил Эйдан.

Лайам кивнул.

— Церкви действительно нужна новая крыша, не забывайте.

— Ага. — Брайан внимательно посмотрел на брата. — Но признайся, дело ведь не только в крыше. Ты хочешь помучить нас.

— Немного воздержания еще никому не навредило! — протянул Лайам, криво усмехаясь. — Ведь я старший. Учить вас — моя обязанность.

— И тебе это всегда отлично удавалось, — пробормотал Коннор.

— Спасибо. Итак, — проговорил Лайам, довольный собой, — перейдем к штрафу. Этой придумкой, кстати, я особенно горжусь. Помните, в прошлом году капитан Галлахер проиграл Эйдану партию в гольф?

Сладостные воспоминания заставили Эйдана улыбнуться, но Брайан тотчас сообразил, к чему клонит Лайам.

Джером Клапка Джером

Разговоры за чайным столом

I

— Они очень милы, по крайней мере, некоторые из них, хотя я бы не стала писать таких писем, — сказала светская дама.

— Интересно бы прочесть любовное письмо, написанное вами, — заметил второстепенный поэт.

— Очень любезно с вашей стороны говорить так, — отвечала она. — Мне никогда в голову не приходило, чтобы вам хотелось получить такое письмо.

— Я всегда говорил, что меня, в сущности, не понимают, — возразил поэт.

— Мне кажется, томик искусно подобранных писем мог бы иметь хороший сбыт, — заметила студентка. — Пожалуй, писанных одной рукой, но к различным корреспондентам. Когда пишешь к одному лицу, волей-неволей принужден повторяться.

— Или от различных поклонников к той же особе, — предложил философ. — Было бы интересно, как реагируют различные темпераменты на одно и то же. Это пролило бы свет на темный вопрос: принадлежат ли качества, которыми мы украшаем предмет нашего поклонения, ему в действительности, или мы их ему только приписываем при случае. Написал ли бы одной и той же женщине один: «Моя королева», а другой «Моя милашка», или она для всех влюбленных была бы только сама собой.

— Отчего вам не попытаться составить такой сборник, конечно, выбирая только самые интересные послания? — предложил я светской даме.

— А как вы думаете, это не повлекло бы за собой много неприятностей? — спросила она. — Те, чьих писем я бы не включила в сборник, никогда бы мне не простили. Так всегда бывает, если кого забудешь пригласить на похороны: каждый воображает, что это сделано нарочно, чтобы обидеть его.

— Первое любовное письмо я написал, когда мне было шестнадцать лет, — сказал поэт. — Ее звали Моникой. Она была продавщицей. Никогда мне не приходилось видеть такой совершенной земной красоты. Я написал письмо и запечатал его, но не знал, сунуть ли ей в руку, когда я проходил мимо нее на чтении по четвергам вечером, или подождать до воскресенья.

— Вопроса тут не может быть, — сказала студентка рассеянно, — конечно, лучший момент — при выходе из церкви. Тут все толпятся, и — извините — в руке молитвенник…

— Мне не пришлось решать, — продолжал поэт. — В четверг ее место оказалось занято краснолицей девицей, ответившей на мой вопросительный взгляд идиотским смехом, а в воскресенье я напрасно искал ее по скамейкам. Впоследствии я узнал, что ей внезапно отказали от места в среду, и она уехала домой. Кажется, не я один искал ее. Я оставил письмо, написанное к ней, на своем пюпитре и со временем забыл о нем. Через несколько лет я действительно полюбил и снова принялся за письмо, которое должно было захватить ее, как тонкое невидимое очарование. Я намеревался вплести в него любовь всех веков. Окончив послание, я перечел его и остался доволен. Но тут случайно, в ту минуту, как я собирался запечатать его, я перевернул свой пюпитр, и вместе с другими бумагами на пол упало письмо, писанное мною семь лет тому назад, когда я был еще мальчиком. Из простого любопытства я распечатал его, думая, что оно меня позабавит. Кончилось тем, что я отправил его вместо только что оконченного. Смысл его был тот же; но чувство было выражено несравненно лучше, гораздо искреннее, с большей художественной простотой.

— В конце концов, что может человек сделать больше, чем сказать женщине, что он ее любит? Все прочее только живописные аксессуары, стоящие наравне с разглагольствованиями в «Полном и точном описании от нашего специального корреспондента», развитом из рейтеровской телеграммы в три строчки.

— Следуя такому взгляду, вы могли бы выразить всю трагедию «Ромео и Джульетты» в двух словах:



Сильно друг друга любили
И жизнь вместе кончить решили.



— Услыхать, что тебя любят, — это только начало теоремы, так сказать, изложение предварительных условий, — заметила студентка.

— Или эпиграф в начале поэмы, — вторила ей старая дева.

— Интерес в доказательстве: почему он меня любит, — продолжала студентка.

— Я однажды предложила этот вопрос одному человеку, — сказала светская дама. — Он ответил, что это происходит помимо его воли. Мне такой опыт показался ужасно глупым, вроде того, что вам отвечает горничная, когда разобьет, например, ваш любимый чайник. Теперь же мне кажется, что ответ был не глупее всякого другого.

— Более того, — пояснил философ, — это единственное объяснение.

— Хорошо было бы, если бы этот вопрос можно было предлагать людям, не обижая их, — сказал поэт. — Мне так часто хочется задать его. Почему красавицы, богатые наследницы выбирают себе в мужья незаметных мужчин, третирующих их? Почему старые холостяки, вообще говоря, — симпатичные, добросердечные люди, а старые девы, по крайней мере, многие из них, — такие кроткие и милые?

— Может быть, — высказала свое предположение старая дева, — потому что… — Но тут она запнулась.

— Прошу вас, продолжайте, — закончил философ. — Мне так интересно выслушать ваше мнение.

— Нет, я не хотела сказать ничего особенного, — отнекивалась старая дева. — Я забыла…

— Если бы только можно было получать правдивые ответы, сколько света они пролили бы на скрытую половину жизни! — сказал поэт.

— Мне кажется, что любовь более всего прочего выставляется напоказ, — сказал философ. — Она опошляется. Ежегодно тысячи театральных пьес, повестей, поэм и этюдов разрывают занавес храма любви и влекут ее обнаженную на рыночную площадь на позорище скалящей зубы толпы. В миллионе коротких рассказов, то комических, то серьезных, она трактуется более или менее бесцеремонно, более или менее понятно, мимоходом, на лету, с насмешкой. Ей не оставляется ни тени самоуважения. Ее превращают в центральную фигуру всякого фарса, поют о ней и изображают в танцах в каждом мюзик-холле; ее приветствует неистовый крик зрителей с галерок, над ней громко хохочет партер. Это расхожая монета каждого сатирического журнала. Мог бы при подобных угрозах какой угодно божок — будь то сам Мумбо-Джумбо, — не сбежать от своих поклонников? Все ласкательные имена превратились в ходячие выражения, все ласки опошлились на подмостках. При каждом книжном выражении, которое мы произносим, мы сейчас же вспоминаем сто пародий на него. Нет такого положения, которое не было бы заранее испорчено американскими юмористами.

— Не раз мне приходилось присутствовать на пародиях Гамлета, — сказал поэт, — но пьеса продолжает интересовать меня. Помню я одну свою пешеходную экскурсию по Баварии. Местами по дороге там попадаются распятия, не имеющие в себе ничего особенного. Все они изготовлены механическим способом одной фирмой; но проходящие крестьяне с благоговением преклоняются перед Христом. Можно унизить только то, что действительно достойно презрения.

— Патриотизм — великая добродетель, а джингоисты сделали его смешным, — возразил философ.

— Напротив, они научили нас различать истинное от фальшивого, — сказал поэт. — Так и с любовью. Чем больше она обездушивается, выставляется на посмешище, служит предметом спекуляций, тем менее является желание выказывать ее, — «быть влюбленным в любовь», как выражался про себя Гейне.

— Исключено.

— Прирожденна ли нам необходимость любить, — спросила молодая девушка, — или мы научаемся ей, потому что такова мода? Постепенно свыкаемся с нею, подобно тому как мальчик свыкается с привычкой курить, потому что все другие мальчики курят, и мы не хотим стоять особняком?

— Большинство женщин и мужчин не способны любить, — сказал поэт. — У некоторых это чисто животная страсть, у других — тихая привязанность.

— Галлахер так хорошо смотрелся в своем наряде! Полагаю, ребята, это как раз для вас. Проигравшим придется нацепить на себя лифчики из кокоса и юбку из травы и прокатиться в таком виде по военной базе в автомобиле с откидным верхом, — сказал Лайам и уточнил:

— Мы разговариваем о любви, будто это вполне известная величина, — заметил философ. — В конце концов, сказать, что человек полюбил — все равно, будто сказать про него, что он рисует или играет на скрипке: это не дает нам ровно никакого объяснения, пока мы не увидим образцов его таланта. Слыша разговор на тему о любви, можно вынести впечатление, что любовь Данте и какого-нибудь светского молодого человека, Клеопатры и Жорж Санд — совершенно одно и то же.

— В День Боевого знамени.

— Это было предметом вечного огорчения для бедной Сюзанны, — заговорила светская дама; — она никогда не могла убедиться, любит ли ее Джим в действительности. И это очень грустно, так как я убеждена, что он по-своему был привязан к ней. Но он не мог делать многого, что она требовала от него: она была так романтична. Он пытался подладиться под ее тон. Он ходил смотреть все поэтические пьесы и изучал их. Но у него не было такой жилки, и он от природы был неловок. Он влетал в комнату и бросался перед ней на колени, не замечая ее собачки, так что вместо того, чтобы излить свою душу перед Сюзанной, ему приходилось вставать с поспешным: «Ах, извините! Надеюсь, ей не больно, бедняжке». И этого было, конечно, достаточно, чтобы вывести Сюзанну из себя.

Это был единственный день в году, когда все высокопоставленные офицеры с членами своих семей прибывали на военную базу, чтобы присутствовать на торжественной церемонии. Да, унижение будет неслыханным.

— Молодые девушки так неблагоразумны, — заметила старая дева. — Они бегут за тем, что блестит, а золото замечают только тогда, когда уже поздно. Сначала он все — глаза, но сердца нет.

Эйдан и Коннор тотчас запротестовали, но Брайан лишь безмолвно смотрел на Лайама. Когда оба его брата-близнеца угомонились, он сказал:

— Я знал девушку, — вступил я в разговор — или, скорее, молодую женщину, которую вылечили от ее безумства гомеопатическим методом. Ее сильно тревожило, что муж перестал ухаживать за нею.

— Хорошо, старший брат, а в чем заключается твое участие в сделке? По-моему, ты единственный ничем не рискуешь.

— Это печально, — заметила старая дева. — Иногда вина в том женщины, иногда мужчины, а чаще виноваты оба. Что стоит не забывать маленькие проявления внимания, ласковые слова, — все эти мелочи, имеющие такое значение для любящих и так скрашивающие жизнь?

— Я рискую новой крышей. — Лайам снова поднял свою кружку с пивом и, сделав еще один большой глоток, посмотрел на каждого из братьев. — Моя ставка — мои две тысячи пятьсот. Если одного из вас хватит на три месяца, он получит все.

— В основании всего на свете лежит некоторый здравый смысл, — сказал я. — Секрет жизни в том, чтобы не отклоняться от него ни в ту, ни в другую сторону. Он был самым великолепным женихом, не знавшим счастья, когда ее глаза не смотрели на него; но не прошло и года с их замужества, как она с изумлением увидела, что он может быть счастлив, не сидя рядом с ней, и что он старается понравиться другим женщинам. Он проводил целые вечера у себя в клубе, иногда уходил на одинокую прогулку, по временам запирался у себя в кабинете. Дошло до того, что однажды он ясно выразил намерение уехать на неделю на рыбалку. Она не жаловалась — по крайней мере, не жаловалась ему в лицо.

Если вы все продуете, а в этом я почти уверен, деньги отойдут храму, и у меня будет новая крыша.

— Вот это была с ее стороны глупость, — бросила студентка. — Молчание в таких случаях — ошибка. Противная сторона, не зная, что с вами — когда вы таите про себя свою досаду, — делается с каждым днем неприятнее.

У нас. — Он нахмурился. — То есть у церкви.

— Она делилась своими горестями с подругой, — объяснил я.

— А как ты узнаешь, выдержали мы или нет?

— Как я не люблю людей, поступающих так, — сказала светская дама. — Эмилия ни за что не хотела заговорить с Джорджем. Она приходила ко мне и жаловалась на него, точно я была за него ответственна; а ведь я даже не мать ему. После нее являлся Джордж, и мне приходилось выслушивать все снова, но уже с его точки зрения. Мне все это, наконец, так надоело, что я решила положить конец излияниям.

— Полагаюсь на ваше слово. — Лайам улыбнулся. — Мы никогда не лжем. По крайней мере, друг другу.

— И преуспели в своем намерении? — поинтересовалась старая дева.

Брайан посмотрел на свои зеркальные отражения, которые с неохотой кивнули, и снова обратился к Лайаму.

— Я узнала, что Джордж придет однажды вечером, и попросила Эмилию подождать в зимнем саду, — рассказала светская дама. — Она думала, что я дала ему несколько хороших советов, а я вместо того выразила ему свою симпатию и ободрила его, чтоб он поделился со мной всем, что у него на душе. Он исполнил мое желание, и это так взбесило Эмилию, что она выбежала и высказала все, что думала о нем. Я их потом оставила наедине. Им обоим это пошло впрок, и мне тоже.

— По рукам! Когда договоренность вступает в силу?

— В моем же случае дело кончилось совсем иначе, — сказал я. — Ее подруга рассказала ему, что происходит. Она объяснила ему, как его небрежное отношение и забывчивость постепенно подтачивали привязанность жены к нему. Он стал обсуждать с ней этот вопрос.

— Сегодня вечером.

«Но влюбленный и муж не одно и то же, — возразил он. — Положение совершенно иное. Вы бежите за человеком, которого хотели поймать, но раз вы догнали его, вы умеряете шаг и идете спокойно с ним, переставши окликать его и махать ему платком».

— У меня сегодня свидание с Деб Ханниган, — недовольно пробурчал Коннор.

Их общий друг представлял вопрос с другой стороны.

— Уверен, она оценит твое благородное поведение, — с улыбкой ответил Лайам.

«Вы должны сохранять то, что получили, — говорила подруга, — иначе оно ускользнет от вас. Известное поведение и манера держать себя заставили милую девушку обратить на вас внимание; являясь иным, чем вы были, как вы можете ожидать, чтобы она сохранила свое мнение о вас?»

Посмотрев на каждого из братьев по очереди, Брайан попробовал угадать, который из них окажется последним оплотом семьи Райли.

— Но вы полагаете, что мне следовало бы и говорить и держать себя, став ее мужем, так же как тогда, когда я был ее женихом?

Тина Коретти-Райли припарковала взятую напрокат машину на подъездной дорожке перед домом своей бабушки и окунулась в вязкий, летний зной Южной Каролины.

— Именно так, — отвечала подруга. — Отчего же нет?

Ощущение было такое, будто кто-то закутал ее во влажное горячее одеяло. Даже в июне воздух уже был густым и тяжелым, и она знала, что к концу августа все в городе будут молить Бога о прохладе.

— Мне это кажется недоразумением, — проговорил он.

Крошечный Бейуотер был захолустным городком в Южной Каролине. Улицы жилых районов по обеим сторонам дороги украшали вековые деревья — магнолии, сосны и дубы. Центром общественной жизни городка являлся Главный проспект, где были сосредоточены десятки магазинчиков и кафе.

— Попытайтесь и посмотрите, что будет, — сказала подруга.

Казалось, время в Бейуотере течет даже медленнее, чем в каком-либо из местечек Юга, а это о многом говорило.

— Хорошо, попытаюсь, — согласился он и, отправившись домой, принялся за дело.

Как же Тине всего этого не хватало!

— Что же оказалось, поздно? — спросила старая дева. — Или они опять сошлись?

Она подняла глаза на широкий портик над крыльцом старого дома, и воспоминания нахлынули на нее с такой внезапностью, что она чуть не задохнулась. В этом доме прошли ее детство и юность. После гибели родителей в автокатастрофе ее воспитанием занималась бабушка.

— В продолжение месяца они проводили вместе целые сутки, — ответил я. — А потом жена намекнула, что ей доставило бы удовольствие провести вечерок вне дома.

С десяти лет и до того момента, когда она уехала отсюда пять лет назад, Бейуотер был ей домом.

Он им и оставался в ее сердце, несмотря на то, что теперь она жила на другом конце страны в Калифорнии.

Утром, когда она причесывалась, он не отходил от нее; начинал целовать ее волосы и портил ей прическу. За обедом он держал ее руку под столом и настаивал, что он станет кормить ее с вилки. До свадьбы он позволял себе подобную вещь раз или два на пикниках, и впоследствии, когда он, сидя за столом против нее, вскрывал письма, она укоризненно напоминала ему о том. Теперь он целый день не отходил от нее; ей не удавалось приняться за книгу; он начинал читать ей вслух, обыкновенно поэмы Браунинга или переводы из Гете. Он читал вслух плохо, но в те дни, когда он за ней ухаживал, она выразила свое удовольствие на его попытку, и теперь он, в свою очередь, напомнил ей об этом. Он предполагал, что если играть в игру, то и жена должна принимать в ней участие. Если он обязан ликовать, то и она должна отвечать ему радостным блеянием. Он объяснял, что они останутся влюбленными до конца жизни, и она не находила логического довода, чтобы ответить ему. Когда она собиралась писать письмо, он выхватывал бумагу из-под милой ручки, придерживавшей ее, и, конечно, размазывал чернила. Если он не подавал ей иголок и булавок, поместившись у ее ног, то покачивался, сидя на ручке ее кресла, и порой, не удержавшись, падал на нее. Когда она шла за покупками, он сопровождал ее и играл смешную роль у портнихи. В обществе он не обращал внимания ни на кого, кроме нее, и обижался, если она говорила с кем-нибудь помимо него. Правда, они не часто бывали где-либо в гостях. От большинства приглашений он отказывался и за себя и за нее, напоминая ей, как некогда она считала вечер, проведенный наедине с ним, за лучшее из удовольствий. Он называл ее смешными именами, лепетал с ней по-детски, и раз десять на дню ей приходилось поправлять свою прическу. В конце месяца, как я уже сказал, она сама предложила маленький перерыв в нежностях.

В памяти всплыли подробности вчерашнего разговора.

— Ты с ума сошла?

— Будь я на их месте, я бы потребовала развод. Я бы возненавидела его на весь остаток жизни, — вставила слово студентка.

Тина засмеялась при виде удивленного выражения на лице Джанет. Она не осуждала подругу за это. Ведь Джанет, в конце концов, единственная выслушивала жалобы на ее бывшего мужа.

— Только за то, что он постарался сделать вам приятное? — удивился я.

— Наверняка, — со смехом ответила Тина.

— За то, что он мне доказал, как я была глупа, нуждаясь в его любви, — возразила она.

— Сумасшедшая! Вздумала возвратиться в Южную Каролину бог знает зачем, в разгар лета, когда там стоит дикая жара, я уж не говорю о том, что там живет твой бывший муж.

— Вообще человека легко поставить в смешное положение, поймав его на слове, — изрек философ.

— Именно поэтому я туда и еду, не забыла?

— Особенно женщин, — подтвердил поэт.

— Нет, — отозвалась Джанет. Подруга была на шестом месяце беременности. — Просто мне кажется, ты не до конца все обдумала.

— Я спрашиваю себя, действительно ли между мужчинами и женщинами существует такая разница, как мы думаем? — заговорил философ. — Та, которая существует, не представляет ли из себя скорее продукт цивилизации, чем природное свойство? Не выработана ли она воспитанием, а вовсе не инстинктом?

— Ну конечно, до конца, — уверенно возразила Тина. Как было бы хорошо, если бы она на самом деле чувствовала в себе эту уверенность. Но, начав раздумывать, она могла изменить свое решение, а это было ни к чему.

— Отрицая разницу между женщиной и мужчиной, вы лишаете жизнь половины ее поэзии, — заметил поэт.

Тине минуло двадцать девять лет, и ее биологические часы стали напоминать о неумолимо уходящем времени, причем чем дальше, тем чаще.

— Поэзия создана для людей, а не люди для поэзии, — возразил философ. — Мне кажется, разница, о которой вы говорите, представляет из себя «золотое дно» поэтов. Так, например, газеты всегда стоят за войну. Это дает им материал для разглагольствований и на бирже не остается без влияния. Чтобы убедиться в первоначальных намерениях природы, самое надежное — наблюдать наших родственников, то бишь животных. И здесь мы не видим основной разницы — разница только в величине.

— Слушай, — сказала она, глядя во встревоженные карие глаза Джанет, — я знаю, что делаю. Честно.

— Я согласна с вами, — сказала студентка. — Когда в мужчине проснулась смекалка, то он увидел всю пользу, какую может извлечь, пользуясь превосходством своей грубой силы, чтобы сделать из женщины рабу. В других же отношениях она, без сомнения, стоит выше его.

Джанет покачала головой.

— По женской логике, равенство полов всегда значит превосходство женщины, — заметил я.

— Просто я волнуюсь, — призналась она, любовно поглаживая свой живот.

— Это очень любопытно, — сказал философ. — По вашим словам выходит, что женщина никогда не может быть логичной.

Тина проследила взглядом за жестом подруги, подавив вздох, который последнее время стал у нее вырываться все чаще и чаще.

— А разве все мужчины логичны? — спросила студентка.

Она хотела детей. А поскольку одного желания было мало, настала пора что-то предпринимать.

II

— Знаю, но тебе нельзя волноваться.

— Женщину заставляет страдать преувеличение собственной ценности, — сказал философ. — Это кружит ей голову.

— Тина, я познакомилась с тобой через шесть месяцев после твоего развода, — напомнила Джанет. — Ты тогда все еще переживала. И вот минуло уже пять лет, а ты по-прежнему носишь в бумажнике его фотографию.

— Следовательно, вы признаете, что у нее есть голова? — спросила студентка.

Тина поморщилась.

— Я всегда был того мнения, что природа намеревалась снабдить ее этой частью тела, — ответил философ, — только поклонники всегда представляют женщину безмозглой.

— Ну да, ношу, но фотография-то и впрямь очень удачная.

— Почему у умной девушки волосы всегда прямые? — спросила светская дама.

— Допустим, — согласилась Джанет. — Но с чего ты взяла, что не будешь страдать, впустив его в свою жизнь снова?

— Потому что она не завивает их, — усмехнулась студентка.

Тина почувствовала, как от неуверенности у нее засосало под ложечкой, но постаралась не обращать на это внимания.

— Мне это никогда не приходило в голову, — проговорила светская дама.

— Я не впущу его в свою жизнь. Это я войду в его. А потом, как вошла, так и выйду.

— Это надо заметить в связи с тем, что мы мало что слышим о женах умных людей. А когда приходится слышать, как, например, о жене Карлейля, то, кажется, лучше бы и не слыхать.

Джанет со вздохом поднялась.

— Когда я был моложе, я много раздумывал о женитьбе. Молодые люди вообще часто думают об этом. «Жена моя, — рассуждал я, — должна быть умной женщиной». Замечательно: из всех женщин, которых я любил, не было ни одной выдающейся по своему уму. Конечно, присутствующие исключаются.

— Прекрасно. Отговорить я тебя не могу.

Но ты позванивай мне. Почаще.

— Почему в самом серьезном для нашей жизни — женитьбе — серьезные соображения совсем не принимаются во внимание? — со вздохом проговорил философ. — Подбородок с ямочкой может — и очень часто — обеспечить девушке лучшего из мужей; между тем как на нравственные достоинства и ум, соединенные в одной личности, нельзя возлагать надежды в смысле приобретения хотя бы плохого супруга.

— Обязательно. Не беспокойся.

— Мне кажется, объяснить это можно тем, что в самом естественном вопросе нашей жизни — браке — существенную роль играют наши природные инстинкты. В браке — какими риторическими цветами ни украшайте голый факт — проявляется чисто животная сторона нашего существа: мужчину к нему влекут его примитивные желания; женщину — прирожденное стремление к материнству.

Конечно, Джанет все равно будет беспокоиться, подумала Тина, отвлекаясь от воспоминаний.

Тонкие белые руки старой девы задрожали на ее коленях.

Если бы она сама не была так уверена в правильности задуманного, возможно, тоже волновалась бы. Тина перевела взгляде крыльца на подъездную дорогу, потом на гараж и помещения над ним.

— Зачем пытаться объяснить все прекрасные вещи в мире? — сказала она, говоря с не свойственным ей оживлением. — Краснеющий юноша, застенчивый, поклоняющийся предмету своего обожания, как какой-нибудь мистический святой; молодая девушка, вся зачарованная мечтами! Они не думают ни о чем, кроме как друг о друге.

А может, подумала она, Джанет права. Вдруг это правда ошибка?

Но, по крайней мере, попытаться стоит.

— Исследование таинственных истоков горного потока не мешает нам прислушиваться к его журчанью в долине, — объяснил философ. — Скрытые законы нашего бытия питают каждый лист нашей жизни, как сок, протекающий по дереву. Развивающаяся почка и созревший плод — только изменения внешней формы этого сока.

Последние пять лет у Тины было чувство, словно жизнь застыла на месте. Конечно, она сделала потрясающую карьеру, была окружена замечательными друзьями, имела уютный дом. Но у нее не было человека, которого бы она любила. А любить ей было необходимо. Правильно она поступает или не правильно, но, по крайней мере, она не бездействует, не сидит сложа руки, а движется к намеченной цели.

— Я ненавижу добираться до корня вещей, — молвила светская дама. — Покойный папа был просто помешан на этом. Он нам рассказывал о происхождении устриц, когда мы их раскрывали. Мама никогда не могла притронуться к ним после этого. Или за десертом у него с дядей Павлом начинался разговор, какая кровь — бычья или свиная — лучше для удобрения столового винограда? Помню, как за год перед тем, когда Эмма начала выезжать, пал ее любимый пони. Никогда она ни до, ни после ни о чем так не горевала, как о нем. Она спросила папу, не позволит ли он похоронить его в саду. Ей хотелось иногда приходить поплакать на его могилу. Папа очень мило отнесся к ее желанию и погладил ее руку.

— Конечно, — пробормотала Тина себе под нос, отводя глаза в сторону от окна над гаражом, — в движении — жизнь. И у тебя, Коретти, на все про все только три недели, так что не теряй времени даром.

— Что же, милочка, мы его закопаем у новой малиновой гряды.

Вытащив из багажника свои вещи, Тина покатила новенький чемодан по направлению к дому.

Как раз в эту минуту к нам подошел старик Пардо, наш главный садовник, и, дотрагиваясь до шляпы, сказал:

Он с глухим стуком ударился о четыре деревянные ступеньки, а потом его колесики загрохотали по дощатому полу крыльца.

— Вот я все хочу спросить мисс Эмму, не положить ли нам бедную лошадку под одним из персиковых деревьев. Они у нас что-то захирели в последнее время.

Тина отперла входную дверь и ступила в прихожую. Просторная передняя была залита солнечным светом, струившимся в венецианское окно. В доме работал кондиционер, который бабушка оставляла включенным, даже когда отсутствовала. Помещение дышало прохладой и ароматом, исходящим от красовавшегося на столе пышного букета лимон но желтых роз. Именно таким Тина всегда помнила этот дом. С минуту она стояла неподвижно, впитывая в себя знакомую атмосферу родного места.

Он говорил, что это красивое местечко и что он поставит там камень вроде памятника. Эмме в эту минуту было все равно, где они положат ее любимца, и мы предоставили отцу и садовнику обсуждение вопроса. Не помню, на чем решили; знаю только, что ни одна из нас в продолжение двух лет не ела ни малины, ни персиков.

Из задумчивости ее вывели яростный лай и визг.

Она совсем забыла о бабушкиных подопечных.

— Всему свое время, — сказал философ. — Читая, как поэт воспевает румяные щечки своей возлюбленной, мы, так же как и он, не спрашиваем, откуда берется окраска крови и сколько она сохраняется. Тем не менее вопрос интересный.

Закрыв за собой входную дверь, Тина поставила чемодан и прошла через кухню к выходу на задний двор.

Гам стоял просто неописуемый. Посмеиваясь, Тина принялась отпирать засов. Глухие удары и скрежет когтями за дверью смешивались со все усиливавшимся визгом, производя жуткое впечатление.

— Мы, мужчины и женщины, — любимцы природы, — ответил поэт. — Мы — ее надежда. Ради нас она отрешилась от многих из своих убеждений, говоря себе, что они устарели. Она отпустила нас от себя в чужую школу, где смеются над всеми ее понятиями… Мы усвоили новые, странные взгляды, возбуждающие недоумение старушки. Однако когда мы возвращаемся домой, интересно отметить, как мы мало отличаемся от тех ее детей, которые не расставались с ней. Запас наших слов выработался и расширился, но лицом к лицу с реальностью существования он остался неизменным. Наши потребности усложнились: обеды с десятью переменами кушаний и всем прочим заменили пригоршню фруктов или орехов, собранных без труда, мясо откормленного быка и масса хлопот для его приготовления — простые вегетарианские обеды, не требующие затраты времени. Но подвинулись ли мы при этом много вперед против нашего маленького брата, который, проглотив сочного червячка au naturel, взлетает на первую попавшуюся ветку и, совершая легкое пищеварение, славит в своей песенке Бога? Квадратный кирпичный ящик, где мы движемся, загроможденный деревянной рухлядью, увешанный тряпками и полосами пестрой бумаги, набитый всякой всячиной из плавленого кремня и формованной глины, заступил место дешевой, удобной пещеры. Мы одеваемся кожами других животных, вместо того чтобы дозволить нашей собственной коже развиться в естественную защиту. Мы обвешиваем себя кусками камня и металлов, но подо всем этим остаемся двуногими животными, и вместе с другими боремся за жизнь и кусок хлеба. Мы можем видеть повторение наших трагедий и комедий в каждой травке. Существа в шерсти и перьях — мы сами в миниатюре.

Тина широко распахнула дверь черного хода, и нарушители спокойствия стремительно ворвались внутрь. Два маленьких пуделя принялись скакать вокруг Тины, радостно повизгивая.

— Да, я знаю; я часто слышу это, — сказала светская дама. — Только это пустяки. Могу доказать вам.

— Это не трудно, — заметил философ. — Пустяки — обратная сторона медали, запутанные концы нити, которую прядет мудрость.

Ее бледно-зеленые брюки, мигом покрывшись узором из грязных отпечатков лап, стали похожи на черное кружево. Две маленькие собачки толкались и падали друг на друга в борьбе за право получить внимание Тины в первую очередь. Обнюхивание и облизывание продолжалось до тех пор, пока Тина, оставив попытки утихомирить их, со смехом не повалилась на пол.

— В нашем колледже была одна мисс Эскью, — сказала студентка. — Она соглашалась со всеми: с Марксом она была социалисткой; с Карлейлем — сторонницей благожелательного деспотизма; со Спинозой — материалисткой; с Ньютоном — фанатичкой. Перед ее выходом из колледжа у меня был продолжительный разговор с ней, и я пыталась уразуметь ее. Она была девушка интересная.

— Ну ладно, ладно, девочки\" я тоже очень рада. — Она хотела погладить их, но собаки ни секунды не стояли на месте.

«Мне кажется, — сказала она мне, — я могла бы сделать выбор между ними, если бы они отвечали друг другу. Но они этого не делают. Они не хотят слушать друг друга. Каждый только повторяет то, что касается его одного».

Булочка и Персик — два пуделя, один из которых бледно-кремового окраса, а другой цвета зрелого персика, — обожали женщин и терпеть не могли мужчин. Эта особенность, по мнению Тины, роднила их со многими ее подругами.

— Ответа никогда не бывает, — объяснил философ. — Зерно каждого искреннего убеждения — истина. В жизни одни только вопросы, а решение их в «ближайшем номере».

Сама она не могла сказать о себе того же.

— Презабавная была она, — продолжала молодая девушка, — мы, бывало, смеялись над ней.

Тина не чувствовала ненависти даже к тому мужчине, который ее заслуживал.

— И вполне справедливо, — согласился философ.

Этот самый мужчина и стал настоящей причиной ее возвращения в Бейуотер.

— Это все равно, что ходить за покупками, — сказала старая дева.

Конечно, Нана сама попросила Тину пожить у нее и позаботиться о «девочках», пока сама она с двумя подругами путешествует по Северной Италии. Но время путешествия чудесным образом совпало с прозрением Тины, и ей показалось, что это совпадение предопределено судьбой. Ей почудилось, будто весь мир перевернулся и голос с небес велел ей: «Иди и возьми то, что хотела».

— Ходить за покупками?! — воскликнула студентка.

И Тина, не имея веской причины для отказа, согласилась приехать домой на две недели.

Старая дева покраснела.

Она собиралась забеременеть.

— Да, мне так кажется… Конечно, это звучит странно. Мне пришло в голову такое сходство…

А мужчина, который ей был для этого нужен, жил здесь, над гаражом.

— Вы хотите сказать, что выбор — вообще трудная вещь? — помог я ей.

Ее бывший муж.

— Вот именно, — ответила она. — Вам показывают такую массу всевозможных вещей, что вы совершенно теряете всякую способность рассуждать. По крайней мере, со мной это случается. Я начинаю досадовать на себя. Это ужасная бесхарактерность с моей стороны, но ничего не поделаешь. Хотя бы, например, этот костюм, который теперь на мне…

Брайан Райли.

— Очень мил сам по себе, — заметила светская дама. — Я любовалась им, хотя, откровенно говоря, темные цвета больше идут к вам.

— Вы правы, — согласилась старая дева, — я сама его ненавижу. Только, знаете, как это случилось? Я чуть не все утро проходила по магазинам. Устала страшно. И вот…

Она вдруг оборвала себя и извинилась:

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Простите; я прервала разговор.

Когда Брайан затормозил на подъездной дорожке, он услышал шум, который подняли две избалованные шавки. С сердитым видом он заглушил мотор и бросил угрюмый взгляд в сторону заднего двора, где бесновавшиеся собачонки, по-видимому, пытались вырваться за ворота, чтобы наброситься на него.

— Я благодарен вам за то, что вы нам высказали, — сказал философ. — Мне это кажется объяснением.

Брайан покачал головой и выбрался из машины, в очередной раз спрашивая себя, с чего это собаки так его невзлюбили. Может быть, в прошлой жизни он был котом?

— Чего? — спросила студентка.

— Да прекратите же вы! — крикнул он, не надеясь, что его призыв возымеет на них хоть какое-нибудь действие. Так оно и вышло: шум только усилился, а визг и тявканье стали просто невыносимыми.

— Того, как многие из нас составили себе образ мыслей. Мы не любим выходить из лавки с пустыми руками, — ответил философ и затем обратился к светской даме:

Соседство с этими собаками очень раздражало Брайана. Но это было единственным минусом проживания в комнате над гаражом, в доме Анджелины Коретти.

— Вы хотели объяснить, доказать…

— Что я говорил глупости, — напомнил поэт. — И если вам не неприятно…

Аренда этого маленького помещения была выгодна как ему, так и Анджелине. Женщине нравилось, что он рядом: на его помощь всегда можно было рассчитывать. А Брайану, в свою очередь, жилось здесь спокойно, никто его не тревожил. Он был уверен, что никто не выгонит его из квартиры, пока он долгие месяцы проводит на учениях. К тому же милая пожилая дама любила готовить и время от времени кормила его домашним обедом.

В общем, условия проживания стоили того, чтобы мириться с Булочкой и Ириской.

— Нисколько, — ответила светская дама, — это очень просто. Дары цивилизации не могут быть таким бессмысленным хламом, каким вы, адвокаты варварства, выставляете их. Я помню, как однажды дядя Павел принес нам обезьянку, вывезенную им из Африки. Из нескольких обрубков мы соорудили нечто вроде дерева для «моей маленькой родственницы», как, предполагаю, вы бы ее назвали. Получилось прекрасное подражание веши, к которой она и ее предки, вероятно, привыкли в течение тысячелетий; и первые две ночи мартышка спала, сидя на сучьях. На третью ночь проказница выгнала кошку из ее корзины и улеглась на мягкой подушке, а после того знать не хотела дерева, ни настоящего, ни поддельного, для ночлега. Через три месяца, когда мы предлагали ей орехи, она выхватывала их у нас из рук и бросала их нам в голову, предпочитая им пряники и очень сладкий жидкий чай. А когда мы приглашали ее отойти от топившейся плиты в кухне и пробежаться по саду, приходилось тащить ее силой, причем она отчаянно бранилась. Я вполне разделяю мнение мартышки. Я тоже предпочитаю стул, на котором сижу, — «деревянную рухлядь», по вашему выражению — самому удобному обломку старого красного песчаника в наиудобнейше меблированной из пещер; и достаточно вырядилась, чтобы воображать, что гораздо красивее в этом платье, чем мои братья и сестры, первоначально носившие его: они не умели использовать его.

Было и еще одно преимущество. Поскольку Анджелина являлась бабушкой Тины Коретти-Райли, до Брайана иногда долетала обрывочная информация о жизни его бывшей жены. С тех пор как они с Тиной развелись пять лет назад, она никогда не покидала его мыслей надолго.

— Вы всегда будете прелестны, что ни наденете, — проговорил я с убеждением, — даже…

Лай усилился, когда Брайан приблизился к лестнице со стороны гаража. Мужчина вновь мрачно окинул взглядом беленые деревянные ворота и беснующихся за ними собак. Внезапно задняя дверь отворилась, и Брайан застыл на месте.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — перебила меня светская дама, — пожалуйста, не договаривайте. Это неприлично, и, кроме того, я не согласна с вами. Вы сказали бы: «Если б у меня была толстая, грубая кожа, вся поросшая волосами, и нечем было бы заменить ее…»

Он почувствовал, как внутри все сжалось и засосало под ложечкой. Казалось, ему не хватает воздуха.

— Я только говорю, что так называемая цивилизация сделала не много для смягчения наших животных инстинктов, — сказал поэт. — Ваши доводы подтверждают мою теорию. Ваши доказательства в пользу цивилизации сводятся только к тому, что она сгущает аппетит мартышки. Для этого не было надобности ходить так далеко за примером. Современный дикарь пренебрегает хрустальной водой источника ради миссионерского джина. Он даже отрекается от своих перьев, которые не лишены живописности, ради безобразного цилиндра. Панталоны из клетчатой материи и шампанское следуют в свою очередь. Где же прогресс? Цивилизация доставляет более удобств нашему телу. С этим я согласен. Но принесла ли она вам что-нибудь существенное в смысл прогресса, до чего мы не дошли бы скорее другими путями.