Дейзи Миллер

Окольные пути любви

1

Зал судебных заседаний, в представлении многих, — это просторное помещение со строгими дубовыми панелями, чинными рядами кресел, обязательной ковровой дорожкой, желательно красного цвета, горделиво свисающим государственным флагом с благородными складками, чинным судьей в черной мантии и с непременным молоточком, суетливым адвокатом, непреклонным обвинителем, бледным от волнения подсудимым и внимающей публикой. Короче, суд, в представлении тех, кто знаком с ним исключительно по голливудским фильмам, есть оплот демократии, страж законности и вершитель справедливости.

В данном случае все было не так. Или, по крайней мере, не совсем так.

Довольно тесная комната при всем желании не могла вместить более двух десятков зрителей, стены прятались под слоем штукатурки, дорожка отсутствовала, а линолеум на полу вызывал недоумение пестрой расцветкой. Подсудимый сидел за обшарпанным столом, всем своим видом демонстрируя наплевательское отношение к происходящему, а публика, разместившаяся на потертых скамьях, состояла всего лишь из восьми человек, причем половину ее привел сюда отнюдь не интерес к процессу.

За окнами бушевал ливень.

Пожалуй, лишь судья, пятидесятитрехлетний Джереми Уинстон, соответствовал закрепившемуся в сознании киношному образу.

— Итак, мистер Ламли, вы себя виновным не признаете. — Отсутствие вопросительной интонации не предвещало подсудимому ничего хорошего.

— А с какой стати? — Мистер Ламли, более известный под именем Джесс Попрыгунчик, двадцатипятилетний блондин в кожаной куртке со зловещей надписью «Убей их всех» и нашивкой, изображающей жутковатого вида костлявую старуху, презрительно фыркнул. — Она сама выскочила на дорогу.

— Девочка шла по переходу, — уточнил судья, — а вы, мистер Ламли, находились в состоянии алкогольного опьянения. Содержание алкоголя в вашей крови на момент происшествия превышало допустимый уровень.

— Подумаешь, хлебнул пивка, а меня тут уже пьяницей выставляют, — проворчал подсудимый. — Да и не сбил я ее, а только слегка задел бампером. Девчонка даже не упала. Ей бы лучше…

— В этом вашей заслуги нет, мистер Ламли, — сурово оборвал его судья. — Вы повели себя совершенно безответственно и трусливо…

Лиза Макбейн опустила голову, пряча зевок, который Джереми Уинстон мог бы счесть неуважением к суду. Происходящее навевало скуку. Впрочем, находилась она здесь отнюдь не по собственной воле, а в силу служебных обязанностей. Поступив полгода назад на работу в местную газету «Стандарт», Лиза получила назначение в отдел новостей и происшествий. Главный редактор и по совместительству совладелец «Стандарта» Саймон Гринслоу был давним другом ее отца, человеком, которого она знала с детства. Разумеется, Лиза не питала иллюзий относительно перспектив — в небольшом городке с населением в пятьдесят тысяч происшествия случались нечасто, так что довольствоваться приходилось мелочью, но она рассчитывала, набравшись опыта за год-полтора, штурмовать настоящие вершины.

Подавив зевок, Лиза подняла голову и виновато огляделась. Сидевший по другую сторону прохода Кен Джессон усмехнулся и покачал головой.

— Не выспалась, Лиззи? Бурная ночка выдалась, а?

Она скорчила гримасу. Кен трудился во второй городской газете, «Мерфи-Лейк ньюс», и был ее прямым и единственным конкурентом, что и определяло характер их отношений. Конкуренция, впрочем, никогда не переходила границы приличий. Поначалу Кен пытался взять на себя роль наставника, покровителя, но Лиза быстро дала понять, что играть по его правилам не будет. Иногда они пикировались, даже поругивались, но каждый раз, поостыв, делали шаг навстречу друг другу.

— Приглашаю на ланч после заседания, — прошептал Кен. — Надеюсь, в нашем захолустье не случилось чего-то такого, что помешает нам выпить по чашечке кофе.

Лиза пожала плечами. Она прожила в Мерфи-Лейк всю свою жизнь, то есть двадцать шесть лет, и за это время размеренное существование городка нарушило лишь убийство мэра, имевшее место пять лет назад. Преступление осталось нераскрытым, и эта тема до сих пор поднималась как соперничающими изданиями, так и горожанами в жаркие летние или унылые зимние месяцы, когда о чем-то другом писать и говорить становилось абсолютно нечего.

— А ты сегодня хорошо выглядишь, — прокомментировал Кен. — По какому случаю? Уж не появился ли на горизонте некий объект, достойный твоего внимания? Может, к нам Джонни Депп пожаловал? Или какой-нибудь русский притащил свои грязные миллионы, чтобы открыть здесь нелегальное казино, а то и подпольный бордель? Я бы…

Договорить Кен не успел. Судья Уинстон, отвернувшись от подсудимого, вперил в репортера суровый взгляд.

— Мистер Джессон, вы проявляете неуважение к суду. Выношу вам предупреждение. И, если не угомонитесь, мне ничего не останется, как удалить вас из зала заседаний.

— Я буду нем, как сорок четыре мертвеца, — сделав покаянное лицо, пообещал Кен и церемонно поклонился. — Честное скаутское.

— И оставьте ваши шуточки, — добавил Уинстон и посмотрел на Лизу. — А вы, мисс Макбейн, перестаньте строить глазки мистеру Джессону. Не забывайте, жители Мерфи-Лейка ждут от вас другого.

Лиза открыла было рот, чтобы выразить если не возмущение, то хотя бы недоумение — Кен никогда не вызывал у нее желания строить ему глазки, — но вовремя осеклась. Судья славился крутым нравом, а портить с ним отношения было совсем не в ее интересах.

— Хорошо, ваша честь.

— Вот так-то лучше. — Судья Уинстон откашлялся, заглянул в какую-то бумажку и взялся за молоток. — Мне все ясно, мистер Ламли. Вы являете собой вопиющий пример безразличия, безответственности и постыдного для вашего возраста неуважения ко всему, что вас окружает, и равнодушия к собственной судьбе. Поскольку уплатить денежный штраф вы отказались, сославшись на отсутствие финансовых средств, я приговариваю вас к шестидесяти часам общественных работ. Вы будете убирать мусор вдоль автострады. Начнете с завтрашнего дня. И не думайте, что вам удастся увильнуть. Я позабочусь, чтобы вы уделяли сему занятию не менее двенадцати часов в неделю.

— Собирать бумажки у дороги? Да я лучше… — Джесс даже задохнулся от возмущения. — Надо мной же весь город потешаться будет.

— Кроме того, — безжалостным тоном продолжал судья, — я лишаю вас права управления автомобилем на год. — Он поправил сползавшие с носа очки. — Единственная альтернатива — лишение свободы. Вас это больше устраивает?

— Давай, Джесс, соглашайся! — подал голос сидевший в последнем ряду верзила, под расстегнутой рубашкой которого виднелась разукрашенная татуировками грудь. — Харчи бесплатные, а с такой, как у тебя, задницей, популярность быстро завоюешь.

Судья оставил реплику без внимания, а Джесс после слов приятеля заметно сник.

— Вам все ясно, мистер Ламли? — холодно осведомился Уинстон, бросив взгляд на часы.

— Чего уж, яснее не бывает, — проворчал Джесс.

— В таком случае заседание объявляется закрытым, — громко объявил судья.

Немногочисленная публика потянулась к выходу. Лиза посмотрела в окно — дождь почти перестал, небо выжимало из себя последние капли.

Джером Клапка Джером

— Ну так что, идем? — спросил Кен, помахивая красным кейсом. — Сейчас половина первого, а я сегодня без завтрака. Сама знаешь, как трудно одинокому мужчине. Никто не позаботится, никто не приготовит овсянку утром, никто не согреет постельку.

Лиза положила в сумочку блокнот и ручку, достала сотовый, который выключила на время заседания, проверила сообщения. Новых было только одно — от сестры. Кейт напоминала о встрече с мистером Кэлхауном из юридической конторы, занимавшейся делами их семьи.

Мистер Клодд назначает себя издателем журнала

(из книги \"Томми и K°\")

— Ладно, пойдем, — решила она после недолгой паузы. — Только у меня не больше сорока минут.

— Вот так всегда, — вздохнул сокрушенно Кен. — Нынешние девушки такие деловые. Все у них по расписанию, кроме, естественно, работы.

— Ты ведь тоже далеко не романтик, — улыбнулась Лиза. — Мы с тобой почти тысячу лет знакомы, но большего, чем приглашение на ланч, я от тебя так и не дождалась.

Перевод З. Журавской.

— А что бы ты хотела? — насупился Кен. — «Феррари»? Ожерелье из черного жемчуга? Виллу во Флориде? И потом, возле тебя же постоянно увивается Лоренс. Не понимаю, что ты в нем нашла.

Миссис Постуисл сидела на деревянном стуле посреди Роулз-Корта. Когда-то, молоденькой девушкой, миссис Постуисл работала кельнершей в ресторане «Митра» на Чансери-Лэйн, и поклонники из числа завсегдатаев этого заведения сравнивали ее с тем несколько малокровным типом женщины, который начал тогда вводить в моду один английский художник, впоследствии ставший знаменитостью. С годами она весьма раздалась в ширину, однако лицо ее осталось безмятежным и юным. Оба эти факта, вместе взятые, послужили весьма существенным добавлением к ее доходу. Всякий, кому случилось бы в тот летний вечер пройти через Роулз-Корт, вынес бы оттуда, если только он читал газеты, уверенность в том, что эту женщину, чинно восседающую на деревянном стуле, он где-то уже видел. Объяснение этому отыскалось бы с легкостью, вздумай он перелистать любую из тогдашних иллюстрированных газет. Он увидел бы там фотографию миссис Постуисл, сделанную совсем недавно и снабженную следующей подписью: «Перед употреблением некоего средства против ожирения, рекомендуемого профессором Хардтоном», а рядом — фотографию миссис Постуисл, тогда Арабеллы Хиггинс, снятую двадцать лет тому назад, с той же подписью, лишь слегка видоизмененной: «После употребления» и т. д. Лицо то же, а фигура — ничего не скажешь — определенно подверглась изменениям.

Лиза промолчала. Она и сама задавалась порой тем же вопросом. Лоренс работал в банке и был там на неплохом счету, а его семья считалась одной из самых преуспевающих в Мерфи-Лейке, но, похоже, его вполне устраивала ситуация, когда мужчина и женщина ничем друг другу не обязаны, а встречаются лишь для приятного времяпрепровождения. Он ни разу не дал понять, что хотел бы что-то изменить, а уж тему брака вообще обходил за милю. Смущало ее и отсутствие у Лоренса честолюбия и всякого намека на авантюризм. Он всегда точно знал, что будет делать сегодня, завтра, через неделю и даже через десять лет, а потолком его притязаний было место управляющего банком — здесь, в Мерфи-Лейке. Лизу же такие перспективы не устраивали.

— Ладно, закрыли тему, — сказал Кен, уловив ее настроение. — Лучше расскажи, что новенького в «Стандарте». Чем занят Росс? Как дела у Мирен? Старик Саймон не зверствует? Кстати, ты слышала последнюю новость?

Миссис Постуисл добралась со своим стулом до середины Роулз-Корта, следуя за лучами заходящего солнца. Маленькая лавочка, над дверью которой красовалась вывеска: «Тимоти Постуисл. Съестные припасы и бакалея», осталась позади нее, в тени. Старожилы квартала св. Дунстана сохранили воспоминания о некоем джентльмене в неизменном жилете самых ярких расцветок и с длинными бакенбардами, которого временами можно было видеть за прилавком. Всех покупателей он с видом лорда обер-гофмейстера, представляющего новичков ко двору, отсылал к миссис Постуисл, видимо, рассматривая себя самого только как декоративную деталь. Однако за последние десять лет никто больше не замечал, чтоб он там еще появлялся, а миссис Постуисл обладала гениальной способностью игнорировать или не понимать те вопросы, которые приходились ей не по вкусу. Подозрения возникали самые различные, но знать никто ничего не знал. Роулз-Корт занялся другими проблемами.

— Насчет Ромми Бродерик?

— Удивительное дело, — заметила про себя миссис Постуисл, отрываясь от своего вязания, чтобы бросить взгляд на лавочку, — если бы я не хотела его видеть, он бы, конечно, появился здесь еще прежде, чем я убрала со стола.

— Что бы мы делали, если бы не Ромми. — Кен отворил дверь, и они вышли в коридор. В здании было тихо и пустынно. Время ланча для большинства служащих из расположенных здесь учреждений еще не наступило. В прохладном холле тихо журчал декоративный фонтанчик. За столиком в углу негромко беседовали двое мужчин, в одном из которых Лиза узнала Роджера Кэлхауна, того самого, о встрече с которым напоминала сестра. Заметив ее, он улыбнулся и помахал рукой. Его собеседник, пожилой джентльмен с южным загаром и при дорогих золотых часах, тоже повернулся и посмотрел на нее. У Лизы почему-то возникло ощущение, что они говорили о ней. — Ромми нужно поставить памятник, — продолжал между тем Кен. — Она для Мерфи-Лейка примерно то же, что Пэрис Хилтон для всей страны. Без нее и писать было бы не о чем.

Миссис Постуисл испытывала желание увидеть человека, которого женщины в Роулз-Корте обычно ожидают без особого нетерпения, — а именно, некоего Уильяма Клодда, сборщика квартирной платы, регулярно появлявшегося здесь по вторникам.

— Росс говорит, что у Ромми новый поклонник, — поделилась информацией Лиза. — Какой-то баскетболист из Лос-Анджелеса. Они даже ездили вместе в Напу, на праздник дегустации вина. — Она вздохнула. — Ромми многое может себе позволить. Работать не надо, а денег, оставленных папашей, хватит не только ей, но и ее внукам, если, конечно, таковые будут.

— Наконец-то, — сказала миссис Постуисл, хотя мистер Клодд, только что показавшийся на другом конце двора, не мог ее, конечно, слышать. — Я уж начала опасаться, не споткнулись ли вы в спешке и не расшиблись ли.

Заметив миссис Постуисл, мистер Клодд решил изменить свой обычный порядок обхода и начать с дома № 7.

— Меня только удивляет, что девушка с такими возможностями и, это я говорю как мужчина, такими внешними данными довольствуется нашим захолустьем.

Мистер Клодд был молодой человек невысокого роста, коренастый и круглоголовый; он вечно куда-то торопился, а в глазах его, в общем-то добрых, таился какой-то хитрый огонек.

— Насчет возможностей я с тобой, пожалуй, соглашусь, а вот в том, что касается данных…

— Ах, — с восхищением произнес мистер Клодд, отправляя в карман шесть монет по полкроны, которые ему вручила почтенная леди. — Если бы все были такими, как вы, миссис Постуисл!

Кен усмехнулся, взял ее за локоть и, наклонившись, прошептал в самое ухо:

— Тогда отпала бы нужда в таких, как вы, — заметила миссис Постуисл.

— Лиззи, зависть — смертный грех.

— Как подумаешь, ведь это просто насмешка судьбы, что я — сборщик квартирной платы, — говорил мистер Клодд, выписывая квитанцию. — Будь моя, воля, я бы давно покончил с домовладением, выкорчевал бы с корнем это проклятье страны.

— Зависть? Хочешь сказать, я ей завидую? — Она даже остановилась. — А чему? Что у нее есть такого, чего нет у меня? Может, ты имеешь в виду, что она лучше виляет задом? Что в ее декольте виден пупок? Что длина ее юбок позволяет убедиться в отсутствии трусиков?

— Вот об этом-то я и хотела поговорить с вами, — сказала его собеседница. — Один мой жилец…

Явно не ожидавший столь бурной реакции на совершенно безобидное заявление, Кен отступил на шаг и поднял руки.

— Не платит, да? Поручите это мне. Он у меня живо раскошелится.

— Эй, эй, я всего лишь…

— Не в этом дело, — пояснила миссис Постуисл. — Если случится так, что в субботу утром он не принесет мне денег сам, без напоминания, то я буду знать, что ошиблась и что, значит, сегодня пятница. Если в половине одиннадцатого меня почему-нибудь нет дома, он оставляет деньги на столе в конверте.

— Интересно, не было ли у его мамы еще таких? — мечтательно проговорил мистер Клодд. — Невредно было бы поселить их здесь по соседству. Так что же вы хотели рассказать о нем? Просто вздумали похвастаться?

— И что вы за люди такие, мужчины! Для вас женщина — это размер лифчика да ширина бедер. Вы же просто животные. Похотливые, мерзкие…

— Я хотела спросить у вас, — продолжала миссис Постуисл, — как бы мне от него отделаться? Контракт был какой-то странный.

— Лиззи, на нас смотрят!

— А почему вы хотите от него отделаться? Он что, шумит много?

Она осеклась на полуслове. Закрыла рот. Огляделась. Свидетелями ее вспышки стала пожилая семейная пара, прекрасная половина которой смотрела на нее с откровенным сочувствием. Господи, что это с ней? Чувствуя, как по лицу растекается краска стыда, Лиза перевела дыхание.

— Шумит? Да от кошки в доме больше шуму, чем от него. Ему бы взломщиком быть, большие бы деньги нажил.

— Извини. — Она покачала головой. — Сама не знаю, что на меня нашло. Честное слово, мне очень жаль.

— Поздно домой приходит?

— Ладно, ладно. — Кен снисходительно улыбнулся. — Тебе просто надо отдохнуть. Съездить куда-нибудь, развлечься. Я же понимаю, на вас с Кейт столько свалилось.

— Не было случая, чтоб он вернулся после того, как я закрою лавку.

Свалилось…

— Причиняет вам много забот, что ли?

Еще полгода назад небо было безоблачным, жизнь казалась легкой и беззаботной, а самой большой проблемой считался прыщик на носу. Но потом та жизнь сначала дала трещину, а затем и вовсе рассыпалась. Сначала умер отец. Лег вечером спать, а утром не проснулся. Как объяснили врачи, оторвался тромб. Нелепая, несправедливая, обидная смерть. Жизнь, еще вчера улыбавшаяся ласково, как добрая тетушка, повернулась вдруг злым, холодным ликом завистливой соседки.

— Да нет, я бы этого не сказала. Я и не знаю никогда, дома он или нет, пока не поднимусь и не постучу к нему в дверь.

Подлый, исподтишка, удар подкосил всех. Через два месяца слегла мать. Врачи пытались что-то сделать, но она просто угасала, как лампа, в которой кончилось масло. Кейт и Лиза поддерживали ее, как могли, но сама Джулия Макбейн, похоже, уже все для себя решила.

— Знаете что, вы уж лучше сами все расскажите, — сдался мистер Клодд. — Если б кто другой вздумал мне такое говорить, я бы сказал, что он не знает, чего хочет.

— Он действует мне на нервы, — заявила миссис Постуисл. — Зайдите на минутку, если вы не очень торопитесь.

Вот так, в течение полугода, рухнула прежняя жизнь. Рухнула, как рушится красивое и вроде бы прочное здание, жильцы которого, оставшись на руинах, совершенно не представляют, что делать дальше, и только бродят среди развалин, отыскивая в мусоре дорогие сердцу вещицы.

Мистер Клодд всегда очень торопился.

Почувствовав, что задел за больное, Кен посмотрел на Лизу виновато и тяжело вздохнул.

— Но, разговаривая с вами, я забываю об этом, — любезно добавил мистер Клодд.

— Извини, ляпнул не подумав.

Миссис Постуисл ввела его в маленькую гостиную.

Она пожала плечами.

— Разве что самую малость, — поддался мистер Клодд на уговоры. — Жизнерадостность в сочетании с умеренностью — вот мой идеал.

— Все в порядке. И перестань извиняться — тебе это не идет. Лучше расскажи, как съездил в Техас.

Кен демонстративно развел руками.

— Я расскажу вам, что случилось, к примеру, вчера вечером, — начала миссис Постуисл, усаживаясь за круглый стол напротив него. — В семь часов вечера ему пришло письмо. Я видела, как он уходил из дому часа за два до этого, и хотя я все время торчала в лавке, но не видела и не слышала, чтоб он вернулся. Он всегда так. Не жилец, а привидение какое-то. Я открыла его дверь, не постучавшись, и вошла. Поверите ли, он висел под самым потолком, зацепившись руками и ногами за балдахин над кроватью — у него там, знаете, такая старомодная кровать с балдахином на столбиках. Одежды на нем почти что не было, а занят он был тем, что грыз орехи, и тут же запустил в меня целой горстью скорлупы. А потом принялся корчить страшные рожи и что-то быстро бормотать себе под нос.

— Ведь эта он просто играет так? Ничего злостного, я полагаю? — осведомился заинтересованный мистер Клодд.

— Нет, в этом городе жить невозможно. Все обо всех все знают. — Он покачал головой. — Но поездка классная.

Заведение, в которое Кен привел Лизу, носило не слишком оригинальное имя «Серебряная подкова» и пользовалось в городе немалой популярностью. Знатоки утверждали, что здесь готовят самые лучшие в штате стейки.

— Это продлится неделю, не меньше, — продолжала миссис Постуисл. — Будет воображать, что он обезьяна. На прошлой неделе он был черепахой и ползал на животе по полу, а на спину привязал себе чайный поднос. Как только он попадает на улицу, он становится таким же разумным, как и большинство мужчин — хоть это еще, конечно, не бог весть что, — но в доме… знаете ли, по-моему, он просто сумасшедший.

— От вас, видно, ничего не утаишь, миссис Постуисл, — восхищенно заметил мистер Клодд. — А в буйство он впадает?

Заведение процветало, и получить свободное место, тем более в такой час, когда перекусить сбегались десятки служащих из ближайших контор, было практически невозможно. Кену, однако, стоило лишь обменяться несколькими словами с хозяином, как их без задержки провели к уютному столику в самом углу, отгороженному от других чахлой пальмой в облезлой кадке.

— Не знаю, что получилось бы, если б ему вздумалось вообразить себя чем-нибудь опасным, — ответила миссис Постуисл. — Признаюсь вам, эта игра в обезьяну меня уже немного беспокоит, ведь они чего только не делают, если судить по картинкам в книгах. До сих пор мне жаловаться не приходилось; вот только один раз он вообразил себя кротом, даже завтракал и обедал, не вылезая из-под ковра. А то все больше были птицы, кошки и прочие безобидные твари.

Оставив спутницу в одиночестве, Кен прорубился через шумную толпу у стойки и вскоре благополучно вернулся с подносом, на котором стояли высокие пластиковые стаканы со свежим апельсиновым соком.

— Как это вам удалось его заполучить? — поинтересовался мистер Клодд. — Пришлось похлопотать как следует или к вам просто кто-нибудь пришел и научил, где его искать?

Над заказом думали недолго. Кен взял именно стейк, Лиза же, следуя недавно установившейся традиции — а по утверждению Кена, став жертвой агрессивной рекламы, — заказала суши-макидзуси, или крученые суши, приготовленные в форме цилиндра с помощью бамбукового коврика макису. Заворачивают макидзуси в лист сухих водорослей, нории, или в тонкий омлет. Увлекшись некоторое время назад японской кухней, она регулярно покупала все необходимые для суши ингредиенты — рис, листья альгина и бамбука, соевый соус, васаби, креветки, кожу и филе лосося и даже тобико, икру летучей рыбы, — но все попытки приготовить что-то, отвечающее даже ее собственным, далеко не изысканным, эстетическим и гастрономическим вкусам, неизменно заканчивались фиаско.

— Месяца два тому назад его привез ко мне старый Глэдмен, у которого лавка канцелярских принадлежностей на Чансери-Лэйн. Сказал, что старик приходится ему каким-то дальним родственником и что он хочет поселить его у кого-нибудь, на чью честность можно положиться, потому что старик слегка придурковат, хотя совсем безобидный. Ну, а у меня как раз уже шестую неделю пустовала комната, и этот старик-дурачок показался мне кротким, как ягненок, да и сумма была вполне приличная, так что я ухватилась за его предложение. Старый Глэдмен сказал, что хочет покончить с этим делом тут же раз и навсегда, и дал мне подписать бумагу.

Когда официантка поставила на стол тарелки — одну с четырьмя сиротливыми цилиндриками суши и другую с сочным стейком из мраморной говядины, вьетнамским лимонным соусом, фасолью и картофельными чипсами, — Лиза поймала себя на том, что завидует Кену. Ей ничего не оставалось, как только покачать удивленно головой и развести руками, признавая очевидный талант коллеги…

— Он вам оставил копию? — деловым тоном осведомился Клодд.

— Нет. Но я помню, что там было. У Глэдмена все уже было заготовлено. За семнадцать шиллингов шесть пенсов в неделю я обязана предоставлять ему квартиру и стол в течение всего времени, пока плата поступает регулярно и пока он не причиняет беспокойства или не заболеет. Тогда мне казалось, что это вполне приемлемые условия. А теперь выходит, что платит он исправно, а что касается беспокойства, то он ведет себя точно христианский мученик, а не мужчина, и похоже на то, что придется мне до самой смерти держать его у себя.

Кену определенно нравилась эта женщина, нравилось, как она держится, как ест, как смеется, как выглядит. Он даже попытался представить, что занимается с ней любовью: ее длинные, обвивающие его ноги, ее полные и тугие груди, сладкой тяжестью спелых плодов лежащие на его ладонях, пряди ее разметавшихся по подушке каштановых волос… Он уже чувствовал вкус ее губ, слышал срывающийся с них стон наслаждения…

— Не трогайте его, и через неделю он, может быть, станет плачущей гиеной или ревущим ослом или еще чем-нибудь в таком роде и обязательно причинит беспокойство, — предложил мистер Клодд. — А вы воспользуетесь случаем и избавитесь от него.

Вообще-то Кену больше нравились блондинки, но ради Лиз он вполне мог бы изменить принципу. Женщина с такой фигурой — мечта каждого мужчины. Взгляд его снова и снова останавливался на вырезе блузки, в котором мелькала покрытая темно-золотистым загаром нежная кожа. Низкие переливы ее голоса заставляли сердце биться в бешеном ритме. В зеленых глазах мелькали таинственные огоньки. И при этом Лиза вела себя абсолютно естественно, словно и не сознавала истинной ценности того, чем обладала и что с такой непосредственностью выставляла на его обозрение. Когда он положил на стол деньги, чтобы расплатиться, Лиза накрыла его руку своей. Пальцы у нее были прохладные, но Кена как будто обожгло, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать всколыхнувшихся чувств.

— Так-то оно так, — согласилась миссис Постуисл, — ну, а что, если ему взбредет в его, с позволения сказать, голову вообразить себя тигром или быком? Тогда очень может статься, что я не успею воспользоваться случаем, и мне уже ничто не поможет.

— Поручите это дело мне, — сказал мистер Клодд, вставая и оглядываясь в поисках своей шляпы. — Я знаком со старым Глэдменом, я с ним поговорю.

— В следующий раз угощаю я, — предупредила Лиза.

— Может, вы посмотрите у него эту бумагу, — предложила миссис Постуисл, — а потом скажете мне, что вы об этом думаете? Не хотелось бы мне на старости лет превращать свой дом в убежище для умалишенных.

— Только, ради бога, не этой сырой рыбой и мерзкой травой, ладно?

— Можете на меня положиться, — обнадежил ее мистер Клодд на прощание.



Июльская луна уже набросила на мрачный Роулз-Корт свое серебристое покрывало, когда часов пять спустя по неровному тротуару вновь застучали подбитые гвоздями подошвы Клодда. Но мистеру Клодду было не до луны, не до звезд и тому подобных отвлеченных предметов, у него, как всегда, были дела поважнее.

— Ну, видели этого старого обманщика? — спросила любительница свежего воздуха миссис Постуисл, вводя его в маленькую гостиную.

Офис Роджера Кэлхауна располагался в том же, что и суд, здании, только этажом выше. Заглянув после ланча в редакцию, Лиза предупредила секретаршу шефа, что ее не будет до пяти, и отправилась на встречу с сестрой. Кейт работала в самом крупном в городе торговом центре, где за два года поднялась по карьерной лестнице от продавщицы в парфюмерно-косметическом отделе до заместителя управляющего. После смерти родителей она с головой ушла в работу, рано уезжала из дому и поздно возвращалась. Несчастье странным образом развело сестер, как будто необходимость держаться вместе вдруг отпала, и каждая пыталась справиться с горем в одиночку. Поначалу они по привычке встречались утром за завтраком, а вечером за ужином, но беззаботного и веселого, как раньше, общения не получалось, разговор не складывался, возникавшие то и дело паузы затягивались, превращаясь в долгое, гнетущее молчание. Каждая как будто считала себя в чем-то виноватой, попытки поддержать друг дружку либо заканчивались слезами, либо натыкались на стену сдержанности. Обе упрекали себя в том, что уделяли родителям мало внимания, что слишком много времени тратили на себя и в результате пропустили, недоглядели, недодали. Вероятно, чтобы избежать возможных стычек, Кейт стала уезжать на работу раньше, а Лиза по той же причине возвращаться позже, так что виделись сестры только мельком, а иногда и совсем не виделись на протяжении нескольких дней кряду.

— Прежде всего, — начал мистер Клодд, сняв шляпу, — правильно ли я понял вас в том смысле, что вы действительно хотите от него избавиться?… Ого, что это? — вскочив со стула, воскликнул вдруг Клодд, ибо в это самое время прямо над ними раздался глухой удар в потолок.

Путь от редакции к многоэтажному офисному зданию, где сосредоточилась городская бюрократия, занял у Лизы не больше пятнадцати минут. Подойдя ближе, она заметила на парковке серую «хонду» сестры. До назначенного Кэлхауном времени оставалось еще около четверти часа. Войдя в вестибюль, Лиза замедлила шаг и огляделась.

— Он вернулся через час после того, как вы ушли, — пояснила миссис Постуисл, — и притащил с собою палку, на которые подвешивают занавеси, купил за шиллинг где-то на Клэр-Маркет. Один конец положил на каминную доску, а другой привязал к спинке кресла, и теперь пытается обвиться вокруг нее и уснуть в этом положении. Да, да, вы меня поняли совершенно правильно: я действительно хочу от него избавиться.

— Лиз, я здесь! — окликнула ее Кейт, сидевшая в углу, на том самом диванчике, где утром сидел Кэлхаун.

— Тогда, — сказал мистер Клодд, снова усаживаясь на стул, — это можно будет устроить.

Хотя разница в возрасте у сестер и не превышала двух лет, посторонний наблюдатель нашел бы в них очень мало общего. Кейт была блондинкой с бледной, боящейся загара кожей, тонкими, с серебристым отливом волосами, ясными, как горные озера, голубыми глазами, стройная, изящная, элегантная. Она вполне могла стать лицом какой-нибудь косметической фирмы или рекламировать меховую одежду. В школе за ней закрепилось прозвище — Снежная королева.

— Слава тебе, господи! — набожно воскликнула миссис Постуисл.

— Привет, ты давно здесь? — Лиза устало опустилась на диван.

— Все обстоит так, как я и думал, — продолжал мистер Клодд. — У вашего полоумного старичка — он, кстати сказать, приходится Глэдмену зятем — имеется небольшая рента. Точной цифры мне узнать не удалось, но думаю, что там хватает на то, чтобы платить за его содержание, да еще остается вполне приличная сумма на долю Глэдмена, который всем этим распоряжается. Помещать его в сумасшедший дом они не намерены. Ведь они не могут сказать, что он неимущий, а частное заведение поглотило бы, надо полагать, весь его доход. С другой стороны, сами с ним возиться они тоже не расположены. Я поговорил с Глэдменом без околичностей, дал ему понять, что я в этом деле разобрался, ну, и, короче говоря, я готов все взять на себя, при условии, что вы всерьез хотите от него отделаться, и в таком случае Глэдмен готов расторгнуть ваш контракт.

— Нет, минут пять как приехала. Мистер Кэлхаун сейчас занят, так что не будем беспокоить его раньше времени.

Миссис Постуисл подошла к буфету, чтобы налить мистеру Клодду стаканчик. Новый глухой удар в потолок, свидетельствующий о чьей-то кипучей энергии, раздался как раз в тот момент, когда миссис Постуисл, держа стакан на уровне глаз, занималась отмериванием жидкости.

— По-моему, это называется причинять беспокойство, — заметила миссис Постуисл, глядя на разлетевшиеся по полу осколки.

— Хорошо. — Лиза машинально раскрыла сумочку, но тут же ее закрыла. Курить она начала сразу после смерти отца и втянулась так быстро, что сама испугалась и твердо решила покончить с вредным пристрастием. Борьба с привычкой шла нешуточная, и, хотя воля пока побеждала, Лиза то и дело ловила себя на том, что тянется за пачкой, которую носила раньше в сумочке. — Ты потом на работу?

— Потерпите последнюю ночь, — утешил ее мистер Клодд, — завтра я его от вас заберу. А пока я бы на вашем месте, прежде чем ложиться спать, подстелил матрас под его насестом. Хотелось бы получить его от вас в приличном состоянии.

Кейт слегка замялась перед ответом.

— Правильно. И стук будет не так слышен, — согласилась миссис Постуисл.

— Наверно, нет. Вернон пригласил пообедать, а потом мы собирались сходить в кино.

— За трезвенность, — произнес мистер Клодд и, осушив стакан, поднялся.

Вернон Спаркс работал в том же торговом центре, что и Кейт, и, насколько знала Лиза, с самого начала обратил на сестру особое внимание. Несколько раз он бывал в их доме, познакомился с родителями и сумел им понравиться. Роман развивался вполне традиционно, но потом, когда на семью обрушились несчастья, дело застопорилось — похоже, по желанию самой Кейт. И вот теперь отношения, по-видимому, возобновились. Причину неуверенности сестры Лиза понимала: Кейт считала, что, устраивая личную жизнь, как бы предает память о родителях. Глупо, конечно. И отец, и мать наверняка сказали бы Кейт именно это, но Лиза уже научилась держать свое мнение при себе и воздерживаться от советов. Пусть все идет своим чередом.

— Я так понимаю, что вы это устроили не во вред себе, — сказала миссис Постуисл, — и никто не имеет права осуждать вас за это. Благослови вас бог, вот что я говорю.

— Что за фильм?

— Мы с ним прекрасно поладим, — пророчески изрек мистер Клодд. — Я ведь люблю животных.

Кейт наморщила лоб. Память у нее отличалась удивительной избирательностью: сохраняя всю деловую информацию, она безжалостно избавлялась от того, что считала «мусором». Кейт могла, не заглядывая в бумажку, перечислить содержимое каталога едва ли не любой косметической фирмы, но не помнила автора только что прочитанной книги.

На другой день рано утром к воротам Роулз-Корта подъехал четырехколесный кэб, и в нем поместились Клодд и «Клоддов помешанный» (как его потом называли), а также и все пожитки помешанного, включая упомянутую палку. В полукруглом окне бакалейной лавки опять появился билетик с надписью: «Сдается комната для одинокого», и несколько дней спустя этот билетик попался на глаза одному долговязому, худощавому, загадочного вида юноше с своеобразной речью, которую миссис Постуисл не сразу научилась понимать. Вот почему в этом районе и по сей день можно встретить любителей так называемой «шотландской» литературы, безутешно блуждающих в поисках Роулз-Корта, который, увы, больше не существует. Но это уже история Шотландца, а мы повествуем о начале карьеры Уильяма Клодда, ныне сэра Уильяма Клодда, баронета, члена парламента, владельца двадцати пяти еженедельных, ежемесячных и ежедневных изданий. В то время мы его звали «верным Билли».

— Не скажу. Что-то из сериала о Джеймсе Бонде. Верной никак не выйдет из детства. Знаешь, у него в спальне… — Она осеклась, поймав себя на том, что сболтнула лишнее, но сумела справиться с замешательством и закончить предложение: — Все еще висит постер с… ну, с тем парнем, боксером… у него итальянская фамилия…

Какие бы выгоды ни принесло Клодду устроенное им частное убежище для умалишенных, никто не мог сказать, что он их не заслужил. Добрейший человек был этот Уильям Клодд — в тех случаях, когда доброта не вредила делу.

— Сталлоне?

— Он ведь безобидный, — утверждал Клодд, рассказывая о старичке одному своему знакомому, некоему Питеру Хоупу, журналисту с Гоф-сквера. — Маленько не в себе, так это со всяким может случиться, если человек целыми днями сидит дома без дела. В детство впал, только и всего. Самое лучшее, по-моему, смотреть на это, как на игру, и принимать в ней участие. На прошлой неделе ему захотелось быть львом. Понятно, это было неудобно: он ревел, требуя сырого мяса, а ночью надумал бродить по дому в поисках добычи. Но я не стал ругать его: от этого мало толку; я просто взял ружье и застрелил его. Теперь он утка, и я стараюсь, чтобы он подольше оставался ею: купил ему три фарфоровых яйца, положил их возле ванны, и он сидит на них целыми часами. Дай бог, чтобы со здоровыми было так мало хлопот.

— Да. Точно.

Пришло лето. Клодда нередко встречали под руку с его помешанным, маленьким, пожилым, добродушного вида джентльменом, немного смахивающим на пастора; они вместе расхаживали по улицам и по дворам тех домов, куда Клодд ходил собирать квартирную плату. Их очевидная привязанность друг к другу проявлялась довольно курьезно. Клодд — молодой, с рыжей шевелюрой, относился к своему седовласому хилому спутнику с родительским снисхождением, а тот время от времени заглядывал Клодду в лицо с трогательной детской доверчивостью.

— Что ж, хорошая мысль, — нарочито равнодушно заметила Лиза. — А вот мне, боюсь, весь вечер придется потратить на Джесса Ламли.

— Нам теперь гораздо лучше, — уверял Клодд однажды, когда эта парочка встретилась на углу Ньюкасл-стрит с Питером Хоупом. — Чем больше мы бываем на свежем воздухе, чем больше у нас дела и забот, тем это полезнее для нас. Правда?

— Того, что сбил девочку на прошлой неделе?

Добродушный, маленький старичок, повиснув на руке Клодда, улыбался и кивал головой.

— Вообще-то он ее не сбил, но Джереми Уинстон выставил его настоящим злодеем. — Лиза коротко поделилась впечатлениями о судебном заседании, а когда закончила, Кейт улыбнулась и покачала головой.

— Между нами, — мистер Клодд понизил голос, — мы вовсе не так безумны, как о нас думают.

— Бедняга Джесс. Он ведь учился со мной в одном классе и, помнится, как-то даже приглашал покататься на мотоцикле. Строил из себя рокера, ходил в черном, с банданой и ужасно ругался.

— Не понимаю я этого, — говорил себе Питер Хоуп, идя дальше по Стрэнду (когда-то он долго жил один и с того времени сохранил привычку думать вслух). — Клодд — славный малый, очень славный, но не такой, чтобы даром терять время. Не понимаю.

Зимой Клоддов помешанный заболел. Клодд кинулся к его родственникам на Чансери-Лэйн.

— Таким и остался, — кивнула Лиза и посмотрела на часы. — Ну что, пойдем?

— Правду вам сказать, — признался ему мистер Глэдмен, — мы не ожидали, что он и столько-то протянет.

Кейт поднялась, поправила юбку и вздохнула.

— Вас, конечно, интересует рента, — сказал Клодд, о котором его поклонники (а теперь у него их множество, так как он успел сделаться миллионером) любят говорить: «Этот искренний, прямолинейный англичанин», — Не увезти ли вам его отсюда, от наших лондонских Туманов, — может быть, это принесет ему пользу?

— Пойдем.

Старый Глэдмен, по-видимому, склонен был серьезно обсудить этот вопрос, но миссис Глэдмен, живая, веселая маленькая женщина, уже приняла решение.

Они поднялись по лестнице на третий этаж, прошли по длинному коридору и остановились перед дверью со строгой черной табличкой, на которой значилось: «Р. Кэлхаун. Юридические консультации».

— Мы получили с этого все, что могли. Ему семьдесят три года. Какой смысл рисковать верными деньгами? Будь доволен тем, что имеешь.

Никто не может сказать — никто никогда и не говорил, — что Клодд при данных обстоятельствах не сделал всего, что было в его силах. Вероятно, тут уж ничем нельзя было помочь. По внушению Клодда, больной старик играл теперь в сурка и по целым дням лежал смирно. А если он начинал беспокоиться, что вызывало у него кашель, Клодд превращался в страшную черную кошку, выжидавшую только удобный момент, чтобы кинуться на сурка. И, только притаясь и искусно притворяясь спящим, сурок мог надеяться спастись от безжалостного Клодда.

— Что-то мне не по себе, — призналась неожиданно Кейт, и Лиза, посмотрев на сестру внимательнее, заметила, что та и впрямь выглядит не лучшим образом: глаза блестят, на лбу и над верхней губой выступили бисеринки пота, под искусно наложенным макияжем проступила бледность.

Доктор Уильям Смит (урожденный Вильгельм Шмидт) пожал жирными плечами: «Ми ничефо не можем сделать. Это все наши туманы — единственная вещь, за которую иностранцы вправе нас ругать. Покой, покой прежде всего. Сурок — это прекрасная мисль».

— Держись, сестренка.

В тот же вечер Уильям Клодд поднялся на третий этаж дома № 16, Гоф-сквер, где жил его друг Питер Хоуп, и весело постучал в дверь.

— Постараюсь.

— Войдите, — сказал решительный голос, явно не принадлежавший Питеру Хоупу.

У мистера Уильяма Клодда издавна была одна честолюбивая мечта — сделаться владельцем или совладельцем газеты. Сейчас, как уже было упомянуто, он издает двадцать пять газет и, говорят, ведет переговоры о покупке еще семи. Но двадцать лет тому назад фирма «Клодд и K°» существовала только в зародыше. Точно также и Питер Хоуп, журналист, долгие годы лелеял честолюбивую мечту под старость сделаться владельцем или совладельцем газеты. У Питера Хоупа и сейчас нет ничего, кроме разве уверенности, что, где бы и когда бы ни назвали его имя, оно всегда будит добрые и кроткие мысли, что, услыхав его, кто-нибудь уж наверное скажет: «Милый, старый Питер, какой он был хороший!» Может быть, и такая уверенность тоже чего-нибудь стоит — кто знает? Но двадцать лет тому назад горизонт Питера был ограничен одной улицей — Флит-стрит.

В приемной их встретила секретарша Кэлхауна, Мэй, двадцатилетняя блондинка, сходство которой с куклой Барби компенсировалось доброжелательностью и искренностью. Секретарши у Кэлхауна менялись едва ли не каждый год, что служило поводом для самых разных слухов, тем более что в свои пятьдесят с лишним он оставался неженатым, поддерживал себя в отличной физической форме и, как поговаривали, мог очаровать любую женщину за пять минут. Некоторые завистники и недоброжелатели неоднократно предпринимали попытки вчинить «этому плейбою» судебный иск, но каждый раз борцы за нравственность наталкивались на непреодолимое препятствие: ни одна из работавших у него молодых женщин не признавала себя пострадавшей, и все отзывались о нем исключительно положительно. Потерпев поражение на одном фронте, моралисты предприняли фланговый маневр: по городу поползли слухи, в которых Кэлхаун объявлялся голубым, педиком, растлителем юных душ и даже «богомерзким содомитом». Дошло до того, что на двери его офиса появились устрашающего рода надписи с требованием убираться из Мерфи-Лейка. Кэлхаун отреагировал по-своему — установил скрытую камеру. Через неделю, собрав достаточно видеодоказательств, он обратился в суд. Двое привлеченных исполнителей-юнцов, изрядно перепугавшись, не только признали свою вину, но и назвали имена заказчиков, весьма уважаемых в городе людей.

Питеру Хоупу было, по его словам, сорок семь лет; он был мечтатель и ученый. Уильяму Клодду было двадцать три года; он был прирожденный делец, энергичный и ловкий. Встретились они случайно на империале омнибуса, причем Клодд одолжил три пенса на билет Питеру, который забыл свой кошелек дома, и это случайное знакомство постепенно перешло во взаимную симпатию и уважение. Мечтатель дивился и практичности Клодда и его сметке; юный делец преклонялся перед необычайной, как ему казалось, ученостью своего старого друга. Оба пришли к заключению, что еженедельный журнал с таким редактором, как Питер Хоуп, и таким издателем, как Клодд, обязательно должен иметь успех.

— Если бы нам наскрести хоть тысячу фунтов! — вздыхал Питер Хоуп.

Скандал закончился полным триумфом Кэлхауна и посрамлением его врагов.

— Как только раздобудем монету, тут же начнем дело, — отвечал Уильям Клодд. — Только помните: уговор дороже денег.

Мистер Уильям Клодд нажал на ручку и вошел. Не закрывая за собою двери, он помедлил на пороге, оглядывая комнату. Он был здесь в первый раз. До сих пор он встречался с Питером Хоупом только на улице или в ресторане, и ему всегда хотелось заглянуть в святилище, где обитает такая ученость.

— Прошу извинить, если заставили ждать. — Мэй мило улыбнулась. — Шеф только что освободился и взял паузу на чашечку кофе.

То была большая высокая комната с дубовыми панелями, с тремя высокими окнами, выходившими на Гоф-сквер; под каждым окном стояло по низенькому мягкому диванчику. Тридцать пять лет тому назад Питер Хоуп — тогда молодой щеголь, с коротко подстриженными бакенбардами, с волнистыми каштановыми волосами, от которых его румяное лицо казалось похожим на девичье, в синей визитке, в жилете с цветочками, в черном шелковом галстуке, заколотом двумя золотыми булавками, соединенными цепочкой, и в узких серых брюках со штрипками, при соучастии хрупкой маленькой леди в кринолине, пышной сборчатой юбке, низко вырезанном лифе и с длинными локонами, звеневшими при каждом движении ее головы, — покупали и расставляли эту мебель в соответствии со строгими требованиями тогдашней моды, истратив при этом гораздо больше, чем они могли себе позволить, как это всегда бывает с молодыми людьми, которым будущее сулит золотые горы.

— Мы подождем, если только…

— Что за чудесный брюссельский ковер! Немножко ярок, — озабоченно качались длинные локоны.

Договорить Лиза не успела — внутренняя дверь открылась, и на пороге появился хозяин кабинета, высокий мужчина с наголо выбритой головой, широким, скуластым лицом и атлетической фигурой.

— Краски потом потускнеют, мисс, то есть мадам.

— Лиза, Кейт. — Он радушно улыбнулся. На протяжении последних двадцати лет Кэлхаун был юридическим советником семьи Макбейнов, а последние лет десять еще и ее другом. — Проходите. Долго я вас не задержу.

Торговец сказал правду! Только благодаря круглому островку под массивным столом в стиле ампир, да экскурсиям в дальние уголки комнаты, где не ступала нога человека, удавалось Питеру вызвать в памяти сиявший всеми цветами радуги ковер, по которому он ходил, когда ему было двадцать один год.



А прекрасный книжный шкаф, увенчанный бюстом Минервы! Он положительно стоил слишком дорого. Но кивающие локоны были так настойчивы. Ведь надо же держать в порядке все его глупые книги и бумаги; локоны не допускали никаких оправданий неряшливости. Точно так же и красивый письменный стол с бронзовыми украшениями: должен же он быть достоин тех прекрасных мыслей, которые Питер будет записывать, сидя за ним. Или большой буфет, поддерживаемый двумя такими сердитыми львами из красного дерева — он должен быть прочным и крепким, чтобы вынести тяжесть серебра, которое когда-нибудь купит и поставит на нем гениальный Питер.

— Собственно говоря, ничего нового я сказать вам не могу. Ваша мать составила завещание одновременно с вашим отцом и после его смерти не вносила никаких изменений. Вся недвижимость, включая дом, в котором вы сейчас живете, переходит в вашу совместную собственность, распоряжаться которой каждая из вас может только с согласия другой. Список объектов недвижимости здесь. — Он похлопал по папке. — Зачитать?

На стенах несколько картин, писанных масляными красками, в тяжелых рамах. Вообще солидно обставленная, спокойная комната, с той неуловимой атмосферой достоинства, которую находишь только в старинных покоях, где как будто читаешь на стенах: «Здесь обитаю я — Радость и Горе — двуединый близнец». Одна только подробность казалась не у места в этой серьезной обстановке — висевшая на стене гитара, украшенная смешным голубым бантом, немного вылинявшим от времени.

— Нет, — в унисон отозвались сестры.

— О банковских вкладах, насколько я понимаю, ваши родители побеспокоились заранее?

— Мистер Уильям Клодд? — спросил решительный голос.

Лиза кивнула.

Клодд вздрогнул и затворил за собой дверь.

— Да.

— Как это вы сразу угадали?

— Отлично. Что касается акций и прочих ценных бумаг, то они также разделены между вами поровну. Их совокупная рыночная стоимость на сегодняшний день составляет…

— Так мне подумалось, — сказал решительный голос. — Мы получили вашу записку сегодня. Мистер Хоуп вернется к восьми. Будьте любезны, повесьте пальто и шляпу в передней. Ящик с сигарами на камине. Извините, но я буду работать. Мне надо сначала кончить одно дело, потом я поговорю с вами.

Ровный, монотонный голос Кэлхауна убаюкивал, и в какой-то момент Лиза даже отключилась, встрепенувшись только тогда, когда услышала свое имя.

Обладатель решительного голоса продолжал что-то писать. Клодд сделал, как ему было сказано, расположился в кресле у камина и закурил сигару. Ему видно было только голову и плечи особы, сидевшей за письменным столом. Голова была стриженая, с кудрявыми черными волосами. Пониже виднелся белый воротничок с красным галстуком и еще что-то, что могло быть и мальчишеской курткой, сшитой на девочку, и дамской жакеткой, немного мужского покроя, — по-видимому, это был компромисс в духе английской политики. Мистер Клодд заметил длинные опущенные ресницы и под ними яркие черные глаза.

— Лиза? Лиза, с вами все в порядке?

— Это девушка, — сказал он себе, — и прехорошенькая.

Она тряхнула головой.

Продолжая свой осмотр по нисходящей линии, мистер Клодд дошел до носа. — Нет, — решил он, — это мальчик, и должно быть, порядочный плут.

Особа, сидевшая за столом, удовлетворенно хмыкнула, собрала разбросанные листки рукописи, потом положила локти на стол и, подперев голову руками, уставилась на мистера Клодда.

— Да, спасибо. Извините, задумалась.

— Можете не торопиться, — сказал мистер Клодд, — но только, когда кончите, скажите, что вы обо мне думаете.

Он ободряюще улыбнулся.

— Извините, пожалуйста, это у меня такая привычка — уставиться на человека. Я знаю, что это невежливо, и очень стараюсь отучить себя.

— На этом, собственно, и все. Вам остается лишь поставить несколько подписей на документах. Прошу. — Кэлхаун раскрыл папку и положил на стол дорогую ручку с золотым пером. — Пожалуйста, Лиза, Кейт…

— Скажите, как вас зовут, — предложил мистер Клодд, — и я вас прощу.

Процедура заняла не больше пары минут, после чего они вернулись на место.

— Томми, — последовал ответ, — то есть, я хочу сказать, Джейн.

— Ваши родители, Ричмонд и Джулия, были не просто моими клиентами, но и друзьями, — продолжал Кэлхаун. — Поэтому я считаю своим долгом предложить вам не только профессиональную, но и любую другую помощь.

— Вы подумайте хорошенько, — посоветовал мистер Клодд. — Я не хочу влиять на ваше решение, мне нужна только правда.

— Видите ли, — пояснила сидевшая за столом, — меня все называют Томми, потому что это мое прежнее имя. Но теперь меня зовут Джейн.

— Спасибо. — Кейт приподнялась, но адвокат остановил ее, едва заметно покачав головой.

— Понятно, — сказал мистер Клодд. — А как же мне прикажете звать вас?

— И, наконец, последнее. За неделю до смерти ваша мать передала мне два запечатанных конверта и попросила вручить их вам именно в этот день. Вот они. — С этими словами он положил на стол два обычных почтовых конверта. — Лиза, Кейт…

Особа за столом задумалась.

Они молча покинули кабинет, кивнули улыбчивой Мэй, спустились вниз и вышли на улицу.

— Ну, если из того, что вы с мистером Хоупом затеяли, действительно что-нибудь выйдет, нам придется часто видеться, — и тогда, я думаю, лучше зовите меня Томми, как все.

— Так вы знаете о наших планах? Мистер Хоуп рассказывал вам?

— Ну конечно. Ведь я — его негр.

2

Клодд подумал было, что его почтенный друг основал здесь предприятие, способное составить конкуренцию его собственному.

Кейт, как и собиралась, отправилась на свидание с Верноном, а Лиза, оставшись одна, посмотрела недолго телевизор в гостиной, после чего пошла на кухню, где соорудила себе легкий ужин из яблока, киви, банана и йогурта. Когда-то на ужин собирались все вчетвером и засиживались порой до глубокого вечера — каждый рассказывал о прошедшем дне, делился впечатлениями. В конце отец смешил всех очередным анекдотом — и откуда он только их брал? — и они расходились по комнатам в прекрасном настроении и с ожиданием нового дня.

— Я помогаю ему в работе, — пояснила Томми, снимая с него тяжкий груз сомнений. — В журналистских кругах это называется — негр.

Она открыла бар. Что бы приготовить? Коктейль? Не получится — нет ни джина, ни ликера. Пришлось ограничиться вишневым бренди, слегка разбавленным соком лайма.

— Понимаю, — сказал мистер Клодд. — Ну-с, Томми, что же вы думаете о наших планах? Я уж, пожалуй, лучше сразу начну вас звать Томми, потому что, между нами говоря, я уверен, что из нашей затеи выйдет толк.

Нераспечатанный конверт лежал на столе, притягивая и отпугивая одновременно. Что в нем? Что хотела сказать мама уже после смерти? Какую тайну открыть? Или, может быть, никакой тайны нет и у нее просто разыгралось воображение?

Томми впилась в него своими черными глазами. Казалось, они пронизывали его насквозь.

Стакан был уже наполовину пуст, когда Лиза все же решилась: подошла к столу, оторвала уголок, заглянула в конверт. Там лежал всего лишь один листок.

— Вы опять уставились, Томми, — напомнил ей Клодд. — Вам, должно быть, нелегко будет отучить себя от этой привычки.

— Я старалась составить себе о вас определенное мнение. Все зависит от человека, который будет вести дело.

Интересно, прочитала ли свой Кейт? Чувствуя себя воришкой в собственном доме, она поднялась на второй этаж, где находились их комнаты, ее — в левом крыле, Кейт — в правом. Подойдя к правой двери, на всякий случай постучала. Никто, конечно, не ответил. Она повернула ручку — открыто. Переступила порог.

— Рад слышать это от вас, — ответил Клодд, всегда довольный собой.

Как всегда, у Кейт царил полный порядок. На столике — фотография, точно такая же, как и у самой Лизы: вся семья на фоне Золотых Ворот в Сан-Франциско.

— Если вы очень умны… Вас не затруднит подойти поближе к лампе? Оттуда мне вас плохо видно.

Сколько Лиза себя помнила, они ездили куда-то каждое лето, когда отец брал отпуск. К поездке готовились тщательнейшим образом, а потом каждый докладывал свой план: каким маршрутом лучше следовать, где остановиться по пути, какая ожидается погода, какие достопримечательности заслуживают внимания. Все решалось затем голосованием, а если голоса делились поровну — жребием.

Никогда потом Клодд не мог понять, почему он послушался — и почему с первого же дня он всегда делал то, чего хотела от него Томми; единственным его утешением было сознание, что и все остальные были столь же беспомощны перед ней. Он встал и, перейдя длинную комнату, стал навытяжку перед большим письменным столом, чувствуя, что начинает нервничать, — ощущение для него непривычное.

Прошлым летом они собирались на Ниагарский водопад. Последняя победа осталась за Кейт. Лиза невольно улыбнулась, вспомнив тот вечер, когда сестра устроила свою, как она выражалась, презентацию, сопровождавшуюся смонтированным, вероятно не без участия Вернона, видеороликом.

— Вид у вас не особенно умный.

Как же недавно это было. И как давно.

Клодд испытал еще одно новое ощущение — он сразу упал в собственных глазах.

Она вздохнула и огляделась. Конверт, точная копия того, что вручил ей самой Кэлхаун, лежал на тумбочке. Нераспечатанный.

— А между тем чувствуется, что вы умны.

Внизу, в холле, зазвонил телефон. Лиза выскочила из комнаты, скатилась по лестнице и торопливо схватила трубку перед четвертым звонком.

Ртуть в термометре самодовольства мистера Клодда сразу подпрыгнула до такой высоты, что, будь он менее крепким физически, это могло бы вредно отразиться на его здоровье.

Клодд протянул руку:

— Да? — выдохнула она, чувствуя, как колотится, словно в ожидании чего-то, сердце.

— Дело пойдет, Томми. Папаша будет поставлять литературу, а мы с вами займемся организацией. Вы мне нравитесь.

— Привет. — Голос принадлежал Лоренсу, и напряжение мгновенно спало. — Ты как?

На вошедшего в эту минуту Питера Хоупа упала искорка от света, сиявшего в глазах Уильяма Клодда и Томми (или иначе — Джейн), в то время как они пожимали друг другу руки через стол и смеялись, сами не зная чему. И бремя годов упало с плеч старого Питера, и он снова почувствовал себя мальчиком и тоже засмеялся, сам не зная чему. Он отпил глоток из чаши юности.

— Нормально. А что?

— Ну-с, папаша, дело слажено, — вскричал Клодд. — Мы с Томми уже обо всем переговорили. С нового года начинаем.

В трубке вздохнули.

— Вы достали денег?

— Ну вот, забыла. — Лоренс даже не старался скрыть раздражения. — Мы же договаривались, что ты позвонишь после работы. Сейчас уже почти восемь. Что-то случилось?

— Рассчитываю достать. Не думаю, чтобы они ускользнули из моих рук.