Он быстро освободился от одежды и стоял теперь перед егерями в одних серебристых трусах, прекрасный, как бронзовая статуя древнего героя из Императорского Музея, которую Рой видел еще в школе. Стоял перед двумя вооруженными людьми и спокойно улыбался, растирая запястья. По подбородку стекала струйка крови — похоже, капитан стволом пистолета выбил ему зуб, — но он даже не пытался утереться. Он не пытался бежать, не думал, судя по всему, о сопротивлении. Он продолжал выполнять правила чужой игры…

— Видал, какие штаны? — указал стволом пистолета Фогуту. — Они их, говорят, из паутины ткут. Даже не они, а сами пауки для них стараются. Верно, а, горец?

— Неверно, — горец улыбнулся. — Я — не горец, а эта ткань не паутина, а синтешелк. Ее вообще не ткут — прямо готовую одежду и делают. Машина такая есть…

— Что ты мне тут заливаешь? — вскипел офицер. — Какие машины? Вы же дикари! Нахватались слов, как дрессированные вороны, и каркаете их, не понимая смысла.

— Вы не правы…

— Заткнись. Даю тебе последний шанс, горец! Скажи, сколько ваших шпионов рулят проклятыми выродками в Столице, назови их имена, как их найти, и будешь жить.

— Мы никем не рулим…

— Все. Десять шагов вперед, не оборачиваясь.

Великан повернулся и пошел, так же легко ступая по каменному крошеву босыми ногами, как капрал в сапогах.

— Огонь! — прошипел Фогуту, толкая Роя в плечо рукоятью пистолета. — Очередью. Цель ниже лопаток — ствол уведет вверх.

Капрал медленно поднял автомат, кажущийся таким тяжелым, словно на ствол подвесили двухпудовую гирю.

«Сейчас, — стучало у него в мозгу. — Сейчас я нажму на спуск, и этот человек умрет. С такого расстояния пули пробьют его навылет. И разом отомщу за Дону, за маму… За все… А как же тот горец, полет, счастливый мир под голубым небом?..»

— Нет, я не могу. — Автомат с лязгом вывалился из его ставших вдруг ватными рук. — Давайте отпустим его, господин капитан! Его нельзя убивать — вы же видите! Он сумасшедший! С сумасшедшими не воюют!

— Прекрати истерику, щенок! — Глаза Фогуту сузились, словно смотровые щели вездехода. — Я так и знал, что ты не солдат, а баба! Убедиться только хотел окончательно. Подними автомат, тряпка, и стань в сторонке. Смотри, как поступает с врагами и шпионами настоящий солдат…

Похоже, что приговоренный все отлично слышал. Он полуобернулся на ходу, но не остановился, а Рой, трясясь, словно в лихорадке, немо смотрел на его широкую треугольную спину и ждал выстрела и черной дырки под левой лопаткой.

— Стой, — сказал господин капитан, не повышая голоса. — Повернись. Я хочу видеть страх в глазах твари, в которую буду стрелять.

Горец остановился и снова повернулся к нему. В глазах его не было никакого страха — Рой мог в этом поклясться!

— Стрелять? — сказал он, делая шаг. — В меня? За что? Впрочем, это неважно… Дайте сюда пистолет.

Господин капитан, держа пистолет у бедра, навел дуло на горца.

— Я считаю до трех, — сказал он. — Вернись на место. Раз!

— А ну, дайте сюда пистолет, — сказал горец, протягивая руку и направляясь к господину капитану. — Ваша игра не удалась: я, как видите, не боюсь вас.

— Два! — сказал господин капитан.

— Не надо! — крикнул Рой.

Господин капитан выстрелил. Горец был уже близко. Рой видел, как пуля попала ему в плечо и как он отшатнулся, словно налетел на препятствие.

— Дурак, — сказал горец. — Дайте сюда оружие, злобный дурак…

Он не остановился, он все шел на господина капитана, протянув руку за оружием, и из дырки на плече вдруг толчком выплеснулась кровь. А господин капитан, издав странный скрипящий звук, попятился и очень быстро выстрелил три раза подряд прямо в широкую коричневую грудь. Горца отбросило, он упал на спину, сейчас же вскочил, снова упал, приподнялся, и господин капитан, присев от напряжения, выпустил в него еще три пули. Горец перевалился на живот и застыл.

У Роя все поплыло перед глазами, и он без сил опустился на пыльный каменный куб. Ноги его не держали. В ушах его все еще звучал отвратительный плотный хруст, с которым пули входили в тело этого странного человека, появившегося в его жизни так внезапно и так же внезапно ушедшего. Потом он опомнился, но еще некоторое время сидел, не рискуя подняться на ноги.

Коричневое тело горца лежало среди белоснежных камней и само было неподвижно, как камень. Алые струйки медленно ползли по жадно впитывающей их пыли. Господин капитан стоял на прежнем месте и, держа пистолет наготове, курил, жадно затягиваясь. На Роя он не смотрел. Потом он докурил до конца, до самых губ, обжигаясь, отбросил окурок и сделал два шага в сторону убитого. Но уже второй шаг был очень короткий. Господин капитан так и не решился подойти вплотную. Он произвел контрольный выстрел с десяти шагов. Он промахнулся. Рой видел, как каменная пыль брызнула рядом с головой горца…

ЧАСТЬ 2

КАТОРЖНИК

Глава 7

Так-так… Да-да… Нет-нет… Так-так… Так-так… Да-да…

Колеса поезда отстукивали свой неровный ритм, наматывая километр за километром, и порой Рою, лежащему на своей жесткой полке, казалось, что он начинает улавливать в этом перестуке какой-то смысл. Но иллюзия тут же исчезала — полотно укладывали во время войны, когда было не до стандартов. Неточности стыка, неровности насыпи и масса прочих мелочей и порождали такую замысловатую мелодию.

Это рассказал бывшему капралу, а теперь заключенному с шестизначным номером на груди и спине красной тюремной робы, его товарищ по «купе» — двухместной камере в арестантском вагоне, отгороженной от двух с лишним десятков таких же тонкими перегородками, а от коридора, по которому прохаживался надзиратель, — решетчатыми дверями. Пожилой одутловатый очкарик, разместившийся на нижней полке, в прошлом — армейский интендант, потом — какой-то чин в департаменте Общественного Блага, был, по его словам, осужден за сущую безделицу: пустил налево пару вагонов с продовольствием, предназначавшимся для южных засушливых провинций Республики, мучимых страшной засухой второй год подряд. На его беду, времена наставали суровые, в высоких кабинетах все больше кресел лишалось своих владельцев, хорошо нагревших сиденья задницами еще при Отцах, а их места занимали юноши и девушки с горящими глазами, не признававшие полутонов. Хищения у государства в таких размерах приравнивались к государственной измене, и очкарику не хватило всего чуть-чуть, чтобы вместо бессрочных каторжных работ получить «пеньковый галстук» на шею.

Точно так же, как государственный обвинитель чуть-чуть не смог дотянуть Роя до участия в вооруженном мятеже, до его организации. Был бы бывший капрал Гаал хотя бы прапорщиком — петля затянулась бы на его шее, как у всех офицеров, начиная с капитана Фогуту. Но капрал, как ни крути, был слишком мелкой сошкой и организовать мятеж, по логике государственных мужей, никак не мог. Что не помешало им, впрочем, вынести отдельное определение в адрес фельдфебеля Набигобу, которому была оказана неслыханная честь — его приравняли к офицерам.

«Наверное, их всех уже казнили, — думал Рой, глядя в потолок, на котором, как кадры старинной киноленты, мелькали отсветы уносящихся назад придорожных фонарей: стекло за толстой оконной решеткой было неимоверно грязным и напоминало мутный негатив. — Месяц уже прошел после оглашения приговора…»

Капитана он в последний раз видел на суде, в клетке для обвиняемых, бледного, с костылем, перевязанного несвежими бинтами… Фельдфебель не отходил от своего командира и на скамье подсудимых, нянчился с ним, как с малым ребенком, помогал ходить, подниматься, когда судья выкликал его имя, хлопотал вокруг до прихода тюремного врача, когда тот терял сознание… Странное дело: Рою тогда, после расстрела странного горца, казалось, что он возненавидит командира навсегда, но служба есть служба. Товарищи, отправившиеся «расстреливать» опозорившихся проверяющих, рассказывали об этой комедии с таким юмором, в таких красках, что он постепенно уверил себя: у капитана Фогуту поначалу и в мыслях не было убивать великана взаправду. Попугать, выведать важные сведения — да, но не убивать. Тот сам виноват — разозлил офицера, попытался отобрать пистолет… Может, и убил бы их обоих, удайся ему задуманное.

Рой знал, что это не так, но так было проще… Он и на суде, когда речь зашла об этом «эпизоде», рассказал все в этом ключе. Вряд ли его попытки выгородить командира сильно помогли ему, но взгляд из-под бинтов вроде бы стал мягче…

Как гладко начинался поход — гарнизоны встречных городов и городков охотно переходили на сторону восставших, весть о мятеже горных егерей разносилась вокруг быстрее любых гонцов и, кажется, радиосообщений. В Вегату — первом староимперском городе на равнине — к Армии Возмездия присоединились двенадцатый бронетанковый полк и сороковая мотопехотная дивизия. Конечно, от столь грозных некогда частей сейчас, в эпоху демилитаризации Республики, мало что оставалось — они давно были кадрированы и урезаны во всем, в чем только можно. Однако несколько сотен офицеров и солдат, прошедших войну и озлобленных донельзя «благодарностью» родины, намного усилили растущую на глазах армию.

Будущее виделось в радужном свете. Казалось, что стальной вал прокатится, не встречая сопротивления, до самой Столицы, и армия войдет в нее без боя, под грохот оркестров и ликование горожан. Но все кончилось в один момент…

Власть нанесла ответный удар, когда до цели оставалось не более двух суток перехода по шоссе.

Длинная колонна, состоящая из крытых грузовиков с солдатами, танков и бронетранспортеров, бензовозов и штабных вездеходов, прикрываемая с воздуха барражирующими над ней вертолетами, втянулась в долину Пабуду — древнюю житницу Империи, славящуюся некогда своими фруктовыми садами. Фруктов и сейчас было достаточно: местные жители ведрами таскали их к ползущим вдоль многочисленных деревень и городков машинам, чтобы не продавать — дарить солдатам. В них видели спасителей, способных вернуть если не имперские времена, о которых вспоминали сейчас со светлой ностальгией — тогда, казалось, земля сочилась молоком и медом, а все блага земные просто сыпались с неба, — то порядок и уверенность в завтрашнем дне. Как «при Отцах», годы правления которых тоже начали понемногу подергиваться розовым флером. Плотность населения здесь была велика — долина каким-то образом уцелела во время той страшной войны, вода и почва тут были относительно чисты, поэтому наряду с исконными обитателями тут проживало много пришлого люда. А это диктовало и повышенную «заботу» со стороны Неизвестных Отцов — вышки ПБЗ стояли тут особенно густо…

Штабные стратеги советовали «генералу Фогуту» — он по-прежнему не снимал своей капитанской формы, хотя в подчинении у него были и бригадиры, и полковники, и даже один генерал, правда, отставной — обойти это сулящее неприятности место стороной. Об истинном назначении башен теперь, стараниями «свободных» прессы и телевидения, не знал только глухой и слепой, а тут — рядом со столицей — можно было ожидать любых сюрпризов. Но разведка докладывала о «наличии отсутствия» сколько-либо значительных сил противника, прикрытие с воздуха действовало успешно, и командующий не пожелал тратить лишние сутки на обход долины. Тем более, что число башен по мере приближения к Столице возрастало повсеместно, хотя и неравномерно. Он считал, что лучше проскочить долину по отличному шоссе, чем распылять силы, двигаясь по нескольким дорогам в обход.

И эта самоуверенность обернулась катастрофой.

Удар депрессии был ощутим почти физически: словно гигантскими клещами из организма каждого из тысяч солдат, офицеров, мирных жителей разом выдернули некий стержень, поддерживающий все. Рой увидел, как сидящий напротив него солдатик сжал голову ладонями, будто собираясь ее раздавить, и принялся раскачиваться из стороны в сторону; кто-то плакал навзрыд, кто-то бормотал нечто неразборчивое… Капрал ощутил тоску гораздо большую, чем тогда, после смерти мамы и исчезновения Доны. Так, наверное, должен чувствовать себя малыш, потерявшийся в магазине, где полно чужих людей, но нет единственного, близкого тебе человека..

В задний борт их грузовика с размаху врезался другой, и через проем в раздернутом пологе Рой видел, как упал на руль водитель — здоровый мужик лет под сорок — и как затряслись от рыданий его плечи. Сидящий рядом с ним офицер — знаков различия было не разглядеть сквозь пыльное стекло — вынул из кобуры пистолет и разрядил его себе в висок, забрызгав кабину кровью.

Чувствуя на щеках слезы — было жалко всех на свете, и офицера-самоубийцу, и товарищей, и себя самого, — Рой вывалился из кузова, больно ударившись при этом о землю, и побрел вдоль колонны. Местные, побросав ведра и корзины, предавались всеобщему унынию, и рассыпанные фрукты хрустели под ногами. Несколько машин пытались вырулить из образовавшейся пробки, давя своих товарищей, не обращающих на опасность внимания. То тут, то там гремели выстрелы — кто-то, не в силах противостоять депрессии, сводил счеты с жизнью. Навстречу понурому Рою брели плачущие люди…

Один из вертолетов прикрытия вдруг завалился набок и косо, рубя бешено вращающимся винтом тенты грузовиков и людские тела, вошел в самую гущу скучившихся автомобилей. Рванул барабанные перепонки взрыв, столб пламени поднялся вверх фантастическим черно-оранжевым грибом…

Разгром был полным. Но этим дело не ограничилось.

Над колонной, казалось из ниоткуда, возникли странные, никогда не виденные Роем ранее летательные аппараты — бесшумные, стремительные. По тентам грузовиков, по броне танков, по людям густой волной стегнул град чего-то, что солдат сперва принял за пули. Увесистая «виноградина» ударила его в плечо, заставив руку повиснуть безвольной плетью. Он прянул в сторону, закатился под грузовик и с ужасом глядел из-под колес, как кругом, словно поленья, валятся человеческие тела. А «град» все продолжал барабанить, вздымая фонтанчики пыли, врезаясь в неподвижно лежащих людей, отскакивая от твердых предметов.

Вспомнив о своей ране, Рой вытащил из кармана аптечку и изумился: хотя весь рукав от плеча до кисти промок насквозь, это была не кровь: жидкость без цвета и запаха напоминала обычную воду, но стоило прикоснуться к мокрой ткани, как подушечки пальцев потеряли чувствительность, словно на трескучем морозе.

Он понял, что столичные «гуманисты» вкупе с излучением применили какое-то «нелетальное» оружие, о котором приходилось слышать раньше. Солдаты противника выводились из строя, но оставались живыми, и это обстоятельство, как светоч истинного гуманизма, превозносилось до небес. Ну, а то, что неуправляемые машины сами по себе могут калечить и убивать своих безвольных хозяев, не принималось во внимание. Лес рубят — щепки летят: войны без жертв не бывает…

А потом он увидел и самих «гуманистов».

Кажущиеся нечеловеческими из-за туго обтягивающих тело белоснежных комбинезонов и огромных круглых голов-шлемов с зеркальным забралом безликие фигуры бродили между машинами, постреливая из больших «пистолетов» в еще шевелящихся людей — зачищали огрехи воздушного удара. На глазах Роя один из наполовину парализованных солдат приподнялся и разрядил автомат в ближайшего к нему карателя. Пули, выпущенные почти в упор, легко сбили того — кажется, женщину, судя по фигуре, — но он тут же поднялся на ноги и стрелял своими «нелеталками» в нападавшего до тех пор, пока солдат не перестал двигаться. Значит, «гуманисты», облаченные в какие-то пуленепробиваемые костюмы, были неуязвимы, и это следовало запомнить.

Пришельцы из другого мира, «успокаивающие» взбунтовавшихся аборигенов.

Тогда у Роя еще не возникало таких ассоциаций: он старался втиснуться в землю как можно глубже, притвориться мертвым, парализованным, камнем, наконец, лишь бы только стрелки не обратили на него внимания.

И ему это удалось…

* * *

— Выходи! Выходи!

Роя разбудил грохот решеток и крики надзирателей. Вагонные колеса прекратили свою нескончаемую песню, и это означало одно: тюремный поезд прибыл на место.

Его посадили в поезд ночью, к тому же очень быстро — выдернули из фургона без окон и без лишних проволочек сунули в двухместную клетку, где уже томился его сосед-комбинатор, — поэтому тюрьму на колесах он при свете дня увидел снаружи впервые за несколько дней, проведенных в пути. Три десятка вагонов, первые четыре — привилегированные, с двухместными клетками, а остальные — обычные теплушки вроде той, в которой он когда-то ехал на фронт. Стало быть, ему, участнику вооруженного мятежа и государственному изменнику, была оказана своеобразная честь.

Но на этом почести кончились: осужденных быстро пересчитали, «пассажиров» передних вагонов вперемешку с «теплушечниками» споро загрузили в автофургоны с жестяными кузовами, набив, как сельдей в бочку, и повезли в неизвестность.

— Ты че, паря, — ткнул Роя кулаком в бок угнездившийся рядом типчик утрированно криминального вида: испитая физиономия с перебитым носом, металлическая «фикса» во рту, руки, сплошь испещренные татуировками. — Особый какой-то? Нас, понимаешь, в «общаке» везли, а тебя — в спальном вагоне, как барина какого. Колись, чего натворил.

Бывший капрал не успел ответить.

— Так это ж изменник родины, — прохрипел заросший до самых глаз неопрятной бородой мужик, занявший самое удобное место в кузове, — у неплотно прилегающей дверцы, через щель которой в духоту переполненного «автозака» пробивалась тоненькая струйка воздуха. — Ты на прикид его глянь, Клещ!

Из двух десятков человек в красную робу был облачен только Гаал, остальные — кто во что горазд. Хорошо хоть, кандалы, соединяющие тонкими, но прочными цепочками руки и ноги, перед погрузкой в фургон сняли — видимо, это имущество принадлежало передвижной тюрьме, и теперь права на его ношение осужденный не имел.

— А-а-а! Вражина! — нехорошо осклабился названный Клещом. — Родину не любишь? Республику нашу не уважаешь?

— Пошел ты, — огрызнулся Рой.

— Ответ неправильный. — В руке уголовника блеснула узкая полоска металла — Я сейчас тебе, вражина, лишнюю дырку сделаю и скажу, что так и было.

Происходи это не в тесноте и скученности ящика на колесах, Рой ничуть бы не испугался: этого сморчка он мог пополам перешибить. Но тут… Сидящие рядом будто невзначай сдавили Гаала с боков, лишая тем самым маневра, а заточка уже маячила в непосредственной близости от горла.

«А ведь порежет! — мелькнула паническая мысль. — Одно движение — и я буду биться тут среди равнодушных людей, обрадованных бесплатным развлечением, истекая кровью…»

— Заткнись, Клещ, — лениво донеслось из самого темного угла «автозака». — И железку свою спрячь, баламут.

— А чего он, Кривой, лается! — плаксиво откликнулся Клещ — в его руке уже не было никакого ножа. — Всякий, понимаешь, рад сироту обидеть! Я ведь спросил только, а он — лаяться!

Окружающие захихикали: какое-никакое, а развлечение продолжалось.

— Заткнись, говорю, — повторила темнота. — В дороге не нарезвился? Приедем на место, заселимся в «нумера», разберемся, кто есть кто. А пока — никшни.

От равнодушного тона невидимого человека, без сомнения имевшего здесь непререкаемый авторитет, Рою стало не по себе. Он, выросший среди людей, мудро не зарекающихся ни от сумы, ни от тюрьмы, с детства слышал рассказы о неволе. И о каторжниках времен Империи, и о воспитуемых «отцовской» эпохи… И знал, что во всех тюрьмах, независимо от существующего строя, самая неблаговидная роль отводится противникам государства — политическим, злоумышлявшим против государя императора, выродкам, не желающим жить при мудром правлении Неизвестных Отцов… Что любая власть прощала самому «невинному» с ее точки зрения элементу — криминальному — любые вольности по отношению к духовным своим врагам. Мол, в чем вина вора, убийцы, мародера, насильника, даже растлителя? Преступление он совершил для удовлетворения своих потребностей — чувства голода, жадности, похоти, наконец, — в душе оставаясь патриотом. А злоумышлявший против власти опасен уже своим неприятием его, государства. А значит — недостоин снисхождения, и все, что творится в его отношении «заблудшими патриотами», — приветствуется, ибо, таким образом, он, мерзавец, искупает свою вину…

Рой, поднявший оружие против «истинно народной власти» — Республики, — встал в один ряд с отщепенцами. И он в первый раз пожалел, что не погиб тогда в Пабудской долине, как многие его товарищи, или не был приговорен к позорной смерти вместе с другими. Потому что позорная смерть лучше позорной жизни, которая его ждала впереди…

* * *

Ему не довелось тогда быть «добитым» карателями — уже в тюрьме он слышал рассказы о муках полностью парализованных «несмертельным» оружием неуязвимого врага. Многие, нашпигованные обездвиживающим зельем сверх нормы, так и не пришли в себя, а кто-то остался калекой на всю жизнь. Лес рубят… Сам Рой, получивший лишь небольшую дозу «успокаивающего», вдосталь намучился с недействующей словно протез рукой, пока кружным путем добирался до Столицы. Теперь он на собственной шкуре ощутил, что приходилось чувствовать каждый день ротмистру Лоосу и другим инвалидам.

Еще хуже стало, когда «наркоз» начал отходить и оживающая конечность превратилась в сосредоточие вселенской боли. Оказывается, чтобы последствия проклятого снадобья не были такими жуткими, «гуманисты» вкалывали плененным мятежникам специальный антидот. Не всем, конечно, но что тут поделаешь, если руки до всех не доходят? Врач тоже оказывает помощь не всем, а лишь тем, кому способен помочь в данный момент. Так что в очередь, в очередь… Многие так и не дождались своей очереди.

Но все это Рой узнал уже потом, в общей камере внутренней тюрьмы бывшего Департамента Общественного Здоровья, а тогда гонимому всеми беглецу приходилось лишь скрипеть зубами от жуткой боли.

Отца он уже не застал, и куда тот делся, никто ничего внятного сказать не мог. Соседи, знавшие Роя с детских лет, только пожимали плечами: сами, мол, ума не приложим — пил после похорон госпожи Гаал безбожно, почти все имущество распродал за пойло свое… А куда потом пропал… Нет, мертвым его никто не видел. В бывшей квартире Гаалов жило шумное многодетное семейство беженцев с засушливого юга, и странного гостя — Рой благоразумно сменил свой горно-егерский мундир на какие-то обноски, добытые у сердобольных селян по дороге в город, — встретило, как говорится, в штыки. Больше в родном доме, ставшем чужим, беглецу делать было нечего…

Друзей отыскать не удалось. Аллу исчез без следа, и не было у него, приютского, родственников, у которых можно было выяснить его нынешнее местоположение. Малыш Дак, как и следовало ожидать, «связался со шпаной» и тоже пропадал неизвестно где неделями — об этом Рою поведала госпожа Таан, мать приятеля, в перерывах между охами и ахами по поводу плачевно выглядевшего друга ее ненаглядного «сыночки». Ну, а Зариса он даже не пытался искать: потерявший управление вертолет упал прямо на грузовик, где оказался в тот момент капрал Текуду, — капитан распределил всех своих подчиненных командирами вновь образованных взводов и отделений. Что стало с его собственными кратковременными подчиненными, Рой тоже не представлял… Возможность завалиться к одной из многочисленных своих бывших подружек — симпатичный парень нравился многим, да и выбора особого не было у девушек, ровесники которых были изрядно прорежены войной, — он и в мыслях не держал. Почти со всеми он расставался без сожаления, а с последней — перед вербовкой в егеря, — наоборот, с большим скандалом. Хорош же он будет, появившись на пороге у нашедших, может быть, уже свое счастье женщин, оборванный, грязный, с парализованной рукой… Оставался только ротмистр Лоос, но разве мог себе позволить Рой подставить человека, которого и так уже, наверное, терзают за связь с одним из участников мятежа?

Помощь пришла оттуда, откуда он ее никак не ожидал.

С невыносимой болью помог справиться, как ни странно, презираемый им Фэт Булут, оставшийся не у дел, — как он сам утверждал, временно. Бывший оператор подпольного излучателя наткнулся на балансирующего между миром грез и явью одноклассника в своем подъезде, куда тот забрел совершенно случайно. Не в силах терпеть боль, Рой выменял за автомат — последнюю оставшуюся у него ценность — несколько доз наркотика и шприц у уличного барыги. Все равно оружие ему, однорукому, было ни к чему теперь. Но сделать себе укол самостоятельно он толком не смог, да и с «дурью» его, как выяснилось, бессовестно надули…

Фэту удалось вытащить Роя буквально с того света. Толстячок хлопотал вокруг приятеля несколько суток, как наседка вокруг цыпленка. Вымывал с помощью капельницы остатки отравы из крови, вскрывал и чистил нарыв, образовавшийся после неправильно сделанного укола, помогал разрабатывать никак не желающую восстанавливаться руку… Как выяснилось, при Отцах его выгнали за «баловство с сильнодействующими средствами» с медицинского факультета, и в лекарствах и процедурах он толк знал.

Рой отлеживался в его холостяцкой квартирке — тот, как и в школе, панически боялся особ прекрасного пола, — разминал постепенно обретающую утраченные функции конечность и все мучился раскаянием: подумать только — все эти годы, и в школе, и после, он презирал и поплевывал свысока на этого несуразного человечка, отплатившего ему за это добром.

Фэт рассказал нежданному своему гостю о случившемся за время счастливого его «отшельничества» в горах Зартака: о многолюдных демонстрациях лишившихся работы — предприятия закрывались по всей стране, выплескивая на улицы все новые и новые орды безработных, о переменах в руководстве Республики и ее нынешней политике, о переполохе, вызванном егерским мятежом… Узнал от него Рой и о «просветленных» — новой Боевой Гвардии Республики, сменившей старую, окончательно изжившую себя. Сплошь состоящая из молодых людей, преданных до фанатизма своим кумирам, заседавшим ныне в бывшем дворце Неизвестных Отцов, она даже форму сменила на ярко-белую, радикально отличающуюся от черных комбинезонов предшественников.

— Так и говорят, — доверительно шептал на ухо «пациенту» толстяк Булут, — мол, палачи Боевой Гвардии надевали черное, чтобы не была заметна кровь, которую они проливали. А они, Слуги Света, «СС» сокращенно, крови принципиально не проливают, поэтому маскировка им не нужна. Они-де лекари больного общества, врачи, а белоснежные их одежды — своего рода больничные халаты.

— Ну да, врачи, — криво усмехался Рой, перед которым вставала картина: стерва в белом, расстреливающая парализующими капсулами беспомощного солдата. — Крови они не льют…

Фэт только поддакивал: «эсэсовцы» лишили его работы, разгромив тот самый притон, в котором Гаал тогда искал пропавшую Дону. Булут едва не угодил за решетку, его спасло только вмешательство отца — известного врача, занимающего какой-то высокий пост в здравоохранении Республики. Видимо, и «просветленные», из которых сейчас на две трети состояло правительство, не были чужды мздоимству.

— А почему Слуги Света? — спросил своего «няньку» Рой.

— О-о! Знаешь, чем они «просветлены»? Мировым Светом! Дескать, было им откровение свыше, которое очистило их и открыло сердца Мировому Свету, а потому несут они его сияние до сих пор непросветленным, открывают глаза незрячим…

Рой не успел поведать другу об истинном просветлении, снизошедшем на него на горе Андак-Огу, о том, что такое на самом деле Мировой Свет, — его прервали на полуслове затянутые в белое Слуги Света, ворвавшиеся в квартирку Булута разом через выбитую дверь и оба окна. Не позволили святотатцу осквернить свой фетиш нечистыми устами…

Глава 8

Клещу с Кривым так и не удалось «разобраться» с Роем.

Лагерь оказался большим прямоугольником вытоптанной земли, со всех четырех сторон окруженным джунглями. Между двойным рядом колючей проволоки и крайними деревьями оставалась узкая полоса, усеянная пнями. Приземистые бараки, вышки с маячащими на них часовыми — все, как и должно быть в подобного рода «учреждениях». Немного озадачивало то, что лагерь был разделен на две части — большую и меньшую, отделенные такой же, как и по периметру, оградой.

Вновь прибывших выстроили под дышащим жаром равнодушным небом на окруженном бараками плацу. Их оказалось неожиданно немного — всего несколько сотен человек, собранных в две нестройные шеренги. Часть осужденных, наверное, отправили в другой лагерь — по слухам, их тут, вдоль Голубой Змеи, за годы справедливого правления Неизвестных Отцов расплодилось огромное множество. Большинство, по тем же слухам, пустовало, но этот на безлюдье явно не жаловался.

— Добро пожаловать в ад! — сиплым басом приветствовал новичков дородный офицер, щеголявший в серой форме с белой полосой на груди и спине.

Обмундирование Вспомогательного Корпуса было хорошо знакомо Рою по войне с Хонти. Штрафников, набранных из воспитуемых и прочего сброда, бросали на самые опасные направления. Говорят, что печально знаменитая битва на Стальном плацдарме началась именно с атаки штрафников, посаженных в старые, списанные танки времен Империи и посланных на минные поля, чтобы за ними прошли новейшие «Драконы». Со своей задачей тогда смертники справились на «отлично» — за ними шли передвижные излучатели, поднимавшие боевой дух, — однако мудрое командование не учло, что опасаться следует не только противотанковых мин, но и ядерных фугасов. И Стальной плацдарм стал могилой не только штрафных рот, но и всего цвета и гордости вооруженных сил Метрополии…

— Солдаты! — заорал толстяк, отпихнув протянутый ему высоким стройным офицером мегафон. — Да, я не ошибся, я обращаюсь к вам, как к солдатам, хотя все мы — и я в том числе — пока еще дерьмо, отбросы общества… Мерзавцы и сволочи! Я ношу этот мундир штрафника, — он дернул себя за рукав так, что едва не свалился с невысокой трибуны, и Рой вдруг понял, что «оратор» в стельку пьян, — потому, что его надели на меня проклятые Неизвестные Отцы! Надели безвинно! И я такой же, как вы! Разве что вы, стадо, — там, а я — здесь!

Он стукнул по перилам, огораживающим трибуну кулаком, промахнулся и снова едва не упал, вовремя пойманный помощником за талию. Видимо, перила были поставлены именно во избежание инцидентов.

— Будьте благодарны, что вам разрешают нынче выступить в бой. Да-да, в бой! Потому что там, — офицер указал на виднеющийся из-за «колючки» лес, — враг. Неживой. Но от того не менее опасный и коварный. Через несколько дней, недель или месяцев — как кому повезет — почти все вы сдохнете, и это будет хорошо. Но те из вас, подонки, кто уцелеет, смоют свой позор и смогут когда-нибудь вернуться домой. Если кто-нибудь дома обрадуется таким подонкам, как вы, негодяи!

Человек в сером мундире вдруг принялся рыться под полами кителя, будто собрался тут же, прилюдно, оправиться. Судя по смешкам в строю, так показалось не только Рою. Но офицер ограничился лишь тем, что вытащил откуда-то из потайного кармана плоскую фляжку и сделал несколько глотков. Гаал видел, с каким вожделением смотрели на это его соседи, как дергались в такт глоткам их поросшие щетиной кадыки…

— Молчать! — оборвал смешки в строю заметно взбодрившийся начальник. — Вы думаете, что приехали на курорт? Никакого курорта! Это я вам говорю, ваш боевой товарищ Анипсу. Вы будете здесь жрать ровно столько, насколько наработаете. Сколько наработаете — столько и сожрете. Выполните норму — ляжете спать сытыми. Перевыполните — получите премию! — офицер красноречиво щелкнул себя по горлу. — Только не надейтесь, что это будет просто! Нет нормы — спать не жрамши. Дороги назад нет, зато есть дорога вперед. Кто попятится — сожгу на месте…

Видимо, на жаре его окончательно развезло: он уже нес откровенный бред.

— Это особенно касается водителей… Вопросы есть? Вопросов нет. Бр-р-ригада! Напра-во! Вперед… сомкнись! Дубье, сороконожки! Сомкнуться приказано! Капралы, массаракш! Куда смотрите?… Стадо! Разобраться по четыре… Капралы, разберите этих свиней по четыре! Массаракш…

Помощник кивнул двум охранникам, и те под белы ручки, осторожно, свели начальство с возвышения. Оставшись один, худощавый офицер поднес ко рту мегафон.

— Вы все поняли, — громыхнул над плацем жестяной бас. — Дополнять полковника Анипсу я не стану. Сейчас старшие троек, которым требуется пополнение, выберут из вас тех, кто им приглянется. Из остальных будут частью сформированы свежие тройки, частью — строительные отряды.

— А что строить будем, господин начальник? — выкрикнул рябой крепыш с наполовину отсутствующим ухом, стоящий через два человека от Роя.

— Вы строитель? — поинтересовался бас.

— Не-е, у меня квалификация не та! — под хохот товарищей развел руками корноухий. — Медвежатник я. Вот «медведя» я бы подломил.

— Не волнуйтесь, для всех работа найдется. В том числе и для вас. Желаю остаться в живых.

Высказав такое сомнительное, скажем, пожелание, офицер махнул рукой толпящейся возле трибуны группке заключенных в таких же, как у Роя, красных балахонах, разве что не новых, и пошел прочь.

«Аборигены» устремились к строю, без всяких церемоний выхватывая то одного, то другого новичка. Кто-то пытался отказываться: все уже знали, что «красные» работают по расчистке джунглей, напичканных всякого рода оружием, минами, самодвижущимися боевыми машинами. С одной стороны — почти вольные люди: в джунглях их не охраняли, и паек пожирнее, и все такое. Только разлететься кровавыми ошметками, напоровшись на мину-ловушку, не до конца еще сгнившую за четверть века, или сгореть в струе пламени, выпущенной автоматическим огнеметом, не улыбалось никому. Но «отказника» без церемоний награждали хлесткой затрещиной или тычком в зубы и под хохот вооруженных охранников, следующих за «покупателями» по пятам, вытаскивали из строя. Церемониться здесь, похоже, не привыкли. Так что, когда неприятный сутулый тип ткнул костлявой кистью-лопатой в сторону Роя, он без слов отстранил стоящего перед ним уголовника и шагнул вперед.

— Повезло тебе, — прошипел вслед ему Клещ. — Но еще не вечер — повстречаемся, вражина. Спи с открытыми глазами…

* * *

— Спать будешь здесь, — буркнул старший, указывая на нижнюю полку трехъярусных нар. — Сейчас топай к каптеру, получи все, что причитается. Скажи, Горбатый прислал.

Он брезгливо оглядел Роя с ног до головы и добавил:

— И клифт свой поменяй — в глазах от тебя рябит. Скажи каптеру, чтобы стираный дал. Нечего особенно выделяться.

С этими словами он повернулся и вышел.

В бараке было пусто, только в дальнем углу скреб грубые доски пола тряпкой какой-то человечек — от горшка два вершка, кожа да кости. Как только Горбатый исчез, коротышка живо вскочил с колен и подбежал к Рою.

— Слышь, новенький! — подмигнул он. — Чего тебе каптеру клифт сдавать? Давай сейчас махнем!

— На что? — доходяга не вызывал у молодого человека никаких симпатий.

— Найдем на что!

Семеня кривыми ножками, коротышка убежал куда-то в глубь барака и через минуту возвратился, держа в руках кипу бледно-розовых тряпок.

— Во! Не хуже твоего! — развернул он перед Гаалом когда-то красный, но теперь вылинявший донельзя комбинезон.

— Чего же мне менять новье на старье? — Рой разглядел аккуратно заштопанные дырки на груди и боку комбинезона: ткань вокруг них была темнее и другого оттенка. — Он же с убитого снят!

— А я не за так, — оскалил желтые и редкие, через один, зубы карлик. — Пятерку в придачу. Ты не думай — деньжата тебе ой как пригодятся. Тут не на воле — задарма прыщ не вскочит.

— Да и на воле не вскочит…

Сторговались на десятке с мелочью.

— Куда новый-то комбез девал? — буркнул угрюмый мужик, за спиной которого виднелись полки, уставленные жестяными мисками, мятыми котелками, кипами грубых одеял и прочим барахлом.

— Да поменял там, — неопределенно махнул рукой Рой — каптер не располагал к откровенности. — С доплатой.

— Ну и дурак. — Угрюмый выложил на стойку одеяло, тощую как блин подушку, миску и прочее, что должно было пригодиться новому заключенному. — Эта роба с мертвеца снята. Она вообще ни на что не годна — только на тряпку. Ни один идиот, кроме такого зеленого, как ты, ее не наденет. Поверье такое есть — одёжа с покойника несчастье притягивает. Надул тебя Шнырь. Много доплатил-то?

— Десятку…

— Дважды дурень, значит. Я бы две дал, да сигарет еще… Он же, пролаза, ее ко мне и притащит, значит, десятку как минимум заработал. Пойми, парень, ты тут не в санатории — ухо держи востро, а то враз оттяпают. Кстати, деньги при себе держать собираешься? Зря. Лучше мне отдай. Под расписку. У меня как в государственном банке.

— Спасибо… — растерянно пробормотал Рой. — Я уж лучше при себе.

— Ну, как знаешь. Я предложил — ты отказался. Было бы сохраннее.

— Верю…

— Трижды дурак! — в сердцах хлопнул ладонью по стойке каптер. — Не верь, не бойся, не проси! Запомни эти правила и тверди про себя как молитву. Иначе месяца тут не протянешь.

Барак постепенно заполнялся возвращавшимися с работ заключенными. Кто-то орал на застрявшего в душе, кто-то грызся с соседом из-за куска мыла, кто-то уже бренчал ложкой по миске, наворачивая выданную на ужин размазню, на нарах напротив увлеченно резались в самодельные карты, кто-то, не видимый за нарами, орал дурниной…

После отбоя Рой долго ворочался, не в силах уснуть, — по сравнению со здешней «кроватью» полка в вагоне-тюрьме казалась королевским ложем. Да и сопящее, храпящее, бормочущее и кричащее во сне соседство, вонь нестираной одежды, пота и человеческих испражнений, не говоря уже о таких радостях, как укусы насекомых, сну никак не способствовали. Забыться тяжелой, полной кошмаров одурью удалось лишь далеко за полночь.

И, разумеется, он не почувствовал, когда некая бесплотная тень бесшумно, почти не касаясь одежды, извлекла из кармана, казалось, надежно припрятанные деньги.

Жизнь в лагере начиналась…

* * *

На расчистку джунглей выступили затемно. Заспанные охранники долго возились, отодвигая секцию ограды, а потом, когда импровизированные ворота миновала последняя тройка, вернули на место.

— Зачем такие предосторожности? — спросил Рой.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — буркнул Горбатый.

— Так ведь, если не будет знать — рискует вообще не состариться, — резонно заметил третий — невысокий шебутной мужичонка со странным прозвищем Ботало.

Он шел впереди, таща на плече трубу ракетомета и обернутый проводом миноискатель. Вообще нагружены были все в тройке: Рой нес два ракетомета и ранец со снарядами, Горбатый — огромный рюкзак и допотопную винтовку.

— Не только мы ходим в джунгли, — нехотя и не совсем понятно ответил старший группы. — Джунгли тоже хотят к нам зайти…

Довольно стройный вначале отряд — больше полутора сотен заключенных — вскоре смешал ряды. Надзирателей с ними не было, поэтому все шли, как хотели. Кто-то курил, кто-то спорил с кем-то, сразу пятеро ржали, наверное, над рассказанным шестым анекдотом… Постепенно светало, ночной туман редел, и сквозь молочную дымку проступали силуэты деревьев по краям просеки — уродливые, похожие на черных великанов, жадно тянущих руки к людям. Пару раз по дороге попались сгоревшие гусеничные машины — уж на что Рой разбирался в танках, а такие еще не встречал: мощные шасси с установленными на них решетчатыми фермами. Проходя мимо, весь растянувшийся на добрую сотню метров отряд, будто по команде, ускорял шаг, стараясь миновать закопченную раскоряку с распущенными в траве гусеницами, уже увитую жадным вьюном.

— Что это они? — перебил Гаал Ботало, живописующего в красках, с какими женщинами ему доводилось общаться на воле.

— Фонят, — лаконично ответил Горбатый за спутника, даже не подумавшего прервать свой монолог об очередной монументальной, судя по его жестам, и сказочно любвеобильной подруге.

— Что? — не понял, Рой.

— Что, что! — Ботало прервал себя на полуслове. — Слышал, о чем я рассказывал?

— Ну…

— Ну, ну! Загну! Вот задержишься около этой дуры на полчасика — тебя такие рассказы интересовать больше не будут. Никогда. У нее вместо горючки — атомный котел. Вечная машина. По джунглям такие до сих пор ползают. А на них — ракеты. Тоже не с гороховой кашей. Понял теперь?

Рой понял. Еще маленьким, от отца, он слышал про последнее слово тогдашней боевой техники — самоходные ракетные установки, действующие в автоматическом режиме. Вычислить, где такая находится в данный момент времени, не мог ни один враг, и человек, причастный к созданию этих машин, мог гордиться по праву. Конечно, подробностей мальчишка тогда не узнал: слово «секретность» было вторым именем их славного завода. Зато теперь он видел это техническое чудо воочию…

Шли долго. Уже окончательно рассвело, когда первые две тройки заспорили, кому первому сворачивать у вешки с косо написанным мелом номером. Судя по всему, этот маршрут не пользовался большим успехом, и дело дошло до кулаков.

— Почему они спорят?

— А ты бы не спорил? — фыркнул Ботало. — Там минное поле сплошное. Над этим квадратом уже два месяца бьются, а толку — чуть. Народу там полегло — ужас. Кстати, твой вечерний костюмчик отсюда родом.

— Не мели ерунды, — одернул болтуна Горбатый.

— Как это ерунда! Никакой ерунды! Чавкин это клифт, а его тут на позапрошлой неделе прыгающей миной пристукнуло. Вместе с Хорьком и Ласковым. Одной миной — троих. Представляешь?

— Да не Чавкин. Шнырю его дней пять назад продали, не больше. — Генералов это комбинезон!

Напарники ожесточенно заспорили, как будто то, одежда которого покойника досталось по наследству новичку, имело особенное значение для обоих. А Рой поежился: он и не представлял себе, какие опасности таит каторга. Похоже, что подниматься в атаку на пулеметы — и то более здоровое занятие.

Саперы — а они все шестеро были с миноискателями — наконец решили, кому идти на опасный участок, и одна из троек осторожно ступила на неверную почву, шаря перед собой своими палками, словно слепые, ищущие дорогу. Рой со спутниками не успели отойти от этого места и на сто метров, как позади глухо ухнуло и вздыбился гриб зеленоватого дыма.

— Амба, — подытожил Ботало. — Пятерку ставлю, что Шнырю сегодня новый комбез достанется. Мало поношенный, но дырявый.

— По рукам, — согласился Горбатый. — Считай, что моя пятерка. У Хонтийца на мины нюх. Это пустышка.

— Какая пустышка? — напустился на товарища сапер. — Противотанковая бабахнула — по звуку слышно. Намотало кишки твоего Хонтийца на деревья. Я бы десятку поставил, да у тебя, как всегда, в кармане дырка, Горбатый!

— А давай переспорим на десятку!..

«Им что — заняться больше нечем, — тоскливо думал Рой. — Неужели и я таким через месяц стану? Если доживу…»

Он непроизвольно тронул на груди заштопанную дырку, проделанную осколком, который так недавно оборвал жизнь безымянного сапера.

Все больше и больше троек сходило на свои маршруты. На просеке оставалось человек тридцать, когда Горбатый остановился и вытащил из кармана изгвазданный лист бумаги, сложенный в несколько раз.

— Кажись, наш квадрат, а, Ботало?

— Ты старшой, тебе и карты в руки, — заржал сапер. — Наш, наш! Глаза разуй, Горбач, — вон дерево сломанное, и хрень эта под ней, которую мы на прошлой неделе уконтрапупили.

Действительно, более точное название для груды перекрученного металла, из которого под разными углами торчали погнутые стволы четырех крупнокалиберных пулеметов, подобрать вряд ли удалось бы.

Ботало подошел к останкам какого-то боевого механизма и похлопал по одному из стволов, покрытому толстой коростой ржавчины:

— Выскочила эта дура из-под земли и давай все вокруг свинцом шпиговать. Нашего третьего номера — как, бишь, его звали, а, Горбатый? — первой же пулей… Ракет пять в нее всадили, пока издохла! Живучая — страсть.

— Горазд ты заливать, Ботало! Две ракеты — тютя в тютю. Третью ты с перепугу в белый свет отправил.

Странное дело: чем ближе было опасное дело, тем разговорчивее становился нелюдимый поначалу мужик. И Рой его отлично понимал…

— Ну что, смертнички, перекурим это дело и потопаем. Как оно?

— А-а, один хрен, — махнул рукой сапер. — Все равно когда-то помирать, все к одному. Дай папироску, Горбач!

— Свои иметь надо, — протянул товарищу смятую пачку старшой.

— Благодарствуем…

— На! — рука с пачкой протянулась к Рою. — И ты, новичок, курни напоследок, что ли!

Где-то далеко глухо бухнул еще один взрыв. Каторжники занимались своей рутинной работой…

Глава 9

Разумеется, ни о каком настоящем снятии мин, как это представлял себе Рой, прослушавший двухчасовой курс саперного дела в учебном полку, не шло и речи. Ботало, бредя впереди товарищей, держащихся от него на разумной дистанции, помечал скопление металла, скрытого под землей, вешкой и шел дальше, водя над травой рамкой своего прибора, а Горбатый устанавливал на предполагаемую мину маленькую, не больше спичечного коробка, шашку взрывчатки. Поджигался коротенький запальный шнур, все трое вжимались в землю и… Пока что ничего не происходило — шашка сгорала с коротким хлопком, и все. Каторжники поднимались, матерясь и отряхивая робы, и все повторялось сначала. То ли мины на этом участке все до одной «протухли», что совсем не удивляло, если учесть просто сочащуюся влагой землю, то ли это были вовсе не мины, а осколки взорвавшейся когда-то давно бомбы…

Упав в двадцать какой-то раз носом в грязь, Рой уже хотел было спросить, какова именно его роль в тройке, когда всем телом почувствовал странный рокот, передающийся от земли.

— Вот она, родимая! — переглянулись спутники.

По всему, они предвкушали предстоящее дело, как охотники, заслышавшие приближение крупной дичи. Их возбуждение волей-неволей передалось и новичку.

— Слышь, ты, Капрал, — Роя уже успели окрестить на свой лад, — поперед батьки не суйся. Сначала подберемся поближе, посмотрим, что это за хреновина, а потом решим, что с ней делать. К ним, вишь, индивидуальный подход нужен.

Хитрое слово прозвучало в устах Горбатого так непривычно, что Рой переспросил:

— Какой подход?

— Индивидуальный, — сдвинул брови каторжник. — Понимаете ли, юноша: перемещающиеся по джунглям самодвижущиеся боевые механизмы предназначены каждый для своей узкоспециализированной задачи. Как-то: поражение низколетящих воздушных целей противника, прикрытие узлов обороны от наземных сил, удары по удаленным целям баллистическими снарядами и ряда других. Следовательно, в зависимости от выполняемой задачи, автоматы имеют различную конструкцию ходовой части, защиты и вооружения. Я понятно излагаю?.. Закрой хайло, Капрал, — ворона залетит.

Ботало, глядя на остолбеневшего Роя, согнулся пополам от хохота, уронив в траву свой инструмент.

— Горбатый у нас бывший инженер, — едва смог выговорить он, отдышавшись. — Особо секретный притом. Да ты не удивляйся, малец. У нас тут таких чудес — на каждом шагу. И профессора есть, и генералы… Ты, например, клифт настоящего генерала носишь, хоть и без эполет.

— А вы? Тоже кто-нибудь такой… — молодой человек покрутил в воздухе ладонью.

— Нет, я самый обычный, Капрал, — ухмыльнулся сапер. — Простой, неинтересный… Вор я. Самый обычный вор.

— Ну, закончили расшаркиваться? — Горбатый настороженно поглядывал в сторону приближающегося гула и лязга — Пошли делом заниматься, а то вечером жрать не получим…

— Ну, что скажешь? — Ботало с надеждой смотрел на сутулого каторжника, внимательно рассматривающего из-за толстого древесного ствола грохочущую махину, движущуюся мимо затаившихся «охотников»: так смотрит больной на озабоченного врача — мол, скажи, что у меня ничего серьезного, а недомогание это лечится порошками и пилюлями.

Вердикт «врача» оказался неутешителен.

— Хитрая штука. Видимо, это одна из последних моделей, сошедшая с конвейера перед самой войной. Сама-то она ничего особенного не представляет: обычная самоходная баллиста на две ракеты. Скорее всего, с ядерными боеголовками. Одной на стапеле нет — была выпущена по цели, после чего баллиста ушла на запасную позицию, чтобы не попасть под ответный удар. Но команды на пуск второго снаряда так и не получила. Ракета, скорее всего, дышит на ладан — два десятка лет вибрации плюс влажный климат… Но справиться с ней будет трудно.

— Почему?

— У нее силовая установка не в корме, как обычно, а по центру корпуса. Перед самой войной решили уйти от классической танковой компоновки и дублирования управления вручную, с места механика-водителя. Разумно, ничего не скажешь. Котел в центре корпуса, два двигателя — в передней части и в корме. Собственно говоря, эти два конца корпуса совершенно одинаковы, и машина может двигаться вперед и назад, не разворачиваясь при этом. Уязвимость снижена в несколько раз, а маневренность повышена.

— Ну и что? Из ракетомета по гусеницам — лишаем подвижности, а потом — добиваем с удобной нам точки.

— Сам посмотри, — Горбатый подвинулся, уступая место напарнику. — Ничего не видишь занятного?

— Твою мать… Фальшборта!

— Вот именно.

Рой, наоборот, не видел в том, что траки машины прикрыты навесными плитами брони, ничего занятного. Обычная защита от противотанковых ракет. Такое он на своем заводе уже видел, да и на фронте. И поделился своим знанием с товарищами.

— Смотри-ка, — переглянулись каторжники, — понимает. А это ты видел?

Инженер указал на четыре башенки с пулеметами, окружающие две толстенные трубы с открытыми крышками — пусковые лотки, в одном из которых, полузасыпанная всяким мусором, виднелась хищная мордочка ракеты.

— Там датчики движения. Высунешься — изрешетит на раз. Думаешь, эти самоходки валить так просто? Было бы просто — давно бы повыбили все. Да и далековато — засадишь случайно ракетой в лоток, и мы втроем — покойники. Если еще боеголовка не сдетонирует — тогда этот участок укрепрайона больше расчищать не придется. Да и некому будет… Э! Парень! Ты куда?

Но Рой далее не обернулся на крики: вжимаясь в хлюпающую под ним землю, он полз, волоча за собой два рюкзака — с зарядами к ракетомету и шашками взрывчатки, — наперерез грохочущей смерти..

— Самоубийца! — взвыл за спиной Горбатый.

Ответом ему были две очереди: от ствола, за которым прятались каторжники, полетели щепки — похоже, датчики реагировали не только на движение, но и на звук.

«Сейчас бы наших „ювелиров“ сюда, — думал парень. — Да откуда им взяться… И не дай Мировой Свет, мина попадется на пути…»

До разбитой вдребезги за десятки лет «бетонки», по которой двигалась баллиста, оставалось не более пяти метров, когда он, рассчитав, что находится в мертвом пространстве для ее пулеметов, вскочил и в несколько прыжков оказался на броне. Безопасные для него теперь башенки со скрипом поворачивались в метре от его ног, и было видно, что одна, обращенная в противоположную сторону от спрятавшихся саперов, заклинена навеки — только пулеметный ствол двигался вверх-вниз, выискивая недосягаемую цель. Пусковая установка содрогалась и раскачивалась — подъемный механизм и крепления были изношены донельзя.

«Это к лучшему, — Рой осмотрел крепления и забил в два из них шашки. — Держится все на соплях, а мы еще и поможем…»

Шнура он оставил ровно столько, чтобы успеть добежать до мертвой башенки и скрыться за ней, уцепившись за дергающийся пулемет.

«Только бы ракета не рванула..»

Раздался двойной хлопок — шашки сработали не синхронно — и длинный скрип сминающегося ржавого металла… Рой зажмурился, ожидая грома и полета в вечную тьму.

«Мировой Свет! — взмолился он. — Я же видел тебя воочию, помоги мне…»

Ничего не происходило, и он, осмелев, выглянул из-за импровизированного бруствера. Пусковая установка, свесившись с корпуса, дребезжала по броне, с которой ее больше ничто не связывало, кроме кабелей. Рой уперся в нее обеими ногами и, поднатужившись, спихнул вниз. Сдвоенная труба с гулким лязгом грохнулась на искрошенный бетон, дернулась за машиной, обрывая провода, и окончательно замерла.

«Все-таки я избранный. Мировой Свет со мной…»

Вывести из строя пулеметы было несложно: на корпусе самоходки, как и на любой гусеничной боевой машине, был закреплен ящик с инструментом и запчастями, а в нем — ржавая кувалда с черенком из металлической трубы…

— Эй, Горбатый! — сложив руки рупором, прокричал Рой в сторону искрошенного пулями дерева, оставшегося позади, — за то время, что он возился с обезвреживанием баллисты, она на месте не стояла. — Эту дребезжалку можно как-нибудь остановить?..

* * *

— Ну ты дал, парень! — Ботало не мог успокоиться уже битых два часа и все крутил головой. — Героический ты братан, Капрал! Вот что значит армеец! Недаром тебе погоняло такое дали! Слушай, Горбач, давай пацана в Генерала переименуем? Генералу-то все равно уже!

— Заткнись, ты, трепло, — ворчал тот, помешивая ложкой в котелке медленно закипающее варево: торопиться было некуда — дневная норма выполнена и даже перевыполнена. — Не смущай мальчишку.

Но Рою было не до смущения — его запоздало начало потрясывать при мысли о только что миновавшей опасности. Кто мог знать, что могло бы случиться, сдвинься от взрывов мини-шашек или удара о бетон какая-нибудь хитрая деталька в полусгнившем детонаторе ракетной боеголовки. Ведь как ни крути, а в этой небольшой коробочке были заключены десятки тысяч демонов, готовых вырваться в любой момент, сметая все на километры вокруг… Он был очень мал тогда, но отлично помнил, как содрогались, осыпаясь бетонной крошкой от ударов исполинского молота стены бомбоубежища, где Гаалы прятались вместе с семьями доброй четверти Заводчан. Помнил, как слышались отовсюду непонятные слова «десять килотонн», «пятьдесят килотонн», «мегатонна». Помнил выжженные дотла покрытые стеклянистой коркой руины, обнесенные колючей проволокой, — к ним запрещено было даже приближаться, потому что неказистые приборчики, которые имели при себе все горожане, — это было регламентировано законом, — сходили с ума и захлебывались треском даже в сотне метров от ограды. Помнил, как их с одноклассниками водили смотреть на стену дома, на которой навеки отпечатались тени людей, испепеленных в атомном пламени. Помнил санитарный поезд и обожженных солдат, эвакуированных со Стального плацдарма, корчащихся в невыносимых муках, орущих, будто их заживо варили в кипятке, и умирающих один за другим. До госпиталя не добрался ни один из попавших под облучение….

Похлебку умяли в гробовом молчании, но потом, когда все трое лежали вокруг затухающего костерка и блаженно покуривали, Ботало снова прорвало. Он уселся на своего любимого конька и добрых полчаса травил байки про сисястых и задастых бабенок самого что ни на есть легкого поведения, которых он где только не валял, включая обеденный стол и чердак. Историй подобных у него было неимоверное количество, и он, наверное, заливался бы соловьем до самого вечера, если бы Горбатый не велел ему заткнуться. Но хватило болтуна всего на несколько минут.

— Чё, так и будем молчать? Не хотите про баб — сами стравите чего-нибудь. Горбач, ты же умный человек, кучу книжек прочел, наверное, расскажи что-нибудь интересное.

— Я рассказывать не умею, — буркнул бывший инженер, выгребая веточкой из костра головешку на раскурку.

Он явно досадовал, что новичок оказался расторопнее и изобретательнее его — опытного и знающего. А главное — смелее. Той безрассудной смелостью, которая бывает лишь в молодости, когда кажется, что ты бессмертен, когда впереди — никем не отмеренные еще десятилетия, когда ничего еще не болит и жизнь прекрасна даже на каторге…

— Секретность блюдешь? Кому она, твоя секретность, нужна? Особенно тут.

— Пусть парнишка расскажет, — отвернулся Горбатый. — Он и на войне побывал, и в горах повоевал Только не про баб — умоляю!

— Давай, Капрал, трави! — улегся поудобнее Ботало.

Рой смешался. Что интересного он мог рассказать двум каторжанам, двум взрослым, разменявшим пятый десяток лет мужикам, прошедшим огонь, воду и разные там трубы — если не медные, то канализационные? Он перебрал все случаи из жизни, могущие показаться товарищам занимательными или смешными, и не нашел ничего, чем мог бы их заинтересовать. Все, казавшееся когда-то захватывающим и интересным, теперь выглядело жалким, плоским и глупым. Не прочитанные же когда-то книги пересказывать им, в конце концов?

— Вы были когда-нибудь в горах? — начал он неожиданно для себя самого.

— Я бывал, — как прилежный школьник на уроке поднял руку Ботало. — До той войны еще, сопливым парнишкой. Ну, примерно, как ты сейчас. Был такой курорт на юге — море, горы спускались к самой воде… Далуку назывался. Народ туда съезжался богатый, беспечный, работать с таким было одно удовольствие. В море плещутся, рыбок цветных разглядывают, на песочке нежатся, думают, что все заботы в столицах оставили. А ты — в гостиницу и тихонечко по номерочкам… Портье с коридорными по паре «красненьких» сунешь, чтобы не вякали, и знай шустришь себе… Представляете: бабы ихние золотишко свое прямо так бросали, без присмотра, — на зеркале там, в сумочке… И скажу я вам, старики, бабы эти были — закачаешься! Мужики-то у них сплошь скучные, деловые, а им, сами понимаете, хочется! Я как-то закадрил одну столичную кралю…

— Заткнись! — Горбатый метнул в болтуна головню и, разумеется, не попал. — Ох, Ботало, доведешь ты меня до греха!

— Все, молчу, молчу! Что ты там о горах, Капрал?

Но Рою уже не хотелось рассказывать таким приземленным людям о возвышенных чувствах, пережитых им на вершине Андак-Огу. Но он вспомнил еще кое-что занятное…

* * *

— Назовите себя, свидетель.

— Нэш Огуну, сотрудник Департамента научных исследований, — представился широкоплечий здоровяк, поднимаясь со своего места. — Я был прикомандирован к комиссии Департамента обороны, направленной в горно-егерский корпус с инспекцией. Были получены данные, что там используется неучтенный передвижной излучатель, и я должен был провести техническую экспертизу.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с обвиняемым Роем Гаалом? — задал вопрос судья.

Рой, чуть ли не дремавший на своем месте в клетке — утомительный процесс с его многочасовыми заседаниями, длился уже второй месяц и смертельно надоел всем без исключения, — встрепенулся при звуках собственного имени и внимательно присмотрелся к высоченному детине, отвечавшему на вопросы судьи. Сомнения быть не могло: именно этого горца собственноручно расстрелял в заброшенной каменоломне капитан Фогуту.

«Быть такого не может! — заметались мысли. — Капитан тогда влепил в него шесть пуль! Из „герцога“! Я же своими глазами это видел!»

Молодого человека даже замутило от воспоминаний: крупнокалиберные пули со смачным мясным хрустом входят в грудь и живот горца, из черных дырок фонтаном выплескивается темная на коричневой коже кровь… Две или три пули даже прошли навылет, оставив на спине широкие рваные отверстия. После таких ран не выживают!

Весь армейский опыт Роя протестовал против этого. Он оглянулся на капитана и увидел, что тот с редким в последнее время интересом смотрит на воскресшего горца. В мутных от обезболивающего глазах Фогуту читались те же вопросы, что мучили капрала.

— Я был схвачен военными, принявшими меня за горца… — пожал широченными плечами свидетель. — Это простительно — среди моих предков были горцы…

— Говорите по существу дела, свидетель! — раздраженно пристукнул молоточком по столу судья. — У обвиняемых есть адвокаты, и ваши услуги защитника им не требуются.

«Ох уж мне эти адвокаты… — с горечью подумал Рой. — Они скорее помогут петлю на шею накинуть, чем защитят…»

Да, защитники имелись у всех обвиняемых. Их, в соответствии с новыми законами, назначил суд. Но участие адвокатов в процессе было чисто формальным, ведь исход его был предрешен заранее. Обвиняемые не питали на этот счет никаких иллюзий.

— Говорю по существу: военные посчитали меня горским шпионом и… расстреляли.

Зал зашумел, и судья вынужден был призвать зрителей к порядку.

— Вы хотите сказать, что вас хотели расстрелять?

— Нет, меня именно расстреляли.

Шум на этот раз был дольше и громче: судья устал стучать своим молоточком и пригрозил очистить зал от посторонних.

— Все материалы по этому вопросу приобщены к делу, — вмешался защитник.

— Суд внимательно изучит их, — заверил судья. — Подтверждаете ли вы, свидетель, что в вашем… расстреле участвовали находящиеся здесь, — он прочитал по листку: — Капитан Дуд Фогуту, фельдфебель Коде Набигобу и капрал Рой Гаал?

— Нет, ваша честь. Стрелял в меня только упомянутый капитан Фогуту. Фельдфебель отсутствовал на месте расстрела, остался у машины, на которой меня привезли. А капрал Гаал, — горец обернулся к Рою (тот впился в него взглядом: сомнений не было — это был тот самый расстрелянный человек), — получив приказ капитана, отказался стрелять в меня и даже бросил оружие на землю. Прошу занести это обстоятельство в протокол, ваша честь.

— Вот и новый адвокат у тебя появился, капрал, — процедил сквозь зубы Фогуту, отворачиваясь. — Ненавижу…

А Рой все никак не мог оторвать взгляд от человека, которому по всем правилам полагалось сейчас быть мертвецом и гнить в земле. Или как там положено у горцев. Но он, вопреки всему, был жив и, кажется, даже абсолютно здоров…

Не верилось ему и тогда, когда он читал протокол осмотра «бессмертного» горца, любезно предоставленный ему «адвокатом»:

«На теле имеются шесть хорошо заживших шрамов от входных пулевых отверстий, а также два выходных. Входные: правое подреберье (печень), левая сторона грудины (сердце)…

Судя по расположению шрамов, четыре из шести ранений на 99 % могли привести к смертельному исходу, чего не наблюдается…