«Пройдусь немного, — решил он. — Все равно это лучше, чем трястись в вездеходе. Надо придумать, что сказать Соболеву и Гарибальди… Ну как им всем объяснить, что для Птицы и ее братьев прилет к нам — как загородная прогулка, экскурсия?
Они неудачно разбили „палатку“ — вот и все. Думали — глухое место, а тут наша „Надежда“…»
Идти было трудно. Снега насыпало много — сухого, расползающегося под ногами. Димка то и дело спотыкался.
«Так я и за два часа не управлюсь, — подумал мальчик, уже сожалея, что не воспользовался вездеходом. — Еще заблужусь…»
И вдруг снег, слабо белеющий впереди, почернел, в лицо пахнуло теплом. Под ногами у Димки, чуть опережая его, разматывалась твердая тропинка.
— Птица! — закричал он, оборачиваясь к уже невидимому Куполу и махая рукой. — Спасибо!
ПРОЩАНИЕ ПА БЕРЕГУ
Когда Димка закончил свой рассказ, в кают-компании поднялся веселый шум.
— А я — то все голову ломал — где, думаю, я уже видел такой замок? — смеялся Синити Фукэ.
— Вот-вот! Я так и говорил — детский сад! — Кравцов возбужденно вышагивал взад-вперед на свободном от кресел «пятачке». — Нет, вы только подумайте — мы, оказывается, не готовы к контакту! Это же смешно, товарищи! Какая-то девчонка решает судьбу взаимоотношений двух цивилизаций! Парадокс. Я считаю…
— И считайте себе на здоровье, — перебил его Тимофей Леонидович. — Разве не ясно, что контакты — не дело ребят? По-моему, Птица объяснила это достаточно ясно. Сейчас главное — узнать, откуда они.
— Все мы как дети малые. — Академик Соболев покачал головой. — Тебе не кажется, Дмитрий Егорович? Ломились в Купол, подарки Птицы, даже толком не разглядев, начали ломать.
— Опасные игрушки, — пробормотал доктор, зябко поеживаясь. — До сих пор голова раскалывается.
— Ничего подобного! — резко возразил Соболев. — Ребенка наказывают, если в нем просыпается разрушитель.
Все рассмеялись. А Егор Иванович объяснил:
— У пришельцев очень высокая энерговооруженность организма. Для них, коллега, такой разряд — всего лишь легонький шлепок.
— Полно вам, друзья. — Иван Захарович счастливо улыбался. — Ведь мы узнали самое главное — мы не одиноки! Может, мы и не готовы пока начинать разговор со своими звездными соседями, но подрастает поколение Димки. А у них, — академик показал куда-то в небо, — у них подрастает поколение Птицы. Им, пожалуй, уже ничто не будет мешать.
Соболев будто очнулся, обвел взглядом полярников и гостей, остановил его на Димке.
— Собственно, им уже ничто не мешает… Однако, сынок, тебя завтра ожидает нелегкий день. Иди выспись хорошенько.
Димкин отец поднялся тоже.
Они шли по длинным коридорам и молчали. Только поглядывали друг на друга и улыбались — так хорошо вдвоем. По пути заглянули в зимний сад. Крышу здесь отремонтировали сразу же после «визита» Дракона, и зеленый заповедник почти не пострадал. Мороз сжег только верхние ветки сирени — белые гроздья съежились, кое-где осыпались.
— Мы так волновались за тебя сегодня, — сказал отец. — И мама Юля звонила дважды. Тебе было интересно в гостях, и ты, наверное, потерял счет времени…
— Я тоже скучал, па! — Димка уткнулся в пушистый отцовский свитер. — Ты знаешь, там, в Куполе, сначала было очень страшно. Ходишь один, а кругом черти, лешие да еще какие-то голоса, смех…
Отец заглянул мальчику в глаза, улыбнулся.
— Ты не все нам сегодня рассказал, правда? И видеомагнитофон у тебя не портился. Я смотрел «пуговицу» — она исправная.
— Понимаешь, па. Птица не хочет, чтобы ее изучали. Я тоже этого не хочу. Я дал ей слово…
— Ладно. Не будем об этом, сынок. Разреши только еще один вопрос. Она тебе нравится?
— Ты же видел ее на экране, па… — Димка поднял счастливые глаза. В этот миг ему снова послышалась неуловимая мелодия лесного озера, снова вспыхнули брызги среди кувшинок, и бледное лицо Птицы глянуло из ореола огненных волос.
…Вездеход взревел еще раз и остановился. В нескольких шагах от огромной приземистой машины тихонько колыхался зеленоватый пузырь Купола. Изнутри все же просачивалось тепло — снег вокруг подтаял и чмокал под ногами. Только тропинка, созданная вчера неведомым для людей способом, тускло поблескивала среди ледяного безмолвия.
— Не вздумай потом обратно пешком шлепать! — строго наказал Димке Соболев. Он смотрел вслед мальчику с нескрываемым волнением. — Эта нежданная встреча многое изменит, Тимофей Леонидович. — Соболев говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — Оказалось, что нашему миру, миру взрослых, здорово не хватает детской непосредственности, способности детей воспринимать чудо как должное. Не мудрствовать лукаво, не ворочать со скрипом огрубевшим рациональным мозгом, а воспринимать — органически, нетрадиционно, смело. Ведь чудо общения, да еще на звездном уровне, потому и недоступно всем нам, что оно — чудо…
Соболев вздохнул, еще раз внимательно посмотрел в зеленоватую глубину космической «палатки» и заключил, комически разведя руками:
— Одно вам точно скажу. В комиссии по контактам теперь обязательно будут и дети! Они скорей договорятся…
Медведи из снега,
Яблоки из льда.
Мы на полюс едем,
Горе — не беда.
Так пел Димка, отмахиваясь от солнечных зайчиков, будто от сонных ос. Лес просыпался. В чаще пробовали голоса птицы. Встречные ветки обдавали мальчика пахучей росой. А над островками жестких, с металлическим отблеском папоротников за одну ночь распустились смешные лопоухие цветы.
— Эй-эй, ого-го, эге-ге!
Два мальчугана в легкой одежде вырвались из-за деревьев, словно два олененка. Бежали, кричали, кувыркались. А подбежав к Димке вплотную, оробели.
— Ты земной, ты тот, человек? — спросил старший. Младший — курчавый и светленький — глядел на Димку чуть испуганно и молча теребил какую-то застежку на курточке.
— Тот самый, — улыбнулся Димка. В следующий миг горячие ладони закрыли ему глаза. Мальчуганы что-то загалдели, а голос Птицы потребовал:
— Угадай меня. Пожалуйста.
— Ты маленькая фея, которая живет в озерной кувшинке… Нет, ты ветер, такой тихий, что даже взгляда боится… А может, ты лохматый Дракон?
— Ой! — воскликнула Птица. — Ты, оказывается, тоже выдумщик. Роом, не кричи так громко!
— Поиграй с нами, — заныли мальчишки. — Надоело быть одинаковыми.
— Ну и летите себе. — Девочка махнула в их сторону рукой, и оба проказника вдруг стали терять человеческие очертания, превратились в больших бабочек и взмыли над поляной. В лесу опять зазвенел уже знакомый Димке смех.
«Это похоже на сон, — думал мальчик, наблюдая за Птицей. — Мне нравится этот сон. Если это действительно сон, то лучше и не просыпаться».
Какое-то незнакомое чувство овладело вдруг Димкой. Предчувствие скорой разлуки, что ли. Не обычного расставания, а именно разлуки — когда больно.
— У меня скоро кончаются каникулы, — горькое признание сорвалось как-то само по себе, и Димка тут же пожалел об этом.
Птица растерянно замерла.
— Нам тоже скоро улетать, — прошептала она. — Дней через пять. Очень не хочется. Мы ведь только-только подружились…
И тут же улыбнулась.
— Я придумала. Я все равно прилечу к тебе. В другой раз, скоро. А потом ты — ко мне. Я знаю, что у вас еще нет таких звездных кораблей. Но главное для тебя — попасть на Вокзал. Да, во Вселенной много вокзалов для мгновенного перемещения в пространстве. Ваши астрономы называют их «черными дырами». Тебе лучше всего добираться с Дельты Близнецов. Это ближайший Вокзал…
— Как же я туда доберусь? — засомневался Димка. — Ничего себе — Дельта Близнецов!
— Пустяки. Я пришлю за тобой… — девочка запнулась, — пришлю кораблик. Мы тоже прилетели на таком кораблике. Он маленький и сам собой управляет…
— Ух ты, смотри, Птица! Это тоже ты придумала?
От озера надвигалась темная туча. Купол создавал полную иллюзию глубокого, бездонного неба. И туча казалась самой что ни на есть настоящей.
— Она в самом деле настоящая, — заметила Птица. Она, очевидно, почувствовала сомнения Димки, повела вокруг рукой: — Это все настоящее. И неуправляемое. Так интересней. Даже набор назывался «Природа»… Нам пора удирать, а то намочит.
Лес зашумел. Порыв ветра нахохлил верхушки деревьев. Капли-разведчики зашипели на углях костра, который они только успели развести, а затем тугой парус дождя хлестнул ребят. Так и не добежав до замка, они нырнули под зеленый шатер развесистого дерева.
Димка снял куртку комбинезона, набросил ее на худенькие плечи девочки. Птица благодарно приникла к нему — маленькая, вздрагивающая от прямых попаданий крупных капель и вовсе не похожая на могущественного пришельца из других звездных миров… Ее пахучие волосы щекотали Димке лицо, и он при всем желании не смог бы сейчас объяснить, что с ним творится. Хотелось петь, а он таил дыхание, неведомая сила подмывала ринуться навстречу косым струям дождя, а он боялся сделать движение.
Минут через десять дождь утих так же внезапно, как и начался. Между деревьями клубился туман, а в растормошенном озере опять плескалась среди волн солнечная чешуя.
— Дима! Какая радуга!
Птица побежала к озеру, подпрыгивая и крича что-то гортанное. Невесть откуда зазвучала музыка. В ней еще продолжался короткий ливень, тревожно шепталась листва, но ветер крепчал, снова раздувал костер дня. А девочка танцевала. Среди озера, в туче брызг, в блестках света, в серпантине несмелой радуги.
Когда Птица вернулась на берег, глаза ее были чуть-чуть виноватые.
— Прости меня. — Девочка подняла с земли мокрую куртку, отряхнула ее. — Я не должна так делать. Самой веселиться — нечестно. Мы друзья — и все радости пополам.
— Что ты, Птица. Я ни капельки не обиделся. Ты была такая красивая… Так танцевала…
— Мне сегодня что-то не сидится. — Девочка вздохнула, лукаво покосилась на Димку. — А тебе?
И вдруг…
Взгляд ее устремился куда-то вверх, за пределы искусственного неба, даже еще дальше — вряд ли в такие глубины заглядывал когда-нибудь человеческий глаз. Но самое странное было в том, что Птица прислушивалась, словно из бездны космоса к ней кто-то безмолвно обратился или позвал ее. Лицо девочки мгновенно потускнело, брови упрямо сдвинулись.
— Да! Я так захотела! Все равно убегу! — гневно крикнула она.
Озадаченный Димка робко тронул ее плечо.
— Ты с кем говоришь? С братьями, что ли? Мысленно?
Птица отвернулась, всхлипнула.
— Я обманула тебя, Дим. — Голос девочки дрожал и срывался. — Мы не путешественники, мы самые обыкновенные… беглецы. Понимаешь, дома то нельзя, это нельзя, так не делан, этак не делай. Вот мы с братьями и удрали…
— Что же ты плачешь, Птица? — удивился Димка. — Удрали так удрали. Ну, поругают. Думаешь, у нас ребята не удирают?
— Отец, — вновь всхлипнула девочка. — Он очень рассердился. Летит уже сюда, за нами.
Она заспешила, бросив тревожный взгляд в сторону замка.
— Надо собираться… Только ты не грусти. Слышишь, Дим. Раз я пообещала, значит, обязательно прилечу еще.
«Вот и все! — У Димки перехватило дыхание то ли от обиды, то ли от нежданной горечи. — Как же я — то теперь?»
— Дим, ты скажи своим, чтобы они отъехали от Купола, ладно? А то отец очень сердится… Ну, не смотри на меня так, пожалуйста.
Девочка вдруг привстала на цыпочки, быстро провела рукой по его лицу. Потом она отступила на несколько шагов и прощально махнула рукой. Ее очертания задрожали, расплылись. На том месте, где только что стояла Птица, жарко полыхнуло огнем.
Гарибальди заглушил мотор, открыл дверцу вездехода. Они выпрыгнули на чистый скрипучий наст, потоптались чуть, а затем, не сговариваясь, повернулись к югу, в сторону Купола. Там, наверное, вовсе забыли о своей «светомаскировке» — в бесконечной снежной степи «палатка» светилась желто и ярко.
— Чудную ты историю рассказал, Дмитрий Егорович. — Академик легонько подтолкнул Димку локтем. — Ой, чудную! Пришельцы — сорвиголовы, беглые проказники. Плюс ко всему, наверное, двоечники. Если, конечно, у них ставят отметки.
Дальнейшее произошло за какие-то считанные минуты. Внутри Купола вдруг засияло голубое пламя. На его фоне на мгновение четко проявились силуэты деревьев, контуры башен замка. Проявились — и исчезли. Потом пламя коснулось «стен» Купола — и Купол тоже исчез.
— Рассерженный родитель уничтожает следы пребывания своих непослушных отпрысков на Земле, — улыбнулся Соболев.
В завьюженной, сразу потускневшей дали, как бы подтверждая слова Соболева, вдруг раздался обиженный рев.
— Надеюсь, у твоей Птицы голос более мелодичный? — Академик хитро взглянул на Димку.
— При чем тут Птица, — проворчал мальчик. То ли пурга разбушевалась всерьез, то ли слезы от ветра навернулись, но он уже ничего не мог разглядеть. — Это Роома отшлепали. Всего-навсего.
Вездеход уже подъезжал к станции, когда Димка, оглянувшись, забарабанил кулаками в широкую спину Гарибальди, закричал:
— Остановитесь! Остановитесь! Меня окликнули!
Он рванул на себя дверцу, неуклюже выпрыгнул из вездехода и изо всех сил побежал назад, по следу гусениц. Туда, где из-за горизонта вдруг взвились серебристые змеи полярного сияния. Струи холодного огня метались в небе, будто бешеные, пока совершенно неожиданно для людей не сложились в дрожащие буквы, а затем и в слова:
«До свидания! До скорого!»
Валерий Цыганов
ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ
Фантастический рассказ
1
Лица того человека я почти не помню, но его темные руки с припухшими суставами и набрякшими венами остались в памяти навсегда — стоит закрыть глаза, и я вижу их, словно наяву. Помню их горячее прикосновение к моей щеке…
Человек сидел на скамейке в парке и смотрел, как облетают листья с кленов. Ветер трепал его редкие длинные волосы, и он то и дело откидывал их со лба судорожным движением руки. На коленях у него лежала измятая шляпа. Ее я почему-то принял за кошку, и мне захотелось рассмотреть вблизи животное столь редкой расцветки — шляпа была грязно-зеленая. Когда я понял, что ошибся, человек вдруг обернулся и, видимо, прочел разочарование на моем лице.
— Это не кошка, — сказал он и, словно в доказательство своих слов, переложил шляпу на скамейку подле себя. — Это шляпа. Но ты не огорчайся, с кем не бывает?
— А как вы догадались про кошку? — удивился я.
Человек усмехнулся каким-то своим мыслям. Казалось, он был болен — от него прямо-таки веяло унынием и безысходностью.
— И со мной такое случалось, — медленно сказал он, — да и по лицу твоему нетрудно догадаться.
— Здорово! — с уважением сказал я. — Мне бы так научиться!
Человек снова усмехнулся.
— Ну что ж, садись, поговорим, — сказал он.
Забравшись на скамейку, я первым делом потрогал шляпу. Шляпа была обыкновенная, совсем как у моего отца, разве что постарее. Человек пристально смотрел на меня, по-доброму смотрел.
— Тебе сколько лет? — спросил он.
— Десять, — сказал я. — Честное слово!
И добавил небрежно:
— Ростом не вышел — все думают, что первоклассник, но я еще вырасту!
— Я и не сомневаюсь. А кем собираешься стать?
— Не знаю, — честно сказал я. — Мама хочет, чтобы я непременно получил высшее образование. Кончи институт, говорит, а потом становись кем угодно.
— А сам ты что по этому поводу думаешь?
— Не знаю, — пожал я плечами, — иногда хочется стать фокусником…
Человек серьезно кивнул.
— И еще хочу стать путешественником, объездить все страны, научиться говорить на всех языках… много чего хочется… Я, наверное, так и сделаю — сначала буду фокусником, потом путешественником, а потом… не знаю еще. Можно ведь так?
— Почему же нет? Как захочешь, так и будет.
Мы замолчали. Человек, казалось, перестал обращать на меня внимание. Он смотрел себе под ноги, шевелил носками пыльных туфель, зачем-то похлопал себя по груди. Я тихонько слез со скамейки, чтобы уйти, но человек остановил меня.
— Погоди, паренек, — сказал он. — Возьми-ка вот это.
И протянул мне пачку переводных картинок, которую вынул из внутреннего кармана пиджака. Пачка была толстая — листов тридцать, не меньше, и уголки крайних листов обтрепались от долгого ношения в кармане.
— Держи, — сказал человек. — Они помогут тебе осуществить все мечты, знай только меру. Ну, ступай, — словно с облегчением сказал он и провел горячей рукой по моей щеке.
2
На каждом листе было по нескольку картинок, на одном больше, на другом меньше — в зависимости от размера. И что самое удивительное, на всех них было нарисовано то, что мне давно хотелось — был там, например, велосипед с фарой и ручным тормозом. А еще футбольный мяч, вратарские перчатки, полная футбольная форма! Был секундомер, точь-в-точь как у Лешки Глухова, даже лучше; была книга про трех мушкетеров, и много-много еще чего было. Попадались и непонятные картинки — целых два листа были изрисованы маленькими человечками с облачком, вылетающим изо рта, и на каждом облачке были написаны какие-то слова, но прочитать их я не смог, потому что многие буквы были как будто ненормальные. Были там и фокусник в чалме с пером, и путешественники на слонах и верблюдах, в самолетах и автомобилях…
Первым делом я перевел велосипед, мяч, вратарскую форму и «Трех мушкетеров», собирался еще перевести путешественника на моторке, но тут пришла с работы мама. Она заглянула ко мне в комнату и сказала: «Ты дома?», потом я услышал, как заскрипела дверка книжного шкафа за стеной, и вот мама снова вошла, руки у нее будто просто так заложены за спиной, но я сразу догадался, что она там что-то держит, и она сказала, что у меня сегодня день рождения и она желает мне, чтобы я был здоровым, счастливым, хорошо учился и вырос таким же благородным и смелым, как герои книги, которую она мне дарит. Тут она поцеловала меня и положила на стол книгу. Я посмотрел название, и оказалось, что это «Три мушкетера». Обложка точь-в-точь как на картинке, которую я только что перевел. Вообще-то мама редко меня целует — я же не девчонка, но сейчас я обрадовался очень. У меня даже глаза защипало, и я ничего не мог сказать, только взял ее за руку.
А потом она спросила, откуда у меня картинки, и я рассказал ей про того человека. Мама сразу поверила, она всегда мне верит — не то что другие родители. Знали бы вы, как мать выпорола Лешку за секундомер, хотя он при мне его нашел, мог бы и я его подобрать, просто Лешка был немного впереди. Секундомер был к тому же испорченный — секундная стрелка отломана, и трясти все время надо, чтобы он шел.
Я показал маме картинки с человечками, говорящими непонятные слова. Она долго их рассматривала, шевелила губами и смешно морщила нос, а потом сказала, что в одном месте написано «я говорю по-английски», а на других картинках написано, кажется, то же самое, только на разных языках, и что эти картинки, наверно, из какого-то учебного набора и было бы лучше, если бы человечки говорили только на английском, но разные фразы, потому что в школе я буду изучать именно этот язык.
Мама ушла на кухню, а я убрал в стол свои картинки и начал читать «Трех мушкетеров», но дочитал только до места, где д’Артаньян дерется с Рошфором, потому что пришел папа. Я не слышал, как он вошел, и увидел его уже в комнате: он улыбался во весь рот и держал за руль… новенький велосипед! Из-за папиного плеча выглядывала мама и тоже улыбалась.
А тут еще пришел мой старший брат и принес вратарскую форму и мяч, самый что ни на есть настоящий, «олимпийский», даже мама удивилась, и я потом случайно услышал, как она в соседней комнате говорила Мишке и папе, что нельзя меня так баловать и что впредь надо согласовывать свои покупки и если уж покупать дорогую вещь, то одну от всей семьи. Папа с ней сразу согласился, а Мишка сказал, что он теперь сам зарабатывает на жизнь и может подарить родному брату что угодно, тем более на юбилей. И все засмеялись.
В этот день была суббота, и мы не ложились спать долго-долго. Сидели все вместе за столом в большой комнате, пили чай с пирогом, который мама испекла специально для меня. Она очень вкусно готовит, не хуже, чем в столовой.
Когда я, наконец, лег спать, все пришли пожелать мне спокойной ночи, даже Мишка, и когда они ушли, я подумал, что у меня самая замечательная в мире семья, а этот удивительный день — самый счастливый в моей жизни.
3
На другой день я до обеда катался на новом велосипеде, тормоза у него хватали намертво, особенно если нажать сразу на ручной и ножной, — велосипед прямо как вкопанный останавливался. И все ребята с нашего двора, которым я давал прокатиться, очень его хвалили, а Лешка, так тот прямо сказал — «стоящая машина», а уж он-то разбирается в технике, будь здоров!
Потом, когда мы договорились сыграть в футбол и я вышел с мячом и в новой форме, все чуть не полопались от зависти. Вообще-то я только мечтаю стать вратарем и на воротах стою так себе, но на этот раз никто не возражал, и я простоял целый тайм. Играть в перчатках было удобно, мяч не выскальзывал и почти не отбивал руки, но все равно я пропустил шесть голов, и Лешка сказал, чтобы я отдал перчатки Сережке Волкову, а сам шел на защиту, потому что проигрываем мы с позорным счетом. Перчатки я отказался отдать, хотя мне их вовсе не жалко было, просто надоело, что этот Лешка вечно командует, как ему нравится. Ну и катись тогда со своими перчатками и мячом, сказал Лешка и нарочно забил мяч в крапиву, чтоб мне труднее было достать.
Я убежал домой, заперся в ванной и пустил душ на всю катушку, чтобы никто не приставал, что случилось, а потом лег в комнате на диван и стал читать книгу. Родители собирались идти в театр, и на меня никто не обращал внимания, потому что мама в таких случаях всегда теряет какую-нибудь заколку или брошку и папа помогает ей искать, а потом уходит на балкон курить и только спрашивает иногда через дверь «ты скоро?», а мама немного сердится и отвечает, что она его дольше ждала.
Потом мама заглянула в комнату и сказала, что они пошли, и велела мне встать с дивана, потому что при чтении лежа портятся глаза. Ладно, сказал я и встал — читать мне все равно расхотелось, я подумал, чем бы таким заняться, и тут вспомнил про переводные картинки.
Я достал из стола всю пачку и увидел на верхнем листе картинку, которую не заметил вчера. Это был вратарь, он брал мяч в красивом падении: ноги выше головы. Мне бы так, подумал я и вырезал картинку ножницами, перевел на отдельный лист альбома, в самую середину, а потом еще подрисовал карандашом футбольное поле и трибуны с кучей народа, все они кричали и размахивали чем попало от радости. Получилось здорово!
4
А потом началась, как говорит Мишка, «очередная трудовая неделя». Я ходил в школу, делал уроки и спать ложился не позже одиннадцати — короче, за три дня ничего интересного не случилось. А в четверг на уроке физкультуры мы играли в футбол, и я снова стоял вратарем, потому что в нашем классе все хотят играть в нападении и только рады, что никого не надо упрашивать торчать на воротах. Так вот, я не пропустил ни одного мяча, и Геннадий Николаевич, наш учитель физкультуры, сказал, что львиная доля заслуг принадлежит мне. Он так и сказал: «львиная» — я ведь в самом деле стоял, как лев — сам не пойму, что такое со мной случилось. После игры он несколько раз ударил мне по воротам, и последние два раза бил по-настоящему, я даже мяч не смог поймать, но все-таки отбил в сторону, а пропустил я только один мяч, он влетел под самую штангу, куда я не смог допрыгнуть, хоть и старался изо всех сил. И тогда Геннадий Николаевич сказал, что на воротах я для своего возраста стою просто здорово и, будь я немного повыше ростом, меня прямо сегодня можно ставить за сборную школы.
После уроков за мной увязались несколько наших ребят и всю дорогу приставали, чтобы я им рассказал, кто научил меня так стоять на воротах. Они-то знали, что раньше из меня вратарь был никакой, и чтобы они отстали, я соврал им, что летом отдыхал на даче со знаменитым футбольным тренером. Я никогда раньше не врал, но надо же было что-то сделать, чтобы они отвязались, я даже сказал им, что тренер назвал меня очень способным и обещал со временем взять в свою команду.
Дома я не стал ничего рассказывать, потому что мама считает мое увлечение футболом нездоровым и всегда говорит, что было бы полезнее потратить это время на уроки, а папа вечно занят своими проектами, и когда я ему рассказываю что-нибудь такое, только делает вид, что слушает, а на самом деле думает о своей работе, сколько раз ему мама говорила, что «это, в конце концов, невыносимо».
5
Такая вот получилась история с переводными картинками.
С тех пор прошло немало лет, но я отчетливо помню каждый день после встречи с тем человеком. Видимо, это одно из свойств загадочных картинок и не самое приятное, я вам скажу.
После случая с футболом я быстро понял, как работают картинки: сначала нужно что-нибудь пожелать, потом отыскиваешь в пачке картинку, этому желанию соответствующую, и переводишь ее на бумагу. После исполнения желания картинка бесследно исчезала. Я обнаружил это, когда пропал вратарь с нарисованного стадиона. Осталось зеленое поле, трибуны, а на месте ворот с вратарем зияло нелепое белое пятно. И следа не осталось — совсем ничего , понимаете? Нетронутая гладкая бумага…
Этот альбом сохранился у меня до сих пор, и я часто разглядываю пожелтевшую от времени бумагу. Есть в этой картинке что-то, созвучное моему настроению — вокруг возбужденное оживление, а с какой стати? В центре-то — пусто…
Правда, количество листов в пачке не убывало, но это я не сразу обнаружил, а года полтора спустя, когда начал беспокоиться, как бы удержать мое счастье, а поначалу у меня были совсем другие мысли и планы. Во-первых, я хотел немного подрасти, чтобы играть за школьную команду, да и вообще… Во-вторых, сделать подарки родителям и брату — нужно было только разузнать, что им больше всего хочется, а после этого можно и рассказать им про картинки.
Вскоре у брата появился мотоцикл, у отца какая-то особенная счетная машинка, а у мамы шуба из очень модного меха…
Но ничего сверхъестественного не произошло — просто отец получил крупную премию за один из своих проектов, а машинку ему подарили товарищи по работе. Все совершилось как бы само собой, и я оказался будто бы ни при чем. Ну, кто бы поверил мне, расскажи я, как было все на самом деле?
Мне ни разу не удалось совершить подлинного чуда . Все, что я ни задумывал, происходило до обиды буднично, и я не получал того удовольствия, на которое рассчитывал. Не раз за прошедшие годы я с сожалением вспоминал первые дни обладания чудесными картинками, когда я ни о чем еще не подозревал и все происходящее воспринимал как счастливое стечение обстоятельств. Я слишком быстро перестал чувствовать себя волшебником: ведь никто, кроме меня самого, даже не знал, что я и есть виновник происходящего. И что обиднее всего, я не мог доказать этого! Попробуй докажи, что детский спортивный городок в нашем квартале поднялся по моему желанию, а не усилиями ЖЭКа, или что городской зоопарк возник вовсе не благодаря стараниям энтузиастов!
6
Или вот вам еще одна история.
В последние школьные каникулы наш класс решил отправиться в многодневный поход по реке. Можете себе представить, что началось, когда идея была высказана! Дискуссия продолжалась несколько дней: когда идти в поход, на сколько дней и, главное, на чем плыть по реке…
Я не испытывал ни малейшего желания участвовать во всей этой кутерьме, поскольку знал заранее, что все будет так, как захочу я, и лишь пренебрежительно посмеивался, когда ребята интересовались моим мнением. Мои отношения с классом уже в то время были не блеск, и теперь предоставился, наконец, случай взять реванш.
«Давайте, давайте, — говорил я им. — Поразим всех — поплывем на антигравитационном бревне!» Короче, я взялся за дело, лишь окончательно настроив ребят против себя. Ничего, утешал я себя, тем слаще будет победа. То-то все поразятся, когда я, на зависть самым отчаянным фантазерам, предложу что-то действительно необыкновенное. Впрочем, я даже предлагать ничего не буду, а поставлю всех перед фактом — пожалуйте на готовенькое!
Я выбрал катер на воздушной подушке и перевел нужную картинку, перед тем как идти на очередное совещание. Мы собирались на окраине большого пустыря, разделявшего в ту пору наш город на две части.
Еще издали я заметил, что ребята необычно возбуждены, и, в предвкушении мстительного удовольствия, прибавил шагу…
Более печального исхода моей затеи невозможно было себе представить — отец Лешки Глухова, моего извечного конкурента, прослышав о наших планах, сумел каким-то образом выбить у себя на судостроительном заводе последнюю модель катера, испытания которой как раз нужно было завершить длительным плаванием…
Лешка был в центре внимания. Раскрыв рты, все слушали, как он мелет что-то про турбины, компрессию и еще бог знает что. На меня подчеркнуто не обращали внимания, лишь Валька Широкова не выдержала и, уставившись на меня своими зелеными кошачьими глазищами, выдавила с ехидцей: «Что, съел?» Губы ее кривились, и я понял, что мне с ребятами лучше не ездить.
Именно тогда, после такого унижения, я попытался уничтожить переводные картинки. Я сжег их в раковине, и пепел смыл струей воды.
Спустя неделю я обнаружил всю пачку на прежнем месте — в одном из ящиков стола. Помнится, я даже обрадовался, потому что успел пожалеть о содеянном. Впоследствии бывало, что я снова пытался избавиться от картинок — всякий раз, когда не удерживался от соблазна воспользоваться ими в своекорыстных целях, а потом раскаивался…
7
Лешку Глухова я увидел в последний раз через несколько лет после окончания школы. Он шел по улице вместе с Наташей Фроловой, нашей одноклассницей. Не виделись мы давно, и все же по каким-то едва уловимым признакам я сразу догадался, что их связывает не просто дружба. Вообще-то ничего особенного: Лешка с Наташей учились в одном институте, и все же мне стало не по себе. Видимо, сказалась давняя неприязнь к Глухову. Что касается Наташи, мне было, конечно, безразлично, на ком она остановит свой выбор. Но вот чтобы на Лешке!..
Минут пять мы болтали о разных пустяках, больше из вежливости, чем по необходимости. Я отвечал невпопад, потому что мысли мои были заняты другим. Распрощались мы прохладно, как оно и бывает, когда людей ничто не связывает. Через несколько дней Лешка с Наташей собирались вместе ехать к месту распределения, но я уже твердо знал, что Глухов поедет один…
Поначалу эта история меня даже забавляла. Я как ни в чем не бывало здоровался с Наташей, с которой мы теперь сталкивались на улице почти ежедневно. Впрочем, мне все же было неловко, и в лицо ей я старался не смотреть. Она же пыталась заговорить со мной, и от этого мне становилось совсем не по себе: будто разговариваешь с человеком, чьи мысли для тебя — открытая книга, а показать этого нельзя.
Глухова я больше не видел: наверное, он в положенное время уехал. А Наташа почти никак не выдавала своих чувств, но я, зная, в чем дело, вдруг стал воспринимать малейшее проявление внимания к своей особе как преследование. Я начал избегать Наташу, хотя и понимал, что причиняю ей боль.
Изменить я ничего не мог — мое желание исполнилось, и вернуть все назад я был не в силах. Я даже Лешку теперь жалел…
В конце концов я решил объясниться с Наташей и сам назначил ей свидание.
«Если понадобится, расскажу ей все как есть, — подумал я, — только бы это кончилось… И будет лучше, если кто-то из нас уедет потом из города».
Мы встретились под вечер.
Ветра не было. Медленно, хлопьями, падал снег. Наташа на ходу ловила снежинки на протянутую ладошку, сейчас она казалась еще моложе своих двадцати трех лет.
— Под такой снегопад хочется танцевать вальс, — сказала она. — И музыки никакой не надо… Правда?
— Правда, — сказал я, — только я не умею вальс.
— Я тебя научу, хочешь?
— Прямо здесь?
Наташа рассмеялась и взяла меня за руку.
— Ну конечно!
Мы остановились в белом конусе света, выхваченном из вечерних сумерек уличным фонарем. Я знал, что пора начинать разговор, ради которого мы встретились: чем позже я это сделаю, тем будет труднее.
— Наташа… — сказал я и впервые посмотрел ей в глаза.
Я увидел в них… Никогда не прощу себе, что не посмотрел в них раньше!
— Наташа, — сказал я и взял ее холодную ладонь в свои руки. — Хочешь, я принесу тебе цветы?
— А что?… — удивилась она.
— Я принесу тебе их в следующий раз. Огромный букет…
И я принес.
Стоял конец декабря, но на этот раз я не стал прибегать к помощи всемогущих картинок, а просто поехал в соседний город и к концу дня сумел раздобыть букет цветов. Буквально чудом.
Домой я возвращался в полупустой электричке.
Я посмотрел в темное окно и увидел в нем свое отражение с газетным кульком, выглядывающим из расстегнутого пальто. Отражение тряслось и покачивалось, оно выглядело усталым, и чтобы ободрить его, я подмигнул ему и выпрямился на жестком сиденье…
8
И вот сейчас я каждый вечер прихожу в парк и подолгу сижу на памятной скамье. Стоит осень, погода сырая, прохладная. Я сижу, плотно запахнув плащ, и, пряча подбородок в воротник, смотрю, как с деревьев облетают листья. Наташа не спрашивает, где я бываю. А я так и не открыл ей своей тайны…
Со стороны я, наверно, похож на того человека. Не знаю, почему он пришел в тот день сюда. Может быть, он тоже любил осень, листопад, зябкий пронзительный воздух и запах дыма… Не знаю.
Временами мне удается забыться. Я просто сижу и любуюсь уходящей вдаль аллеей, налипшими на асфальт листьями, поредевшими кронами кленов. Я перебираю в памяти обрывки стихов и читаю их про себя, едва шевеля губами. Я забываю, зачем я сюда пришел, а когда вспоминаю, то пытаюсь обмануть себя надеждой на встречу с моим злым гением. Ведь он еще не был стар, тот человек, когда я встретил его, и, может быть, жив до сих пор. А может быть, он вовсе и не злой — просто я не сумел распорядиться его даром?
Но он не придет, я знаю это наверняка, как не приду больше и я, как только избавлюсь от переводных картинок. Я касаюсь рукой пиджака, нащупываю во внутреннем кармане плотный пакет. Сзади слышатся голоса мальчишек. В этот час они возвращаются из школы. Вот трое из них проносятся мимо меня: куртки расстегнуты, портфели — за спиной, они колотят палками по опавшим листьям, по скамейкам и стволам деревьев, издают воинственные вопли.
Я долго смотрю им вслед и снова прикладываю руку к груди. Казалось бы, что проще — встать и пойти за ними?…
Не могу.
Не могу даже встать. А сзади вновь приближаются беззаботные звонкие голоса…
Владимир Малов
МОТЫЛЬКИ НА СВЕТ…
Фантастический рассказ-шутка
— Все! Опустились! — устало проговорил Невиль и откинулся на спинку кресла.
С минуту они молчали, взволнованные торжественной тишиной, наступившей после выключения тормозных двигателей. Оба, конечно, думали сейчас об одном и том же: если сигналы сверхмощного радиоизлучения, уже давным-давно отмечаемые в районе этой планеты, действительно подавались высокоорганизованной разумной цивилизацией, то тогда им, Невилю и Бельеру, выпало счастье своими глазами увидеть живых существ инопланетного происхождения. Впрочем, могли ли они считать себя первооткрывателями? Ведь едва на Земле зарегистрировали эти сигналы, в космос отправился самый совершенный в ту пору звездолет, который должен был долететь до планеты через 180 лет. Ничего страшного! Достигнутое на Земле долголетие это позволяло. Затем, 150 лет спустя, когда появились более совершенные конструкции, стартовал еще один, идущий уже со световой скоростью звездолет. Понятно: ведь всем на Земле хотелось как можно скорее узнать о природе сигналов и, может быть, впервые встретиться с чужим разумом. И наконец — третий, их надпространственник «Привет», который затратил на путь сюда лишь несколько месяцев.
Забавно, но все три корабля должны были добраться до планеты почти в одно и то же время. Ну что же, все экипажи вернутся домой на их «Привете», и уже через несколько месяцев Земля будет все знать.
— Интересно… какими они могут быть? — нарушил молчание Бельер.
— Это мы сейчас увидим, — отозвался Невиль, протягивая руку к большой оранжевой кнопке.
Засветился экран кругового обзора. Земляне впились глазами в появившееся изображение.
Звездолет, родной звездолет «Привет», так долго бывший для них всем — средством передвижения, домом, частицей родной планеты, — теперь стоял на ослепительно зеркальной, непогрешимо ровной поверхности, тянувшейся во все стороны до самого горизонта. На этой поверхности размещались странные, совершенно не похожие друг на друга предметы самых причудливых форм. Зрелище было до того удивительным и невероятным, что Невиль и Бельер, еще минуту назад готовые увидеть все, что угодно, вдруг почувствовали себя, как Алиса из древней сказки про Зазеркалье.
В выходном шлюзе они немного замешкались.
— Не кажется ли тебе странным… — начал Бельер.
— Кажется!
— …Почему все эти предметы так резко отличаются друг от друга? По-моему, ни одна из форм не повторяется дважды…
Невиль, более спокойный и сдержанный, пожал плечами. Как раз в это время открылся люк. В глаза землянам ударил яркий свет непривычного светло-голубого солнца. Невиль и Бельер медленно стали спускаться по легкой лестнице.
Их уже ждали.
— Я вас попрошу побыстрее!
Они испуганно переглянулись.
— Это не ты?… — начали оба одновременно.
— Да-да! Я обращаюсь к вам, спускающимся по лестнице! Прошу вас поспешить, сегодня у меня много работы!
Окончательно растерявшись, они спустились наконец вниз. У подножия «Привета» их ожидало существо совершенно земного вида; оно было голубоглазое, черноволосое, белозубое и завернуто в широкую, свободную одежду, похожую на пестро раскрашенную простыню или тогу древнеримского сенатора.
— Да-а, — протянуло существо, придирчиво и, может быть, даже бесцеремонно рассматривая пришельцев. — По-моему, таких, как вы, я уже встречал.
Лицо существа изобразило задумчивость, а потом просияло.
— Ну да! Четыре дня назад, опять в мое дежурство! Ска-андры, отличные от ваших, но тип я узнал безошибочно. И еще! Дней пятнадцать назад, но тогда, правда, дежурил напарник… То же самое: скафандры совсем уж, знаете ли, иные, но тип тот же самый. Ну, а их корабли… — Существо покачало головой.
— Так они долетели?! — воскликнул Бельер и стал осматриваться по сторонам, отыскивая среди причудливых сооружений архаичный, но хорошо знакомый контур первого звездолета МКЦ5510 или более совершенный, но теперь тоже отошедший в прошлое контур «Астронома».
— Мы их взяли, — коротко ответило существо.
— А вы… э… вы тоже наш соотечественник? — сказал Невиль первое, что пришло в голову. — Вы так хорошо говорите на нашем языке…
— Ваш звездолет, видимо, надпространственник? — спросило существо, оставляя вопрос Невиля без ответа. — И вы, без сомнения, убеждены, что выход в надпространство — это предел скорости?
— Да, — выдавил из себя Невиль.
На лице существа обозначилась тень разочарования.
— Так я и полагал. Похожий образец, кажется, уже попадался. Сюда ведь многие прилетают, — широким жестом существо обвело странные предметы вокруг «Привета».
— Так это звездолеты?! — вскричал Невиль.
— Правильно! Видите, вот тот звездолет, третий справа… он из другой звездной системы. Вы только посмотрите, какие размеры, размах, мощь. А летели они в тысячу раз быстрее, чем вы. И это далеко не предел. Мы сами, например…
— В тысячу раз? — недоверчиво сказал Невиль.
— Да, — ответило существо, — но вы не расстраивайтесь, придет время, разовьетесь, будете делать не хуже.
— А мы не расстраиваемся, — обиделся Невиль.
— И вообще ты кто? — вмешался Бельер, хранивший до этого угрюмое молчание.
— Прошу прощения, я забыл представиться — Веегресий Лотана, дежурный по приему звездолетов. Вы — триста девять тысяч семьсот восемьдесят пятые по счету. Вопросы есть?
— Конечно, — хмуро сказал Бельер. — Откуда ты знаешь наш язык?
Лицо Лотаны омрачилось.
— Вот-вот, — сказал он устало. — Те, предыдущие с вашей планеты, тоже об этом спрашивали. И вы не можете пока этого понять. Пока, — подчеркнул он многозначительно. — Но пройдут на вашей планете десятки тысяч лет, вы станете совершеннее, тогда…
Высоко-высоко послышался нарастающий гул. Все трое подняли головы. На лицо Лотаны легла тень досады.
— Еще один! Мне всегда не везет: как мое дежурство, звездолеты начинают сыпаться дождем.
Он немного поколебался. Потом, решившись, сказал:
— Вы стойте здесь и никуда не отходите. А я сейчас же вернусь. Вот только встречу новый звездолет.
И Веегресий Лотана словно растворился в воздухе.
…Они угрюмо сидели, скрестив ноги по-турецки, прямо на этой ровной зеркальной поверхности.
— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Невиль.
— Черт знает что такое! — отозвался Бельер.
— Триста девять тысяч восемьсот семьдесят пятые, — пробормотал Невиль, — это мы…
— Семьсот восемьдесят пятые, — поправил Бельер. — Да-да, он сказал именно так.
— А не улететь ли нам домой? — сказал Невиль. — С надпространственной скоростью…
Но договорить он не успел: перед землянами вновь возник дежурный.
— Прошу прощения, я заставил вас скучать.
— Да пустяки, — вежливо сказал Невиль, — не стоит…
Поднимаясь, он взглянул налево. Слева стояли еще двое космонавтов в скафандрах нечеловеческой конструкции.
— Вот, только что прибыли, — сказал Лотана.
— Невиль, — представился Невиль, делая шаг к только что прибывшим и решив про себя ничему больше не удивляться.
— Бельер, — назвался Бельер.
— Ар, — указал на себя первый из космонавтов.
— Зах, — назвался второй.
— Летели с надпространственной скоростью? — спросил Бельер, чтобы завязать беседу.
— Летели, — ответил Ар.
— Отметили в районе этой звезды сигналы сверхмощного радиоизлучения? — спросил Невиль.
— Отметили, — пробормотал Зах.
Странно, они прекрасно понимали друг друга. Новоприбывшим показалось, что земляне заговорили, как они сами, а экипаж «Привета» был совершенно уверен в том, что ответы прозвучали по-земному.
А Веегресий Лотана отошел в сторону и требовательным, критическим взглядом продолжал осматривать «Привет».
— Да, все-таки что-то есть, бесспорно, — бормотал он, — может быть интересным. Хотя, конечно, грубоват во внешних формах.
— Что значит грубоват, — снова обиделся Невиль.
— Не кипятитесь! Без вас у меня полно забот. Лучше помолчите и послушайте, что я скажу. Пора внести в дело ясность.
Он оглядел всех четверых одного за другим. Ярко светило странное светло-голубое солнце. Его лучи отражались в зеркальной поверхности гигантского космодрома, играли на стеклах шлемов космонавтов. Все четверо поняли, что сейчас Веегресий Лотана скажет что-то очень важное.
— Вы, конечно, прилетели сюда, потому что зарегистрировали сверхмощное, не похожее на все другие излучение?
— Правда, — согласился Невиль.
— Да, — ответил Зах.
— Тогда вам полезно будет узнать, что ни этой планеты, — Лотана постучал ногой по зеркальному металлу, — ни соседних планет, когда я родился, еще не было. Все они созданы искусственно.
— Искусственно?! — вскричали все четверо хором.