Получив шифрованную радиограмму, генерал Копф в ярости порвал ее и немедленно отправился на аэродром. Он понимал, что нужно спешить.

— Ах, вот что, — пробормотала она. — Ну так что же… Это моя дочь, Зинуша. Зинуша, это… н-да. Ну, я думаю, пора в зал, скоро второе отделение.



Восемьдесят эскадрилий ждали его сигнала.

— Руфина Терентьевна, — волнуясь, заговорила Надинька, — а что, на даче вы не бываете?..

Было удивительно темно. Копф ругался и был предельно зол. Дорогу ему освещали карманным фонарем, и Копфу почему-то казалось, что так освещают себе дорогу бандиты.



— Мы только военные, черт возьми! — неожиданно закричал он, заставив подпрыгнуть адъютанта.

Генеральша зачем-то заглянула в свой ридикюль.

Наконец комендант Вельттауна увидел командорский корабль. Освещенный только карманными фонариками, самолет казался продырявленным, простреленным в нескольких местах.



Копф крякнул и открыл дверцу.

— А… почему это вас интересует? — И громко щёлкнула замком.



— Понимаете, я зимой ездила, просто так, вы не подумайте, что я хочу навязываться, просто проведать, и там никого не было…

Глава VI



КИСЛОРОДНЫЕ БОКАЛЫ

— Милая, это совсем не ваше дело, вот решительно не ваше, где именно мы проводим зиму.



Около водоема в саду Тюильри стоял доктор Шерц. Он молча смотрел перед собой. Ветер толкал его к воде, хлопал полами его пальто, срывал надвинутую на глаза шляпу. Вода в круглом водоеме рябила, на ней вздымались крохотные волны. Там был маленький шторм, и от этого изображение доктора Шерца странным образом искажалось. Лицо внизу нагло смеялось, строило гримасы. Из воды смотрел кто-то, знавший все и издевавшийся над доктором Шерцем.

— Конечно, — согласилась Надинька. — Извините меня. Я прожила в этом доме всю жизнь и просто хотела немного узнать о нём.

Что? Ты написал страшную книгу, заработал деньги на общем испуге, веря в нерушимость справедливости, но в «мир будущего» тебя не пустили! Ха-ха-ха!.



Лицо доктора Шерца в воде кривилось, выпячивало губы, сжималось, разжималось. Ветер пододвигал Шерца к воде. Он был один…

— Мама, — подала голос Зинуша, — это кто?!

Шерц нагнулся. Изображение пропало, и ему стало видно близкое дно. В воде плавали золотые рыбки. Они присасывались к поверхности открытыми ртами и пускали пузыри. Им тоже не хватает воздуха!

Доктор Шерц хрустнул пальцами, повернулся круто и пошел по направлению к площади Согласия.

Ветер дул ему в правое плечо. Было странно смотреть на фигуру идущего доктора Шерца. Уравновешивая давление непрекращавшегося ветра, он наклонялся вправо, и казалось сверхъестественным, что он не падает, продолжая идти под таким невозможным углом к земле.

Около египетского обелиска Шерц остановился. С педантичностью безразличия он стал его рассматривать.

Зачем его привезли сюда?. Наклоняясь против ветра, Шерц обошел колонну. И вдруг он подумал, что кончится жизнь на Земле, погибнет культура, может быть, разрушатся все окружающие здания, а этот нелепый обелиск, привезенный по капризу Наполеона, будет стоять.

Может быть, на Земле снова появится жизнь. Возродится атмосфера. Выделится откуда-нибудь кислород. Возникнет новое человечество. Появятся ученые, археологи. Что даст им этот кусок камня?



Этот бессмысленный вопрос завладел доктором Шерцем. Он даже перестал думать о смерти. Нелепый обелиск показался ему самым ценным памятником человеческой культуры, который обязательно должен быть сохранен навек. Приглядевшись к написанному на камне, доктор Шерц вдруг понял, что перед ним единственный в мире памятник, где выгравирован инженерный чертеж! На сторонах обелиска по чьему-то вдохновенному приказу были высечены все операции перевозки и установки обелиска. Вот что должно быть передано будущему человечеству!

— Ах, да никто, дочь покойного хозяина нашей дачи. Надежда, кажется, да? Я не расслышала.

Все погибнет, ничего не останется, а этот каменный чертеж расскажет о том, какие существа жили на Земле. Поколение новых людей через сто миллионов лет прочтет этот единственный в мире каменный чертеж.



Доктор Шерц сразу успокоился и тихо побрел к пустынной улице Елисейских полей, по которой дул сшибающий с ног ветер. Вдали виднелась Триумфальная арка. Шерцу захотелось посмотреть, задул ли ветер огонь на могиле Неизвестного солдата. Но ему стало страшно. Ему казалось, что если огонь задут, то нет больше надежды.

Мирра подошла и крепко взяла Надиньку под руку.

Борясь с самим собой, он шел по бульвару. Деревья последней весны… Шерц протянул руку и сорвал несколько листочков. Между пальцами попалась нераспустившаяся почка. Шерц разминал клейкий ароматный сок.



Неужели огонь погас? Теперь этот вопрос завладел Шерцем.

— Я сразу говорила мужу, генералу Гицко, что он должен требовать! Требовать и требовать! Лишнего нам не надо, но что полагается — то полагается! — вдруг разгорячилась Руфина Терентьевна. — Нет, ему понадобилась именно эта дача! И вот результат — он получил какой-то старый сарай, мы побывали там всего один раз и теперь, извольте, всю весну и, по всей видимости, лето просидим в Москве!..



Вот и Триумфальная арка. Она казалась мрачной, нахохлившейся, даже накренившейся от ураганного ветра. Шерц подходил к арке так, чтобы ему не было видно могилы солдата. Долгое время он стоял, прислонившись к холодному камню, защищавшему его от губительного, напоминающего о смерти ветра.

— А зачем? — спросила Мирра с интересом. — Зачем вашему мужу, генералу Гицко, понадобилась именно эта дача?

Потом, пересилив себя, доктор Шерц вошел под арку. У ног его была простая чугунная плита, где похоронен неизвестный никому солдат, которого каждый мог считать своим братом, сыном, мужем.



Столько лет непрестанно горевший здесь огонь погас…

— Какие-то военные воспоминания, — махнула рукой Руфина Терентьевна. В руке, по деревенскому обычаю, у неё был зажат носовой платок. Он благоухал «Красной Москвой». — Какие-то глупые истории, и вот мы остались без дачи! Неужели вы думаете… эээ… Нина, кажется, я не расслышала, что мы станем жить в эдакой эволюции?! Ваш папаша, должно быть, был большой оригинал, раз согласился на такие условия.

Доктор Шерц, шатаясь, вышел из-под арки. Теперь все погибло. Надежды нет. Он так загадал…



Шерц не помнил себя. Сам не зная как, он очутился на мосту Александра III. Перегнувшись через перила, он дико смотрел на беспокойную и грязную воду Сены.

Надинька стояла как громом поражённая.

На плечо его легла рука.



— Мсье, уверяю вас, здесь слишком грязно, чтобы топиться.

…Оказывается, её драгоценный, обожаемый, единственный дом оказался брошен, никому не нужен?! И такие утончённые особы, как эта самая генеральша и её дочь, жить в нём не хотят?!

Шерц вздрогнул и оглянулся. На него смотрели веселые глаза человека с седыми усами. Что-то бесконечно знакомое, где-то виденное напомнило Шерцу это лицо.



— Кто вы? — попятился Шерц.

Надинька отдала бы всё на свете, чтобы вернуться в него, хотя бы ненадолго, а они… не хотят?!

— Такой же, как и вы, последний из живущих на Земле! — Незнакомец рассмеялся.



Генеральша, очень недовольная, слегка кивнула и повлекла Зинушу в сторону зала.

— Почему вы смеетесь? — испугался Шерц.



Француз взял Шерца под руку.

Все трое проводили их глазами.

— Пойдемте! Я вам расскажу, почему я смеюсь.



Они пошли по набережной. По реке какой-то смельчак катался на парусной лодке.

— Какие… военные воспоминания, а? — спросила Мирра, заглядывая Надиньке в лицо. — Вы с какого года на вашей даче жили?

— Смотрите, вот едет француз! А вы спрашиваете, почему я смеюсь.



— Может быть, он будет жить? — прошептал Шерц, глотая воздух. Когда он особенно нервничал, дыхание становилось для него мучительным процессом. Нехватку воздуха он начинал чувствовать болезненно.

— С тридцать девятого. Ещё до войны въехали.

— Нет, мсье! Жить будут те, кто давно уже уложил свои чемоданы и сейчас сидит около кислородных баллонов… Будь они прокляты, говорю я, потому что у меня нет денег, а если бы деньги были, то я бы тоже трясся за каждый глоток кислорода!



— А у меня были деньги, но мне не дали акции спасения.

— А в войну?

— Почему?



— Вельт… — прошептал Шерц.

— Мы с Агашей в эвакуацию уехали, в Зубову Поляну. Мама на фронте была, а папа в Казани, на заводе.

— Вы капиталист? — спросил незнакомец.



— Нет, я доктор Шерц.

— А! — воскликнул француз и рассмеялся. — Дайте вашу руку! Вы блестяще остроумны, но я почему-то представлял вас веселым остряком.

— Выходит, дача пустовала?

— Я не могу шутить перед смертью!

— Послушайте! Я уже был в вашем состоянии. Но не потому, что боялся смерти, нет! Я был единственным из всех, который знал об общей гибели. Я был одинок, а это страшно! А теперь я счастлив, мсье Шерц! Я со всеми! Я в толпе и весело гляжу вперед. Вот Трокадеро! Здесь веселятся парижане. Смотрите, сколько цветов!



Шерц и француз вышли на площадь. С одной стороны она переходила в мост через Сену, ведущий к подножию Эйфелевой башни, с другой окаймлялась подковообразным ослепительно белым зданием с колоннадой. Через реку и площадь с Эйфелевой башни на это здание спускались гирлянды цветов. Они смешивались с раскинутой над всей площадью сетью, в которую тоже были вплетены цветы.

Надинька наконец посмотрела на Мирру:

Цветы были повсюду. Они лежали под ногами на прорезиненной мостовой, они украшали каждый столик этого необыкновенного, расползшегося по всей площади кафе, они летели по ветру, попадая в лицо, застревая в волосах… Последняя весна на Земле засыпала цветами последних парижан.

— Мсье Шерц, смотрите! Что может быть лучше цветов? Наивные фиалки, чувственные розы, холодные астры, дурманящие орхидеи, заносчивые гортензии… Их столько же, сколько женских характеров. Женщины потому и любят цветы, что сами похожи на них… Сядем!



Площадь была заполнена народом. Даже ураган не мог рассеять людей. Вместе с цветами ветер нес музыку. Разряженные люди в масках плясали между столиками.

— Папа, когда приезжал в Москву, всегда заезжал. А потом мы вернулись.

— Это самый замечательный в мире карнавал, мсье Шерц! Ни один из этих людей ни за что не снимет свою маску.



— Потому что она кислородная, — мрачно сказал Шерц.

— Странно, — выговорила Мирра. — Очень странно. Тогда какие у этого генерала могут быть военные воспоминания? Или они с Павлом Егоровичем дружили?

— Правильно, мой друг! Потому что она веселит и удваивает жизнь! Выпьем, друг! Сегодня я вас угощу самым замечательным напитком на Земле, только для этого нам надо будет подняться на Эйфелеву башню!



Около столика с бокалом в руке танцевал художник — один из восьмидесяти тысяч, населяющих районы города искусств. На нём была широкополая шляпа, из-под которой выбивались длинные волосы. На лице резиновая маска, прикрывающая подстриженную бороду. Он держал за тонкую талию девушку с платиновыми волосами; она истерически хохотала. У обоих рвались из рук разноцветные шарики. Рядом, притоптывая ногой, стоял худенький француз.

Надинька покачала головой:

— Вы посмотрите, мсье Шерц, на этого рантье! До сорока лет он накапливал право не работать и расходовать сорок два франка в день! Сейчас он тратит свой сорок третий франк. Он покупает себе желтенький шарик. Но, конечно, он не будет с ним плясать. Вы видите, он присоединил его к маске и сейчас выдавит! Ведь в нем кислород… Смотрите, он дышит обжигаясь. Он уже пьян. Он кричит, поет…

— И плачет…



— Да, и плачет. Ему жаль своих сорока лет лишений, которые он расходует сейчас на пьянящее…

— Мы их никогда не знали.

— Дыхание…



— Да-да-да! А вот, смотрите, на соседний столик забрался белобрысый детина! Уверяю вас, это швед! Ветер сдует его со стола или стол сломается… Разве не весело смотреть на все это? Смотрите, как расточительно разбрасывает он деньги! Он покупает кислородные шарики для того, чтобы только раздавить их. Вот это я понимаю! Он молод, и у него никогда не было денег. Ему их давали взаймы. Так у них принято. Если бы он достиг сорока лет, он стал бы отдавать свои деньги, живя в нищете. А теперь ему некому платить долги.

Шарики рвались по ветру. Цветочницы их едва сдерживали. Француз поманил одну из девушек и купил у нее два шарика и цветов. Девушка смеялась. Кажется, она была пьяна. Она наклонилась и поцеловала француза в усы.

— Тут какая-то тайна, — заключила Мирра. — Надо разобраться.

— Это бесплатно! — закричала она, смеясь, и убежала, проведя нежной рукой по лицу Шерца.



— Мирка, представляешь, наш дом им совершенно не нужен.

— Да здравствует кислородный карнавал! Пусть безумствуют люди! Полгода назад я смотрел на их веселье и чувствовал себя Мефистофелем. Я знал, что они погибнут, а они не знали. Это ужасно, мсье Шерц, быть человеком, который знает будущее! А теперь… теперь они все знают, что их ждет. Давайте пить! Ах да, я обещал вам замечательный напиток. Он продается на Эйфелевой башне. Поднимемся.



Шерц и Бенуа встали и, стараясь удержаться на ногах, начали пробираться к мосту.

— Вот именно! — подхватила подруга. — Так и есть! И непонятно, зачем этот самый генерал добивался именно вашей дачи, если его супруга не может жить…

На Эйфелеву башню было страшно смотреть. Казалось невероятным, что она не падает. У доктора Шерца от этого кружилась голова.



Они вошли в старинный лифт.

— В эдакой эволюции, — подсказал Марк, о котором они позабыли, и все трое рассмеялись.

— Я люблю этот подъемник, — говорил Бенуа. — В нем чувствуешь, что поднимаешься: есть окна, видишь, как мимо тебя ползут железные конструкции, под ногами разверзается бездна…



Шерц вздрогнул и отодвинулся от окна.

— Не смотрите так мрачно, мсье Шерц! В жизни есть только одна стоящая сторона — это смех. И если смеются все вокруг, то вместе со всеми смеюсь и я.

Второе отделение Надинька слушала плохо — всё раздумывала о превратностях судьбы и о своём утраченном доме. Да и никто из исполнителей больше не играл так, как та девчонка из первого отделения!..



— Я не могу… — хрипло сказал Шерц.

После окончания они ещё долго сидели в зале, пережидая, когда из гардеробных схлынет народ, рассматривали потолок, колонны, сцену и вышли почти последними.

— Определенно, вы думаете о нарисованных в вашей книге картинах!



— Я думаю об удушье.

В фойе торопливо одевались уходящие слушатели, гардеробщики в белых перчатках задвигали тяжёлые занавесы, отделявшие вешалки.

— А я об опьянении!



Два раза они пересаживались из одного лифта в другой. Наконец вышли на самом верхнем ярусе. Там было несколько столиков. К каждому стаяла очередь. Многие толпились у барьера с бутылками, которые они прихватывали полотенцами.

Надинька вдруг увидела в самом конце гардеробной, где была надпись «Служебная», ту самую весёлую маленькую профессоршу, Тамару Ильиничну. Профессорша сосредоточенно облачалась в длинную каракулевую шубу. Гардеробщик услужливо держал перед ней боты и большую папку, во всей видимости, нотную.

— Это жидкий кислород, мсье!



— Жидкий кислород?

Тамара Ильинична застегнула шубу, забрала боты, опираясь на руку гардеробщика, сунула в них ноги в туфельках, потопала, покачала головой и сказала что-то неслышное.

— Нет ничего пьянительнее! Это изумительное вино, которое пьянит, даже когда его не пьешь!



В руках Бенуа уже была бутылка. Вместе с Шерцем они подошли к барьеру.

Гардеробщик почтительно поклонился.



— Держите бокалы, мсье! Мы сейчас будем дышать кислородом на брудершафт!

Тамара Ильинична засеменила к выходу.



Внизу расстилался город. Он походил на гигантский макет. Не верилось, что все это настоящие здания. Там и здесь проглядывала тончайшая зелень первой в эту весну и последней в мире листвы. Она казалась нежными расплывшимися пятнами на этой объёмной карте.

Надинька поняла — сейчас или никогда.

— Я пью! — воскликнул Бенуа, поднося к губам кислородный бокал. С наслаждением вдохнул он обжигающий газ.



И вдруг решилась.

Шерц смотрел вниз. У него кружилась голова. Страшная высота… бездна… Он бросил вниз свой бокал. Блеснула сверкающая точка и пропала из глаз.



— Тамара Ильинична!

Бенуа смеялся. Глаза его блестели.



— На брудершафт! На брудершафт! — кричал он.

Дама остановилась и близоруко прищурилась.



Вдруг Шерц выпрямился и вскочил на барьер. Ветер захлопал полами его пальто.

Марк охнул у Надиньки за спиной.

Бенуа выронил из рук бутылку.



Тело доктора Шерца качнулось вперед. Ветер попытался откачнуть его обратно, но было поздно. Бенуа видел, как черный комок, постепенно уменьшаясь, коснулся на мгновенье ажурных стальных конструкций, отлетел в сторону и стал опять уменьшаться…

— Тамара Ильинична, простите меня за нахальство, — быстро проговорила Надинька, подбегая. — Я просто слушательница, я не музыкант. Сегодня ваша ученица играла Грига! Понимаете… Она играла его про нас, про мою маму, про наш дом, про то, как папа приехал!..

Бенуа сполз на колени, уткнулся лицом в барьер и дико, истерически захохотал. На полу лежала шляпа Шерца.



Ветер доносил снизу музыку и смех.

Тамара Ильинична, закидывая голову, — Надинька была значительно выше, — слушала, не перебивала.



— Сегодня они все вернулись, Тамара Ильинична. Мама с папой, дом, вообще вся та жизнь вернулась. Спасибо вам и девочке, которая играла…



Профессорша покивала, словно понимая, что это ещё не всё.



Надинька перевела дыхание.



— Здесь учится мой сосед, Марк. Вот он! — Мирра тотчас же подпихнула Марка вперёд, а Надинька схватила его за руку. — Он мечтает попасть к вам на мастер-класс.

Глава VII



ДВА СНАРЯДА

— И что ему мешает, вашему соседу Марку? — спросила Тамара Ильинична и улыбнулась.

Министр одернул гимнастерку и повернулся к профессору:



— Так. Резюмирую все сказанное.

— Вы уже набрали учеников, — пробормотал Марк обморочным голосом. Щёки у него горели, а губы налились синевой — от ужаса. — Как я могу!..

Они находились в будке центрального поста управления батареями Аренидстроя. Щит автоматики, два экрана, какие-то аппараты стояли у серых стен.



— Вы продолжаете утверждать, что защитный слой с заменителем Марины Садовской, которым покрыты все заряженные аккумуляторы, не стоек?

— Он отличный пианист, — затараторила Надинька. — Он… чувствует, я же слышала! Он у нас в комнате играет, у них нет рояля! Если бы вы его послушали, Тамара Ильинична, вот только послушали…

— М-да!. Совершенно верно.



— Есть опасность, что снаряды, несущие энергию для уничтожения очага пожара, разорвутся, едва вылетев из орудия, благодаря удару, который они воспримут?

Профессорша вдруг засмеялась с каким-то особенным удовольствием.

— Да, таковы мои опасения. Поэтому радий-дельта был бы надежнее полученного Садовской изотопа.



— И вы считаете необходимым задержать выстрел до полного выяснения дела с Матросовым и радием-дельта?

— Я послушаю, — пообещала она. — Как хорошо, что вы так горячо чувствуете, девочка! Приходите в субботу в репетиционный зал на втором этаже, Марк. Знаете, где?

— Совершенно верно.



— Помните ли вы о тех тысячах человеческих жизней, которые может унести каждая минута промедления?

Марк кивнул. Говорить он, кажется, не мог.



— Мне страшно и думать об этом… Но, Василий Климентьевич, если мы все же произведем немедленно залп, то может случиться, что вся накопленная нами с такой изумительной организованностью и таким напряжением энергия пропадет даром, быть может, уничтожив и весь Аренидстрой. М-да! Мне нет надобности указывать вам на то, что ждет в этом случае человечество…

— Часам к пяти пополудни, договорились?..

— Так.



Сергеев встал и прошелся по комнате, глубоко задумавшись.

Марк опять кивнул.



— Хорошо, — сказал он. — Возражения ваши серьезны и глубоки. Я должен поделиться своими сомнениями, получить совет и указания. Вы извините меня, Иван Алексеевич, — и с этими словами министр прошел в угол комнаты, где стоял красный аппарат прямой связи с Кремлем.

— Ну и до свидания, — попрощалась Тамара Ильинична. — Рада, что вы любите музыку.

Он говорил долго. Кленов не прислушивался к тихому разговору. Казалось, что усталость бесконечных тревожных дней и бессонных ночей проявилась именно сейчас.



Профессор вздрогнул от голоса министра.

— Очень любим! — жизнерадостно подтвердила Мирка и предложила: — Может быть, вас проводить? На улице скользко!..

— Так, — сказал Василий Климентьевич. — Решение следующее. Хотя теперь у нас и есть предположения о местонахождении Матросова, ожидание может стоить многих жертв. Мы произведем два пробных выстрела. Если все будет благополучно, то немедленно же мы произведем и залп; если же нас постигнет неудача, реализуем имеющиеся у нас сведения, чтобы добыть радий-дельта. Покроем новым защитным слоем наши аккумуляторы еще раз, поверх заменителя, который уже дал нам возможность зарядить аккумулятор. Кстати, на пробном выстреле мы проверим прицел наших батарей.



Тамара Ильинична засмеялась:

— Великолепно, Василий Климентьевич! Это прекраснейшая мысль! Мы действительно убедимся, как следует нам поступить. Тогда ожидать радия-дельта нужно будет только при неудачном исходе эксперимента. Вы превосходно поступили, воспользовавшись прямой связью.



— Я сейчас же отдам распоряжение Молнии о подготовке выстрела. Мы снабдим снаряд телевизионным передатчиком, чтобы следить за траекторией полета.

— Благодарю вас, молодые люди, не стоит. За мной всегда заезжает муж!..

Сергеев хотел нажать кнопку, чтобы вызвать секретаря, но раньше чем он успел это сделать, секретарь появился на пороге сам.



— Василий Климентьевич, — сказал он, — на площадку строительства прибыло одно лицо, требующее немедленного свидания с вами или с профессором Кленовым.

Тяжёлая дверь проскрипела, закрываясь.

Сергеев заложил пальцы за борт гимнастерки:



— Так.

Гардеробщик в отдалении качал головой и улыбался.

— Я пробовал говорить о вашей занятости, но… его настойчивости нет границ. Это очень пожилой человек, Василий Климентьевич, глубокий старик.



— Ну, тогда просите. Стариков надо уважать. Впрочем, могу догадаться, что это господин Кадасима, который, как мне доложили, неистово стремится сюда. Что ж. Он всю жизнь мечтал о вооруженном нападении на нас, пусть на склоне лет убедится, к чему это приведет. Зовите его, Николай Степанович, и попросите ко мне немедленно Молнию.

— Что вы наделали, Надя?! — выпалил Марк в отчаянии. — Зачем?! А вдруг я… не способен?!

— Будет исполнено.



Секретарь вышел. Кленов подошел к окну и стал разглядывать гигантскую эстакаду электрической пушки, уходящую в низкое песчаное небо. Сергеев задумчиво остановился около стола.

— А вдруг способен? — спросила Надинька и взяла его под руку. — Мирка, пойдём к нам чай пить!.. Марк, вы нам поиграете немного, а мы станем оценивать ваше мастерство и смотреть на вас через пенсне! Кажется, у доктора где-то есть пенсне.

Дверь открылась.



— Я должен принести вам, господин уполномоченный по борьбе с катастрофой, свои глубочайшие извинения, — начал вошедший на чистом, но несколько мягком русском языке, церемонно раскланиваясь. — Но обстоятельства необыкновенные привели меня к вам.

— Так, — сказал министр. — С кем имею честь?

Незнакомец печально посмотрел в сторону Кленова.

Кленов внимательно вгляделся в бородатое лицо незнакомца.

— Я профессор Кадасима.

— Так. Генерал Кадасима. Чем обязан?

Кленов испуганно смотрел на японца, который подошел к нему, протягивая руку.

— Иван Алексеевич, жизнь привела меня к вам. Никогда я при других обстоятельствах не посмел бы напомнить вам о своей роли в вашем спасении… Вы помните, как устроил я ваш побег из Ютландского замка? Я вырвал вас из рук Вельта…

Апрель 1957 года, Ленинград

— М-да… м-да!. - бурчал Кленов. — Если не вспоминать ничего другого, то… м-да… я благодарен вам.



Министр с интересом наблюдал за беседой двух стариков.

Сергей Ильич перед зеркалом поправлял галстук, как гусак вытягивая шею.

— Иван Алексеевич, я пришел просить вас и господина Сергеева вспомнить эту заслугу… ваше спасение имею я в виду… и удовлетворить мою просьбу.



— М-да!. Право, я в замешательстве.

Чёрт знает что. То ли он так уж сильно похудел, то ли отвык совсем от галстуков — и шея отвыкла тоже! — но выглядел он, прямо сказать, неважнецки.

— Какова ваша просьба, господин Кадасима?