— Так.

— За границей еще не осознано значение событий. Однако биржи реагируют первыми. В частности, тому способствуют грандиозные спекулятивные операции известного капиталиста Вельта. Очень поднялись акции метрополитенов и других подземных сооружений, скупаемые неизвестными лицами.

— Так.

— Пограничная охрана готова ко всему. Совещание ученых состоится в девять ноль-ноль утра. Все, товарищ уполномоченный правительства.

Василий Климентьевич задумался:

— Все это закономерно, даже консультация академиков. Итак, первое: доставьте мне звукозапись известного вам разговора. Сейчас ко мне приедет профессор Иван Алексеевич Кленов, которого, как я вам поручил, вы должны были пригласить ко мне в конце этой недели и, по-видимому, не успели. Как только он покажется, предупредите меня, чтобы я мог его встретить. Позаботьтесь, чтобы нам не помешали. Для профессора закажите черный кофе, он любит его. Это второе. И третье. Возьмите вот этот листок. Здесь перечень мероприятий, проведение которых следует немедленно подготовить. Но спокойно, без спешки, без шумихи, не торопясь, по-боевому! Понятно?

— Понятно, товарищ уполномоченный правительства! Будет исполнено.

— Так. Хорошо, Федор Степанович. Кстати, вчерашнее постановление правительства не лишило меня имени и отчества.

— Секретарь смутился:

— Простите, Василий Климентьевич.

— Ну, хорошо. Так-то лучше.

Профессор Иван Алексеевич Кленов приехал к министру через двадцать минут. Василий Климентьевич встретил его в передней и был удивлен происшедшими с профессором переменами.

Кленов так согнулся, что совсем перестал чувствоваться его высокий рост. Приехал он с палочкой, на которую опирался неуклюже, неумело. Волосы его были спутаны, борода разделилась на две неравные части. Осунувшееся лицо было растерянно. Снимая с помощью Василия Климентьевича пальто, профессор тяжело дышал.

Кроме приветствия, Сергеев и Клёнов не обменялись ни словом. Василий Климентьевич ввел Кленова в кабинет. Это была большая светлая комната с портретами ученых и деятелей искусства. В нишах стояли вращающиеся книжные шкафы. Окна только наполовину были закрыты скатывающимся в валик гибким стеклом.

Увидев, что Кленов поежился, министр незаметно нажал кнопку, и гибкое стекло бесшумно затянуло все окна.

Оба молчали. Наконец Кленов поднялся с кресла, оперся руками о стол и согнул спину.

— М-да!. Уважаемый товарищ министр. Разрешите доложить, что я явился к вам, как к представителю руководства партии, как к члену правительства. М-да! Я пришел жаловаться на некоторую, я бы сказал, преступную бездеятельность правительственных организаций, напряженная бдительность которых, казалось, не подлежала бы сомнению. М-да!. Не подлежала. Наконец, я явился к вам требовать наказания… возмездия… сурового и безжалостного.

Министр незаметно пододвинул стакан с водой. Кленов залпом выпил его и продолжал:

— Я обратился в соответствующее место с заявлением, с требованием немедленного изъятия вредного для общества человека! М-да!. Изъятия… И что же? Лица, достойные всяческого доверия, носящие высокие знаки отличия, вежливенько выпроваживают меня вон! М-да!. Меня выпроваживали. Я требую… Я осмеливаюсь квалифицировать это как неуважение к моему авторитету как гражданина!

— Так, — сказал министр. — Кого же и в чем вы обвинили, профессор?

— Как? Вы не знаете? Я имею честь сообщить вам, что он вынужден был сам себе ампутировать руку! М-да!

— Ампутация?

— Да, именно ампутация! Вина, преступление, злой умысел очевидны. Подумать только, ампутация! Такой поистине замечательный человек! Василий Климентьевич, ведь это же человек с глазами ястреба, с сердцем льва и руками… руками женщины! Василий Климентьевич, это ужасно!.

Профессор, обессиленный, почти упал на стул.

— Но это не все… не все, товарищ министр. Здесь имело место покушение на жизнь… М-да!. Молодой, талантливой и упорной девушки. Покушение, которое не удалось просто из-за старческой слабости, из-за невозможности убить еще и третьего человека. Но не только это злодейское покушение… Не только! Имеет еще место сокрытие от социалистического отечества одного из величайших достижений человечества. Я требую справедливого возмездия, беспощадного наказания!

— Кого же, Иван Алексеевич?

— Меня, уважаемый гражданин министр! — Профессор величественно поднялся. — Я не осмелюсь отныне называть вас товарищем, Василий Климентьевич, ибо я преступник! Я настаиваю на том, что имел честь уже вам сообщить. Но только скорее, бога ради, скорее возьмите меня! Я не в силах больше бороться с собой. Рука… Девушка — живой мне укор, а ее работа — несчастье человечества!

— Вы уверены в этом, Иван Алексеевич?

— Вполне. Или, может быть, не вполне… Я был уверен все время, что аккумулятор — несчастье человечества. Много лет…

— Но ведь прежде вы мечтали этим же сверхаккумулятором сделать людей счастливыми, хотели прекратить войны!

Профессор вздрогнул от неожиданности.

— Откуда вы знаете? — сказал он чужим голосом.

— Меня долго одолевали сомнения, вы ли это. Однако в последнее время сомнения исчезли, не без внешней помощи, конечно. Во всяком случае, для меня стало ясно, что человек в галошах, встреченный мной в Аппалачских горах и мгновенно испаривший озеро, и неожиданный оппонент на защите диссертации Марины Садовской — одно и то же лицо!

Кленов долго молчал, уставившись на министра.

— У меня хорошая память на лица, но… — прошептал он.

— Я напомню вам. Нас было трое, с цистерной. Мою фамилию они выговаривали не Сергеев, а Серджев. Мне пришлось бежать в Америку от царской охранки…

— Ах, тот русский, который хотел отвести меня в сумасшедший дом! — Профессор покраснел.

— Совершенно верно. Вы простите, конечно, меня за это!

— Как же я вас не узнал?

— Трудновато было, Иван Алексеевич. Изменились мы оба порядочно.

— Значит… осмелюсь спросить… вам все известно?

— Нет. Я только подозревал, но ваш опыт я помнил всегда, заставляя ученых искать в этом направлении, направил по этому следу и Марину Садовскую. Вас же я только заподозрил. И я сделал ошибку — в этом надо уметь сознаваться, — посоветовав привлечь вас к этой работе.

Министр теперь расхаживал по комнате.

— Я не понял, что происходит внутри вас, а это надо было понять. Это вторая моя ошибка. Член партии обязан разбираться в людях. К чему это повело? Только постороннее вмешательство помешало вам дойти в ваших заблуждениях до логического конца.

— Да, до логического конца… — шепотом выговорил Кленов. — Несчастье было предотвращено. Но какой ценой, какой ценой! Бедный удивительный доктор!

— Так.

— М-да!.

Оба замолчали.

В этот час к московскому Кремлю один за другим подъезжали автомобили. На некоторых из них были иностранные флажки.

Проходившие через Спасские ворота ученые вежливо раскланивались друг с другом. Не раз они встречались на международных научных конгрессах или на сессиях Всемирного Совета Мира.

Те, кто впервые оказался в Кремле, с любопытством осматривали творения великих зодчих: дворцы и соборы. Каждый камень мостовой здесь был свидетелем истории народа, показавшего человечеству путь к счастью. И вот по этим камням снова идут люди, призванные задуматься над судьбой человечества.



— Вы спасали человечество… — полувопросительно сказал министр.

— Да, от страшного несчастья, — поднял голову Кленов. — Я ведь терзался, делал попытки достать радий-дельта. Вы изволите знать о них. Но все мировые запасы радия-дельта оказались в руках Вельта, злого гения человечества.

— Вы встречались с ним в Америке?

— Еще бы! М-да!. Ещё бы! Ведь это он, мой бывший товарищ по работе и друг, пытался когда-то вырвать у меня мою тайну. К счастью или к несчастью, мне удалось бежать. Но радий-дельта остался у него, и я понял, что тайну сверхаккумулятора открывать кому-либо не только бесполезно, но и опасно. М-да!

— А вот это уже ошибка, профессор! — Сергеев остановился: — Дело, дорогой Иван Алексеевич, в принципиальности вашей ошибки. В индивидуальности ваших героических, по существу говоря, стремлений. В противопоставлении своей личности обществу. Человечество нельзя защитить тем, что будешь молчать. Наука все равно движется вперед, и человек все больше и больше завоевывает природу. Идеи, которые заказывает сегодняшний уровень прогресса, носятся, как принято говорить, в воздухе; всякое открытие, покоящееся на достижениях современной ему техники, будь оно вделано и скрыто, неизбежно повторится. Таков закон развития науки, зависящей от законов развития экономики.

— Да? Я как-то не думал, право, об этом. Я знал, что это ужасно, и пытался от него защитить…

— Иван Алексеевич, это все равно, что пытаться остановить вращение Земли, упершись плечом в скалы Казбека. Ведь вы же хотели задержать прогресс, а это невозможно. Ибо прогресс подобен мчащемуся локомотиву, управляемому законом развития человеческих отношений. Его движение не может остановить один человек. Во всех случаях он должен будет опереться на опыт, знания и достижения предшествующих поколений и смежных областей науки. Точно так же не может быть задержан прогресс одним человеком, поскольку знания, опыт, достижения и способности человечества неизмеримо больше жалких возможностей и ничтожных сил даже гениального одиночки.

— М-да!. Право, надо подумать, взвесить… Это, пожалуй, так ново для меня…

— Это даже не так ново для вас! Ведь вы не станете отрицать, что бессмысленно одному человеку выпить океан, чтобы спасти тонущий пароход? Что бессмысленно одному человеку пытаться перестроить несправедливые человеческие отношения тем, что он в течение двадцати пяти лет будет рисовать и нарисует замечательную картину, взглянув на которую люди должны подобреть? А ведь так думал художник Александр Иванов, работая над своей картиной «Явление Христа народу».

— М-да!. Право… Какие, я бы сказал, хлесткие аналогии! Но ведь у меня же была конкретная цель…

— В аша цель, вернее, средство, было молчание. Но силой обстоятельств вы поставлены были перед необходимостью противодействовать. Это логический путь всякого, кто противопоставляет себя обществу. Из человека, который хотел мыслить и действовать «один за всех», вы превратились в человека, который встал «один против всех». За счастье человечества, Иван Алексеевич, можно бороться только организованными средствами. И если бы вы вместе со своим открытием встали в сплоченные ряды, вы сделали бы во его крат больше, чем могли или даже хотели сделать как индивидуалист.

Профессор очень долго молчал.

— М-да! — наконец произнес он вздыхая. — Может ли слепой прозреть? Видимо, я действительно слишком долго жил в другой стране с иными взглядами…

Василий Климентьевич достал блокнот и раскрыл его:

— Да, вы долго жили там. Ассистент профессора Бакова И. А. Кленов покинул Россию в 1913 году. Профессор Кленов, живший сорок лет в Америке под именем Вонелька…

Профессор кивнул:

— Я вел чужую жизнь, чтобы скрыть тайну.

— Так. Профессор Кленов, он же Вонельк, вернулся на родину только через сорок лет. Открыв властям свое имя, он стал гражданином СССР, отказавшись от принятого перед тем британского подданства.

— У меня не было выхода. Американца Вонелька никогда не выпустили бы из Америки. Он слишком много знал…

— И в том числе много того, что навеяно было окружавшей его средой, газетами, которые он читал. Став советским ученым Кленовым, вы все же рассуждали, как профессор Вонельк, у которого в Америке было только одно средство борьбы — демонстративный уход из Корнельского университета и молчание.

— Поймите, товарищ министр, — неуклюже горбясь, поднялся Кленов. — Даже здесь, в Москве, я оставался во власти Вельта.

Сергеев недоуменно поднял седые брови.

Кленов продолжал:

— В руках Вельта страшное средство… Он мог бы зажечь воздух. И только я удерживал его от этого, я удерживал его своим знанием тайны сверхаккумулятора. Фауст кровью подписал условия… Мефистофель выполнял их. Вельт — сатана, и он так же честно выполнял условия, которые поставил мне на «Куин-Мэри». Он настиг меня на лайнере, когда я был уже британским подданным и покидал Америку навсегда.

— Какие же это были условия?

— Он предупредил меня, что едва узнает о появлении в СССР сверхаккумуляторов, сочтет это открытием тайны и тогда…

— Что тогда?

— Он выпустит из лаборатории огненное облако, он превратит его в пылающую стену, которую двинет на континент… Нет, мне даже трудно, осмелюсь вас заверить, повторить все, что он сказал.

— И вы боялись этого?

— Я боялся даже газетного объявления о диссертации Садовской, где упоминались сверхпроводимость и аккумулирование энергии. Я рад был, что печать поместила мое опровержение этих идей. Вельт видел, что я соблюдаю тайну.

— И полагаясь на его слово, вы готовы были…

— Ах, не повторяйте, Василий Климентьевич… Я уже объявил себя преступником и умоляю, заключите меня скорее под стражу, за решетку, а если возможно, расстреляйте…

— И полагаясь на его слово, вы трепетали перед неизбежным повторением вашего открытия?

— Ах, почтеннейший, оно уже никогда больше не повторится… Говорят, слепые видят вспышку атомного взрыва. Я увидел. Оно не повторится, потому что его не надо будет повторять. Последним своим деянием я открою тайну миру, Родине, вам…

— Прежде позвольте мне открыть вам, как держал своё слово Вельт, пленником которого вы оказались на протяжении всей вашей трудной жизни.

— М-да!. Не расслышал или не понял?

Министр нажал кнопку. В дверях показался секретарь.

— Федор Степанович, своим первым поручением…

— Есть, товарищ уполномоченный правительства! — С этими словами секретарь вошел в комнату и положил на стол кассету.

— Все, Федор Степанович.

Секретарь вышел.

Министр пододвинул к себе стоявший на столе магнитофон и вставил туда ленту. Несколько секунд слышалось шипение.

«Хэлло, мистер Вельт!» — раздался голос Ганса.

Кленов вздрогнул и насторожился.

«Хэлло, Ганс? Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии»?»

«Вы лучше спросите, биг-боос, почему я не в аду».

«Но, но! Что это за тон? У меня не слишком много времени для вас!»

Министр остановил прибор.

— Что это такое? — приглушенно спросил Кленов.

— Это разговор небезызвестного вам мистера Вельта с Тихим океаном. Сущность того, что я хотел вам сказать, вы поймете из дальнейшего. Методом интерференции перекрестных волн удалось записать этот разговор, хотя он и велся на направленной волне.

— Да-да, я знаю этот метод. Я сам принимал участие в его разработке.

— Это ваш метод, профессор Кленов. Теперь слушайте дальше.

Сергеев снова включил прибор.

Кленов слушал напряженно и внимательно. Временами он вскакивал, ерошил волосы. К концу притих.

«Мне не до родительских нежностей!» — грубо сказал Вельт.

Прибор умолк.

Кленов торжественно поднялся. Министр наблюдал за ним.

— Это открытие ирландца Лиама, ассистента профессора Холмстеда. Лиам, Вельт и я — мы все были его ассистентами. Это отец Мод.

— Мод?

— Это единственная женщина, которую я любил и…

— Так.

— И убил!

Сергеев взглянул на Кленова, но ничего не сказал. Профессор перестал замечать министра, поник головой и задумался. Он взял со стола Василия Климентьевича изящную тонкую ручку из слоновой кости, повертел ее в руках, сломал на несколько частей и положил в карман.

Василий Климентьевич внимательно наблюдал за ним.

— Но ведь профессор Бернштейн — ученый! — наконец проговорил он, вскидывая на министра глаза. — Как он мог решиться на это? Как он мог упустить из виду, чем грозит его поступок всему живому на Земле!

— Как ни странным это кажется, но разобраться в этом можно. Видимо, профессор в силу каких-либо причин находился в состоянии аффекта.

Кленов смущенно затеребил бороду и искоса посмотрел на министра. Тот продолжал:

— Он понял, в каких целях хотят использовать его открытие. Он задумал его уничтожить. При этом позаботился о спасении жизни некоторых членов экспедиции, отправив с ними письмо.

— Спасти двух человек! — воскликнул Кленов. — А миллионы? Миллионы обречены…

— Такова логика. О них он не подумал. Вам, в бытность вашу профессором Вонельком, разве не приходилось встречать людей мягких, жалостливых, которые подбирали бездомных кошек и в то же время работали над созданием атомной бомбы для Хиросимы?

— Да, я видел таких… я мог бы назвать их имена… их знают во всем научном мире.

— И некоторые из них не задумались о последствиях не менее страшных, чем уготовленные Бернштейном. Относясь к Бернштейну справедливо, надо заметить, что его американские коллеги вовсе не находились в состоянии аффекта.

— Какие убийственные, осмелюсь выразиться, параллели всегда вы приводите! Подумать только! И Бернштейн, и я, и многие наши западные коллеги… все мы оказываемся боле чем близоруки… преступно слепы. И в результате… если не атомный пожар Земли, то пожар ее атмосферы! Что же делать?

Старый профессор сжал голову руками. Он или думал или боролся с головной болью. Сергеев следил за ним. От него не ускользнуло меняющееся выражение глаз профессора. Он угадал в них какую-то мысль. Профессор выпрямился, спина его больше не гнулась, потом он встал. Встал и министр:

— Пойдемте, Иван Алексеевич, на совещание ученых. Уже почти девять часов, — сказал он. — Вы увидите сегодня многих ваших коллег и из западных стран, и из Китая, из Индии, из братских стран-соседей… Дело касается всех. Вы тоже нужны там.

Глава X

КОНЦЕРН СПАСЕНИЯ

Марина ничего не написала Матросову, боялась его тревожить. Но он все узнал из письма сестренки Ксении, которая не поскупилась на ужасы.

Через полчаса после получения письма, из которого Матросов только и понял, что теряет Марину навеки, он, получив отпуск, был уже в самолете и летел в Москву.

А спустя три часа, он, не в состоянии дождаться, пока за ним спустится лифт, взлетел через все ступеньки на десятый этаж, представляя лицо на подушке, любимое, изможденное, прозрачное, разметавшиеся волосы, полутемную комнату, запах лекарств…

Когда он увидел открывшую дверь Марину, ее радостно удивленные, расширенные глаза, неожиданную седую прядь в волосах, он так сжал ее в объятиях, что она, счастливая, застонала. Потом, держа за плечи, он оттолкнул ее от себя, чтобы посмотреть, убедиться, налюбоваться…

Марина, сияющая, смеялась и все пыталась спрятать лицо у него на груди.

Надя, заглянувшая было в переднюю, заирыла дверь и стояла в столовой, прижав руки к груди и зажмурившись.

Что-то произошло в Марине. Дмитрий сразу не мог понять. Она стала красивее, взрослее, ярче… Нет, он не знает, что с ней произошло. Ах, эта седая прядь так меняет и красит ее. Но он ничего не сказал любимой. Держа ее за плечи, словно боясь опять потерять, он прошел с ней в столовую.

Догадливая Надя выскользнула в кабинет сестры и стояла там у двери с закрытыми глазами и думала: «Как это необыкновенно! Как она счастлива!».

Потом они, Марина и Дмитрий, говорили. Говорили сбивчиво, бестолково о каких-то пустяках, не отвечая друг другу, говорили и не могли наговориться. И, конечно, целовались. По крайней мере, Надя была уверена, что целовались.

— Это не опасно? Радиация не скажется на тебе? — все спрашивал Дмитрий.

Марина качала головой:

— Меня проверяли счетчиком Гейгера-Мюллера. Я не опасна. Я не излучаю гамма-лучей, — смеялась она.

— Я должен видеть этого замечательного человека. Хочу пожать ему руку. Всем ему обязан, что только можно ждать от жизни.

— Руку? — переспросила Марина печально.

Матросов хлопнул себя по лбу.

— Ты увидишь его. Мы вместе… сейчас же… проведаем его в больнице.

— Можно мне с вами? — из-за двери спросила Надя.

Но ее не взяли. Она всучила им шоколадных трюфелей, которые любила больше всего на свете, и приказала передать их больному доктору.

Они пошли пешком. Шли и всё время взглядывали друг на друга и, кажется, даже ничего не говорили в пути. Впрочем, нет! Матросов все время что-то предлагал Марине: то зайти в магазин за каким-то пустяком, то купить мороженого или цветов, то выпить газированной воды.

Марина смеялась.

Продавец газированной воды улыбнулся им, улыбнулась и старушка, только что сердито прикрикнувшая на непослушную внучку. А девчушка лет трех несколько шагов шла вместе с ними, заглядывая в их лица.

По Новому Арбату они дошли до Садового кольца и повернули направо. Здесь, на необъятно широкой улице, не было галерейных тротуаров. Посередине стояла вереница ожидающих автомобилей.

Марине город казался особенным, удивительно красивым, словно она никогда не была в нем. Она сказала об этом Дмитрию. Он с удивлением осмотрелся, потом, будто боясь потерять секунды, снова уставился на Марину, на ее профиль, который казался ему навеки выгравированным в сердце, в памяти, в воображении, словом, в нем, в Матросове, и отныне неотъемлемым от него.

На площади Восстания, близ огромного дома, стояло старое здание с колоннами, воздвигнутое, вероятно, великим архитектором.



Марину и Дмитрия ждала молоденькая женщина-врач, предупрежденная об их приходе. Она со скучающим видом повела их в особую камеру, где их облучили, уничтожая бактерии. Оказавшись одни в камере, посетители украдкой, воровски поцеловались. Женщина-врач, давая им халаты, старалась на них не смотреть: верно, в камере все-таки имелось окошечко!

Высокий Матросов в коротеньком халатике выглядел таким смешным и необыкновенно сильным, и у Марины выступили слезы на глазах.

Вскоре три фигуры в белых халатах шли по высокому, светлому и пустынному коридору. По полу рассыпались красноватые блики. Это вечернее солнце пробивалось сквозь листву, заслонявшую окна.

Все трое остановились перед высокой дверью. Она бесшумно открылась: на пороге стояла медицинская сестра.

— Ждут, — сказала она тихо.

— Прошу вас, — пригласила девушка-врач, с любопытством оглядывая счастливую пару, какую редко встретишь в больнице.

Запахло лекарством. Матросов вспомнил свою недавнюю тревогу. Ощутимее показалась тишина. Марина оглянулась на Дмитрия, ободряюще улыбнулась ему. Он старался идти на носках.

У окна стояла белая кровать. На подушке лежала голова доктора Шварцмана, непривычная без пенсне, совершенно круглая и гладкая, с вьющимися височками.

— Вы, может быть, думаете, что я не знаю, кого вы ко мне привели? Ничего подобного! Это — Матросов.

— Я привела человека, который хочет поблагодарить вас… за меня.

— Ну, а я поблагодарю вас за него. Я уже успел возненавидеть своих коллег. Они не допускают ко мне никого, кроме моего собственного пациента. Представьте, теперь он меня лечит. Назначил мне мозговую диету и не желает рассказывать, что делается на свете, а сам уехал к министру! Я всегда говорил, что он аллигатор… Так почему, молодой человек, вы пожелали поблагодарить меня? Впрочем, не отвечайте! Я умею ставить диагноз по глубокомысленным лицам. Только не сердитесь, мои дорогие. Вы подумайте, я все время молчу и даже газет не вижу.

— А я захватил, — сказал Матросов. — Догадался, что вам будет интересно.

— Дорогие вы мои, хорошие! Дайте я вас обниму обеими руками, — и Шварцман рассмеялся, глядя на своё одеяло. Матросов, смущенный и этим взглядом и словами доктора об их глупых, наверное, лицах, поспешил перевести разговор на сенсации дня.

— «Пари суар» тринадцатого июня сообщает… Вы еще ничего не знаете?. Владелец военного концерна мистер Вельт послал на остров в Тихом океане экспедицию. Некий профессор Бернштейн научился сжигать воздух…

— Постойте, постойте! Как это сжигать воздух? Мне непонятно.

Марина вмешалась:

— Воздух состоит из азота и кислорода. Соединение этих двух газов, до сих пор проходившее с большим трудом, и есть горение воздуха.

— Забавно, забавно!

— Дальше не так забавно, — продолжал Матросов. — Этот самый профессор принес себя в жертву.

— В жертву? — доктор Шварцман украдкой взглянул на Марину.

— Да, в жертву человечеству и зажег над островом Аренида атмосферу. Это событие в течение нескольких дней занимало весь капиталистический мир. Вот здесь лондонский «Таймс», римская «Трибуна», американский «Нью-Йорк таймс». Они пережевывают сенсацию на все лады. Ученые опровергают возможность горения воздуха и утверждают, что все это не больше чем мистификация. Словом, этого хватило ровным счетом на пять дней. Газеты от девятнадцатого июля заняты уже иным.

— Что же загорелось девятнадцатого июля?

— Кризис, Исаак Моисеевич. На всех биржах паника.

— Вы, может быть, думаете, что это ново?

— Есть и кое-что новое. Газеты пишут о необыкновенных сделках, совершаемых на биржах, о крахе крупнейших предприятий, о невероятной спекулятивной игре Вельта, неожиданно купившего знаменитую Мамонтову пещеру в Кентукки.

— Здесь, по-моему, надо искать связь, — сказала Марина.

— Конечно! Связь ясна. Сначала он пугает народ, а потом начинает грабить. Старый прием, уверяю вас! Я еще помню, были такие бандиты, которые одевались в белые балахоны и прыгали на пружинах, а потом обирали перепуганных прохожих.

— Газеты полны сообщениями о том, что вce метрополитены, американские сабвеи и железные дороги, обладающие крупными тоннелями, приобретены концерном Вельта. Все задают себе вопрос: «Что бы это могло значить?»

— Да, странно!

— Неожиданно прекращают работы многие предприятия. Америка в полном смятении. Вельт закрывает даже свои военные заводы. Аннулировал военные заказы ряда государств.

— Совсем удивительно!

— Это вызвало растерянность капиталистических стран, заказы которых Вельт так еще недавно пытался заполучить. На улицу выброшены миллионы безработных. В то же время Вельт начинает какие-то гигантские работы. Об этом пишут и в Германии, и в Дании, и в Скандинавских странах. Указывают на огромный интерес Вельта к Гренландии.

— Послушайте, Матросов! Вам еще не надоел ваш Вельт?

— Что же делать! Весь капиталистический мир занят сейчас только им. Вы забываете, что он стоит во главе огромного числа монополистических объединений.

— Что же ему нужно? Я не понимаю.

— Этого никто не понимает.

— Здесь какая-то связь с катастрофой в Тихом океане, — снова заметила Марина, украдкой улыбнувшись Дмитрию.

— Скоро все разрешится, Исаак Моисеевич. Сегодняшние заграничные газеты полны сообщений, что самый знаменитый человек нашего времени доктор Фредерик Вельт выступит с речью по радио, обращенной ко всему миру.

— Так-таки ко всему миру? — засмеялся Шварцман и тотчас сморщился. Вероятно, ему стало больно.

Марина встала и поправила на нем одеяло.

— Да, Исаак Моисеевич. Этому обращению за границей придают огромное значение. Никто еще не говорил сразу со всем миром.

— Просто он американец и любит сенсации! Скажите, он будет говорить по-английски?

— Да, — сказал Матросов. — Но радиостанции после его выступления будут передавать речь Вельта на всех основных языках Земли.

— Похоже на грандиозную американскую рекламу. Может быть, вы думаете, что я стал бы терять свое время и слушать его капиталистическую болтовню? Ничего подобного!

Лицо Матросова омрачилось.

— А я думал, Исаак Моисеевич, что это вас заинтересует, — Матросов вынул из кармана часы.

— Что вы смотрите? Я ни за что не отпущу вас! Рассказывали мне о каком-то Вельте… Вы лучше расскажите, что делается у нас.

— У нас, Исаак Моисеевич, все спокойно. Вчера был последний футбольный матч на кубок страны. Пятнадцатого июля вступило в строй Всесоюзное электротехническое кольцо. Оно теперь объединило энергетические системы Сибири, Волги и Днепра. Одновременно с этим заработала очередная турбина Ангаростроя. Первая домна Курского металлургического завода дала чугун. Профессор Гринев показывал вчера лошадь без сердца, которое было заменено насосной установкой, помещенной вместо седла. Профессор Гринев проехал на своей лошади по манежу два круга, после чего лошадь издохла. Оборвался провод.

— Жаль, жаль! Это очень интересно. Что же вы мне сразу об этом не рассказали?

Матросов опять посмотрел на часы:

— В шесть часов по среднеевропейскому времени сегодня, двадцать первого июля, по радио, обращаясь ко всему миру, выступит Вельт.

— А сколько сейчас времени? — спросил Шварцман.

— Без одной минуты восемь.

— Так что же вы мне раньше не сказали? Ах, какая досада! Может быть, он еще не кончил?

— Он еще не начинал, Исаак Моисеевич. Разница во времени — два часа. Начнет через одну минуту.

— Так включайте скорее! Что же вы ждете? Торопитесь! Ах, какой вы медлительный, молодой человек!

Доктор очень волновался.

Матросов, сдерживая улыбку, включил приемник.

— Теперь я понимаю, какое сообщение собирался сегодня слушать мой аллигатор! Ах, несносный! А мне ничего не сказал!

В репродукторе слышался легкий шум.

Матросов настраивал приемник. Из коридора доносилось слабое тиканье стенных часов.

Доктор Шварцман сел. Теперь было видно, что у него нет правой руки.

Все приготовились слушать сенсационное выступление Вельта.

В репродукторе что-то щелкнуло.

«Люди мира! — послышался голос Фредерика Вельта. — Обитатели Земли! Я выступаю сейчас перед вами как ученый, который, может быть, несколько скучно постарается объяснить вам весь ужас сегодняшнего положения человечества…»

Голос умолк. Никто не проронил ни слова. Даже доктор Шварцман молчал.

«Люди мира! Чтобы сделать для вас понятным то, что происходит сейчас на Земле, я прочту вам первую и последнюю в истории существования Земли научную лекцию для всего человечества…»

Булькнула вода. Это Матросов налил себе стакан.

«Люди мира! Воздух, которым вы дышите, состоит из смеси двух газов — азота и кислорода. Кислород очень деятельный газ. При повышенной температуре он стремится соединиться со многими телами нашей земли. Эта реакция хорошо известна нам как горение. Когда горит уголь, вещество его соединяется с кислородом, и при этом выделяется тепло. Соединение многих тел с кислородом сопровождается выделением тепла, выражаясь научно, является реакцией экзотермической. Но не все тела таковы. Есть соединения с кислородом, образование которых требует тепла извне, есть явления холодного горения, горения, не выделяющего, а поглощающего тепло. Таким холодным горением было до сих пор соединение двух газов нашего воздуха — азота и кислорода. Эта реакция эндотермическая, она требовала затраты значительной анергии и потому была редка на земле. Она происходила в природе во время грозовых электрических разрядов — во время ударов молний…»

— Вы, может быть, думаете, что я знаю, куда он клонит? Ничего подобного.

— Тише, доктор, тише! — вздрогнул Матросов и расплескал воду из стакана. Марина посмотрела на него с укоризной, а потом ласково.

«Несколько десятилетий назад я как ученый обратил внимание, что миру известны пять соединений кислорода и азота, или, иначе говоря, окислов азота. Эти пять химических соединений азота и кислорода в различных пропорциях требуют, оказывается, для своего образования разного количества тепла. Я усмотрел в этом неразгаданную тайну природы. В самом деле, сопоставьте следующее: чтобы соединить две частицы азота с одной частицей кислорода, требуется 26, 6 калории. Для одной частицы азота и одной кислорода необходимо 21, 6 калории. Для соединения, где азота две, а кислорода три частицы, требуется 22, 2 калории. Но уже следующее соединение — NO₂ — требует тепла много меньше — 8, 13 калории, а для образования последнего известного пятого окисла — N₂O₅, — где азота две частицы, а кислорода пять, требуется всего лишь 1, 2 калории. Выпишите такую таблицу:


N₂O………………………..26, 6 калории
NO………………………….21, 6 калории
N₂O₃……………………….22, 2 калории
NO₂………………………..8, 13 калории
N₂O₅……………………….1, 2 калории


Что это может значить, люди мира? Здесь чувствуется какая-то тайная закономерность.

Это умозаключение заставило меня предположить существование шестого, неизвестного еще окисла азота, где пропорция соединяющихся газов такова, что реакция горения азота должна проходить гораздо легче.

В четвертом и пятом окислах азота, требующих для своего образования меньших количеств тепла, чем остальные окислы, мы лишь приближались к таинственной и совершенной пропорции.

Логически напрашивался вывод, что реакция шестого окисла может протекать при выделении, а не при поглощении тепла. Что это значит?

Из этого следует, что, найдя шестой окисел, мы превратили бы весь наш воздух в топливо, в гремучую смесь. Мы научились бы извлекать из атмосферы в любом ее месте тепловую энергию. Мы бы жили в бесплатном вездесущем топливе, дышали бы им, ходили бы в нем, обладали бы даровой неиссякаемой энергией. Наши автомобили, локомотивы, пароходы, аэропланы освободились бы от мертвого груза топлива — ведь оно в виде гремучей смеси было бы повсюду. Человечество обрело бы богатство и счастье!

Люди мира! Сорок лет своей жизни я посвятил поискам шестого окисла азота. И я нашел его!»

— О!Кажется, я начинаю разбираться в химии! До сих пор мы с ней были не в ладах, — сказал Шварцман, весело оглядывая окружающих.

Но Марина и Матросов были сосредоточенно внимательны.

«Я нашел шестой окисел азота, для образования которого требуется присутствие одного газа, который сам в реакции участия не принимает. В химии такие вещества зовут катализаторами. В присутствии такого радиоактивного катализатора атомы азота изменяются и входят в соединение с кислородом в нужной мне совершенной пропорции.

Я добился этой реакции. Она протекала с выделением тепла. Я заставил азот по-настоящему гореть! Я поджег воздух! Я победил природу! Я превратил атмосферу в вездесущее топливо, в гремучий газ…»

В палату вошла сиделка и принесла поднос с чаем и печеньем. Марина сделала знак глазами, и Матросов извлек из кармана коробку трюфелей. Больничная жизнь шла своим чередом. Доктор взял свой стакан. Ложечка звякнула…

«Люди мира! Нужный мне газ был только в одном месте на Земле. Его принес из глубин космоса неведомый метеорит, получивший у нас название острова Аренида.

Я хочу быть кратким, люди мира! На острове Аренида произошла катастрофа! Самопроизвольно загорелся воздух!»

— Что, что? — спросил доктор, помешивая ложечкой в стакане.

«Загорелся воздух! — как бы отвечая, повторил Вельт. — Люди мира! Нет возможности остановить этот воздушный пожар! Он не распространится за пределы пылающего острова туда, где нет газа-катализатора, но над островом с каждым мгновением будут сгорать все новые и новые массы воздуха, стекающиеся со всей планеты. Жадный костер будет пылать до тех пор, пока не уничтожит на Земле всей атмосферы. Земля останется без воздуха, все живое задохнется, жизнь погибнет!

— Позвольте, позвольте! — закричал доктор и поставил стакан на тумбочку. — Как так «задохнется»?

Марина посмотрела на Дмитрия вопросительно.

«Произошел пожар атмосферы. Воздух уничтожается. Жизнь кончается на Земле! Об этом я и хотел объявить вам, последние люди Земли!»

Доктор взял с подноса сухарь. Марина развернула ему трюфель.

Репродуктор молчал. Матросов, думая, что Вельт кончил, хотел что-то сказать, но по своей привычке перед тем, как сказать что-либо серьезное, заставил себя досчитать до двадцати.

На счете пятнадцать громкоговоритель заговорил снова:

«Но не все еще потеряно, люди мира! Я предвидел приближающееся несчастье и, заботясь о населении Земли, создал Концерн спасения. Завтра на все биржи поступят в продажу акции спасения. Тот, кто приобретет их, получит право на подземное убежище и свою долю искусственного воздуха, тот получит право на жизнь, если не на Земле, лишенной воздуха, то под землей! Люди мира! Через несколько месяцев человечество начнет задыхаться. Концерн за это время закончит работы по созданию будущих жилищ для людей, которые приобретут акции концерна.

Вот все, что имел сказать я, люди обреченной Земли. Покупайте акции спасения!»

Голос в репродукторе умолк.

Миллионы слушателей Вельта у бесчисленных приемников и репродукторов молчали.

Доктор одним глотком допил свой чай и обжегся. Матросов считал до двадцати. Марина смотрела на него, и ее взгляд, казалось, говорил: «Какая нелепость! Как может погибнуть мир, когда все так хорошо вокруг! Как может погибнуть мир, когда он существует только для нас с тобой!» И она улыбнулась Дмитрию.



Генерал Кадасима торжественно выключил репродуктор и отправился во дворец императора. В его голове уже зрел величественный план.



Ганс выпил кружку пива, которое забыл посолить, и сказал:

— Вижу я, что наш босс захотел стать хозяином безвоздушной Земли.

Доктор Шерц хрустнул пальцами, а дядя Эд сплюнул.



Бенуа сбросил на пол тарелочки с написанной на них ценой за каждый бокал или бутерброд. Никто не оглянулся на звук разбиваемой посуды.

— Гибель! Гибель человечества… культуры… цивилизации, — шептал он.



Профессор Кленов оперся обеими руками о стол Сергеева и смотрел на министра.

— Вельт украл идею Лиама, но он прав, — сказал Кленов торжественно: — Костер Арениды уничтожит воздух. М-да! Обитателям Земли действительно угрожает смерть … смерть от удушья.

«Смерть от удушья!» Эту фразу произнесли в эту минуту миллионы людей, приговоренных к неизбежной мучительной гибели.

Фразу эту произнесло все человечество, быть может, в последний год своего существования.