* * *
А адвокат Вудраф — не прошло и двух минут, как за широкой спиной Эллери закрылась дверь, — уже названивал по телефону мистеру Джеймсу Дж. Ноксу.
— Я тут подумал, что поскольку мисс Джоан Бретт теперь больше нечего делать в доме Халкиса...
— Вудраф! Превосходная мысль!
В результате мистер Джеймс Дж. Нокс с глубоким вздохом облегчения поблагодарил адвоката Вудрафа за его блестящую вдохновляющую идею и, едва положив трубку, тут же велел соединить его с домом Халкиса.
А заслышав голос мисс Бретт, он изложил ей эту идею совсем как свою. Мистер Джеймс Дж. Нокс попросил мисс Бретт прямо с завтрашнего дня перейти к нему на службу и поработать над документом о передаче имущества. Кроме того, зная, что мисс Бретт британская подданная и не имеет постоянного местожительства в Нью-Йорке, мистер Нокс предложил ей пожить в его, Нокса, доме, тем более что неизвестно, сколько это времени займет...
Мисс Бретт приняла предложение сдержанно — за вознаграждение, нужно отметить, значительно более приличное, чем она получала от прежнего нанимателя, американца греческого происхождения, чьи кости мирно упокоились в склепе предков. Разговаривая с Ноксом, она не переставала удивляться, как это мистер Эллери Квин изловчился так быстро все устроить.
Глава 23
ЛАБИРИНТ
В пятницу, 22 октября, мистер Эллери Квин — неофициально, конечно, — посетил представителя элиты. Этому предшествовал телефонный звонок от мистера Джеймса Дж. Нокса: мистера Квина хотят незамедлительно видеть в резиденции мистера Нокса для беседы по вопросам, представляющим взаимный интерес. Мистер Квин был рад приглашению, но не потому, что обожал изысканное общество, а по причине более приземленного характера. Представительное такси быстро доставило его на Риверсайд-Драйв, где он вышел у строения необычайных размеров, заплатил водителю, который внезапно стал держаться подобострастно, и с достоинством ступил на земли самого настоящего поместья — и это в городе баснословных цен на недвижимость.
После краткого ожидания в приемной, которая, по всей видимости, целиком была перенесена из какого-нибудь палаццо семьи Медичи, Эллери без всяких церемоний был представлен высокой особе.
Игнорируя пышно украшенные окружающие помещения, высокая особа работала в своей «каморке» — это словечко Эллери узнал от почтенного, словно проглотившего ярд дворецкого — за очень простым и современным письменным столом. Каморка тоже была отделана современно. Панели черной кожи, угловатая мебель, светильники из бреда сумасшедшего — в общем, новые богачи за домашней работой. И здесь же, совсем рядом с высокой особой, держа блокнот на достойном всяческих похвал колене, расположилась мисс Джоан Бретт.
Нокс сердечно поприветствовал Эллери, предложил черкесскую деревянную шкатулку, полную светлых шестидюймовых сигарет, взмахом руки указал заметно пораженному гостю на кресло, в которое садиться было страшно, но которое на самом деле оказалось очень удобным, и произнес в своей обманчиво мягкой манере:
— Отлично, Квин. Я рад, что вы так быстро добрались. Удивлены, что встретили здесь мисс Бретт?
— Просто сногсшибательно, — серьезно сказал Эллери. Мисс Бретт похлопала ресницами и поправила юбку, сдвинув ее край на бесконечно малую величину. — Уверен, что это большая удача для мисс Бретт.
— Нет, нет. Это мне повезло. Мисс Бретт сокровище, иначе не скажешь. Наша секретарша слегла — у нее свинка или колики, что-то в этом роде. Дело совершенно безнадежное. Мисс Бретт помогает мне и в личных вопросах, и в деле Халкиса. Ох уж это дело Халкиса! Да, сэр, должен сказать, это приятное утешение, если рядом есть интересная молодая женщина, на которую можно смотреть целый день. Очень приятное. Наша секретарша — шотландка с лошадиной физиономией, которая последний раз улыбалась, наверное, еще сидя на костлявых коленях своей мамочки. Извините, Квин. Но мне осталось еще уточнить с мисс Бретт несколько деталей, и я освобожусь... оформите чеки по этим налоговым счетам, мисс Бретт...
— Счета, — смиренно повторила мисс Бретт.
— ...и по счетам на канцтовары. Когда будете оплачивать счет за новую пишущую машинку, не забудьте включить стоимость замененной клавиши — а старую отправьте в благотворительный фонд... терпеть не могу старые машинки...
— Благотворительный фонд.
— И если у вас останется минутка-другая, закажите новую стальную картотеку, которую вы советовали. Пока это все.
Джоан встала и прошла в другую часть комнаты; как и положено секретарю, она села за маленький модный столик и принялась печатать на машинке.
— Теперь с вами, Квин... Чертовски раздражают эти мелочи. Болезни секретаря причиняют мне огромные неудобства.
— Понимаю, — пробормотал Эллери. На самом деле он не понимал, зачем мистер Джеймс Дж. Нокс рассказывает малознакомому человеку эти скучные подробности. Эллери казалось, что такой болтовней мистер Джеймс Дж. Нокс пытается скрыть беспокойство; хотелось, чтобы мистер Джеймс Дж. Нокс поскорее перешел к делу.
Нокс вертел в руках золотой карандаш.
— Сегодня мне кое-что пришло на ум, Квин, и я очень расстроен, что не вспомнил об этом раньше. Напрочь забыл об этом упомянуть, когда отчитывался перед инспектором Квином в его кабинете в управлении.
«Эллери Квин, счастливый черт, — подумал Эллери Квин. — Вот чего можно добиться ослиным упрямством. Насторожи-ка свои счастливые уши».
— И что же это? — спросил он как о ерунде какой-нибудь.
Повествование началось в обычном ноксовском нервно-отрывистом стиле, но по мере развития истории эта дерганость пропадала.
Оказывается, в тот вечер, когда Нокс в компании с Гримшоу явился к Халкису, произошло одно необычное событие. Это случилось сразу же после того, как Халкис по требованию Гримшоу составил, подписал и передал ему долговое обязательство. По-видимому, Гримшоу, укладывая листок в бумажник, решил, что настал подходящий момент и можно получить что-нибудь еще. Поэтому он хладнокровно попросил Халкиса проявить «добрую волю» и выдать ему тысячу долларов, авансом, чтобы до выплаты основной суммы по обязательству покрыть его неотложные потребности.
— Тысячи долларов при нем не было, мистер Нокс! — решительно заявил Эллери.
— Позвольте я продолжу, молодой человек, — сказал Нокс. — Халкис сразу ответил, что в доме у него денег нет. Затем повернулся ко мне и попросил одолжить ему денег, обещая вернуть на следующий день. Тьфу... — Нокс неодобрительно отбросил сигарету. — Ему повезло. Ранее в тот же день я взял в своем банке пять тысячедолларовых банкнотов на личные нужды. Я достал их из бумажника, вручил один Халкису, а он передал его Гримшоу.
— А куда Гримшоу его положил?
— Гримшоу выхватил банкнот из рук Халкиса, достал из кармашка жилета старые и тяжелые золотые часы — должно быть, те, которые были обнаружены в сейфе Слоуна, — открыл крышку с задней стороны, аккуратно несколько раз сложил купюру, превратив ее в маленький прямоугольник, положил под крышку, захлопнул ее, а часы вернул на место, в карман жилета.
Эллери прикусил ноготь.
— Старые и тяжелые золотые часы. Вы уверены, что это те самые?
— Абсолютно уверен. Я видел фотографию часов из сейфа Слоуна в одной из газет в начале недели. Те самые часы.
— Ах, чтоб мне райских чертогов не видеть! — выдохнул Эллери. — Если это не... Мистер Нокс, нельзя ли восстановить номера банкнотов, которые вы взяли в тот день из банка? Нам чрезвычайно важно немедленно исследовать корпус часов. Если банкнота там нет, его номер может стать следом, ведущим к убийце!
— Именно об этом я и подумал. Одну минуту. Мисс Бретт, соедините меня с Бауманом, главным кассиром моего банка.
Мисс Бретт повиновалась совершенно равнодушно, подала аппарат Ноксу и спокойно вернулась к своим рутинным секретарским операциям.
— Бауман? Нокс. Дайте мне номера пяти тысячедолларовых банкнотов, которые я получил первого октября... Понятно. Хорошо. — Нокс подождал, затем потянулся за блокнотом и начал записывать золотым карандашом. Улыбнувшись, он повесил трубку и протянул Эллери листок бумаги. — Держите, Квин.
Эллери рассеянно повертел листок в пальцах.
— А-а... не могли бы вы съездить со мной в управление, мистер Нокс, помочь с осмотром часов?
— Буду рад. Я очарован этими детективными штучками.
Зазвонил телефон на его столе, Джоан поднялась и сняла трубку.
— Вас, сэр. Из Шьюрети-Бонд. Сказать...
— Я отвечу. Извините, Квин.
Пока Нокс вел сухой, непонятный — для Эллери, конечно, — и страшно нужный деловой разговор, Эллери встал и подошел к столу Джоан. Он посмотрел на нее со значением и сказал:
— Э-э... мисс Бретт, вам не трудно скопировать на вашей машинке эти номера? — Это, разумеется, был лишь повод склониться над ее стулом и пошептаться с ней.
Джоан послушно взяла у него карандашную запись, заправила лист бумаги в машинку и начала печатать. Не останавливаясь, она с упреком прошептала:
— А почему вы мне не сказали, что тот неизвестный — мистер Нокс?
Эллери предостерегающе повел головой, но Нокс не прерывал своего разговора. Джоан выдернула лист из машинки и громко воскликнула:
— Вот досада! Придется написать слово «номер».
Заправив новый лист, она быстро заработала пальчиками.
Эллери прошептал:
— Есть новости из Лондона?
Джоан покачала головой, летающие по клавиатуре пальцы немного запнулись, и она опять громко пожаловалась:
— Никак не привыкну к личной машинке мистера Нокса — это «ремингтон», а я всегда пользовалась «ундервудом», но в доме нет другой машинки... — Она завершила работу, вынула лист и подала его Эллери, прошептав: — Скажите, это возможно, что Леонардо у него?
Эллери так сжал ей плечо, что она поморщилась и побледнела. А он самым сердечным тоном произнес:
— Превосходно, мисс Бретт. И спасибо вам. — Засовывая листок с номерами в карман жилета, шепотом добавил: — Осторожнее. Не рискуйте. Не нужно здесь ничего разыскивать. Доверьтесь мне. Вы — только секретарь, и ничего больше. И никому ни слова об этом банкноте...
— Здесь все точно, я уверена, мистер Квин, — сказала она звонким голосом и злобно прищурилась на него.
* * *
Эллери удостоился чести проехаться в городском автомобиле мистера Джеймса Дж. Нокса, бок о бок с великим человеком и позади чопорного Харона в скромной, шоферской ливрее.
Прибыв к Главному полицейскому управлению на Сентр-стрит, они вышли из машины, поднялись по широким ступеням и исчезли внутри здания. Эллери позабавился, заметив, какое оглушительное впечатление произвела на мультимиллионера всеобщая сердечность, проявляемая полицейскими и детективами к персоне сына инспектора Квина. В архиве Эллери, опираясь на свою фиктивную власть, затребовал улики по делу Гримшоу-Слоуна. Из выданного ему стального ящика Эллери достал только старинные золотые часы. Они с Ноксом удалились в пустую комнату, где сначала просто молча рассматривали часы.
В этот момент на Эллери накатило дурное предчувствие. А Ноксу, похоже, было просто любопытно. И Эллери открыл заднюю крышку корпуса часов.
Под ней лежал тоненький квадратик. В развернутом виде это оказалось тысячедолларовым билетом.
Эллери не скрывал разочарования. Возможности, которые он, можно сказать, держал за хвост в «каморке» Нокса, исчезли с материализацией банкнота. Тем не менее, будучи основательным молодым человеком, Эллери достал из кармана список номеров банкнотов и сверился с ним. Номер действительно присутствовал в списке, представленном Ноксом. Эллери захлопнул крышку часов и вернул улики в архив.
— Что это вам дает, Квин?
— Не слишком много. Новый факт ничего не меняет в существующих обстоятельствах по версии Слоуна, — печально ответил Эллери. — Если Слоун убил Гримшоу и был его неизвестным партнером, то наша находка может означать только то, что Слоун ничего не знал об этих деньгах. То есть что Гримшоу скрыл их от партнера, не собирался говорить партнеру о тысяче долларов, которые ему удалось вытянуть у Халкиса, не думал ими делиться со Слоуном, и это доказывается странным выбором места для хранения купюры. Затем Слоун, убив Гримшоу, с какой-то своей целью забрал у него часы, но не подумал заглянуть под крышку, поскольку у него не было оснований подозревать, что там что-то может быть. Следовательно, банкнот остался лежать там, куда его спрятал Гримшоу. Что и требовалось доказать, и все это чепуха!
— Я понял, что вас не слишком впечатляет версия со Слоуном? — проницательно поинтересовался Нокс.
— Мистер Нокс, я не знаю, что и подумать. — Они уже шли по коридору. — Тем не менее, сэр, я был бы признателен, если бы вы...
— Все, что скажете, Квин.
— Не говорите об этих деньгах никому — вообще никому, из принципа. Пожалуйста.
— Очень хорошо. Но мисс Бретт знает, она была в комнате, когда я вам рассказывал.
Эллери кивнул:
— Можно ее предупредить.
Они обменялись рукопожатиями, и Эллери посмотрел Ноксу вслед. Еще несколько минут он беспокойно бродил по коридорам, потом заглянул в отцовский кабинет. Там никого не было. Он покачал головой, спустился на Сентр-стрит, огляделся и подозвал такси.
В банке мистера Джеймса Дж. Нокса Эллери спросил мистера Баумана, главного кассира. Взмахнув специальным полицейским удостоверением, добытым в свое время с немалым нахальством, Эллери сказал мистеру Бауману, что ему нужны номера пяти тысячедолларовых банкнотов, которые Нокс получил 1 октября.
Номер билета из часов Гримшоу нашелся среди пяти номеров, официально представленных банком.
Выйдя из банка и чувствуя, что праздновать нечего, Эллери не стал садиться в автомобиль, а поехал домой в метро.
* * *
Лабиринт, через который Эллери намеревался уверенно пройти, оказался уж больно извилистым. Следующий ход завел его в субботний день в Бруклин. Куда он может вывести? — уныло гадал молодой Квин, шагая под голыми деревьями по длинным улицам в жилых кварталах Бруклина. Субботний день во Флэтбуше... Еще он подумал, остановившись узнать номер дома, что Флэтбуш совсем не так плох, как его изображают в водевилях. В нем что-то есть, какой-то покой и умеренность — очень мирный покой и очень мягкая умеренность... Он представил себе бродвейски броскую внешность миссис Джереми Оделл в этом почти сельском окружении и усмехнулся.
Эллери свернул на узенькую, вымощенную камнем дорожку, поднялся по пяти деревянным ступенькам и ступил на крыльцо дома с белыми рамами. Миссис Джереми Оделл была дома. Она открыла дверь на звонок, и ее золотистые брови подскочили от удивления. Ясное дело, она приняла его за агитатора, вербовщика голосов перед выборами, и с натренированной резкостью опытной домашней хозяйки шагнула назад, чтобы захлопнуть дверь у него перед носом. Эллери поставил ногу на порог и улыбнулся. И только когда он достал свое удостоверение, ее воинственность угасла и что-то вроде страха мелькнуло на широком миловидном лице.
— Входите, мистер Квин. Входите, я не сразу вас узнала.
Стоя перед ним в темном, холодном холле, она нервно вытирала руки о передник, надетый поверх домашнего халата в цветочек. Слева от нее была открыта застекленная дверь, и она прошла в комнату впереди Эллери.
— Наверное, вы хотите видеть и Джерри, то есть мистера Оделла?
— Если можно.
Она быстро вышла.
Эллери с улыбкой огляделся. Этот брак дал Лили Моррисон не только новое имя — замужество, очевидно, пробудило склонность к хозяйствованию, дремавшую до поры в большой и округлой груди Лили. Эллери находился в очень приятной, очень традиционной и очень чистой комнате — Оделлы, конечно, считали ее «залой». Нежные женские пальцы, пусть даже не обладающие необходимыми навыками, создали эти яркие диванные подушечки. Новая респектабельность предписывала выбрать для стен эти безвкусные обои и развесить повсюду почти викторианские лампы. Мебель отличалась массивностью, преобладанием плюша и обилием резных деталей. Эллери представил себе, как Лили, раньше обитавшая в одной среде с Альбертом Гримшоу, стоит рядом с солидным Джереми Оделлом в дешевом мебельном магазине и выбирает самые тяжелые, самые богатые и самые изукрашенные вещи, которые попадаются ей на глаза...
Конец забавным картинкам положило появление хозяина дома — мистера Джереми Оделла собственной персоной. Судя по запачканным пальцам, он приводил в порядок обязательный автомобиль, стоявший в его собственном гараже где-нибудь на заднем дворе. Здоровяк ирландец не стал извиняться ни за грязные руки, ни за внешний вид — отсутствие воротничка и старые башмаки; он просто жестом показал Эллери на кресло и сел сам, а его супруга предпочла постоять с ним рядом. Усевшись, Оделл прорычал:
— В чем дело? Я думал, что с этой дурацкой историей покончено и полицейские больше не будут совать нос в наши дела. Какая муха вас опять укусила?
Поскольку дама, видимо, не собиралась садиться, Эллери остался стоять. На лице Оделла читалась угроза.
— Просто нужно поговорить. Знаете, ничего официальною. Я займу у вас несколько минут, не более того... Ради собственного удовлетворения я пытаюсь прояснить некоторые не слишком существенные, но до сих пор не объясненные моменты. Мне хотелось бы знать...
— Нам нечего сказать.
— Конечно, конечно. — Эллери улыбнулся. — Я уверен, мистер Оделл, что вы не можете сказать ничего такого, что меняло бы суть дела. Понимаете, абсолютно все важные моменты нам хорошо известны...
— Это что, один из грязных полицейских трюков или как?
— Мистер Оделл! — Эллери оскорбился. — Вы не читали газеты? Зачем мне вас обманывать? Просто в тот раз, на допросе у инспектора Квина, вы все время уклонялись от ответов. С тех пор обстоятельства принципиально изменились. И теперь только вопросы, без подозрений, мистер Оделл.
— Ладно, ладно. Что у вас на уме?
— Почему вы отрицали, что приходили к Гримшоу вечером в тот четверг в отель «Бенедикт»?
— Слушай... — начал Оделл зловещим тоном, но был прерван рукой жены, стиснувшей ему плечо. — А ты держись подальше, Лили.
— Нет. — Голос у нее дрожал. — Нет, Джерри. Мы себя ведем неправильно. Ты не знаешь этих... полицию. Они от нас не отцепятся, пока не узнают... Скажи мистеру Квину правду, Джерри.
— Обычно это самая верная линия поведения, мистер Оделл, — душевно сказал Эллери. — Если на вашей совести ничего нет, зачем вы упорствуете?
Их взгляды скрестились. Оделл опустил голову и потер челюсть грязной ручищей. Он не торопился, Эллери спокойно ждал.
— О\'кей, — сказал, наконец, ирландец. — Я расскажу. Но берегись, браток, если ты меня надуешь! Сядь, Лили, ты мне на нервы действуешь.
Она послушно уселась на диван.
— Я был там, как и говорил инспектор. Подошел к стойке через несколько минут после женщины...
— Значит, вы были четвертым гостем Гримшоу, — уточнил Эллери. — Зачем вы туда пошли, мистер Оделл?
— Этот мерзавец Гримшоу первым делом нашел Лили, как только вышел из тюрьмы. Я о нем ничего не знал, и какую жизнь Лили вела раньше, пока не вышла за меня. Она решила, что, если расскажет, я разозлюсь, понимаете, и, как дура, все молчала...
— Очень неразумно, миссис Оделл, — строго сказал Эллери. — Нужно всегда доверяться супругу. Это основы совершенных супружеских отношений.
Оделл усмехнулся:
— Слушай, что мальчик говорит... Ты думала, я тебя брошу, да, Лил?
Женщина ни звука не проронила, сидела уставившись себе в колени и плиссируя передник.
— Как бы то ни было, Гримшоу ее разыскал — не знаю, как он на нее вышел, но сумел-таки, проныра! Ну вот, и заставил ее встретиться с ним в заведении у Шика. Она пошла, потому что боялась, что он мне все про нее выложит.
— Понимаю.
— Он думал, она занимается каким-то новым рэкетом — не поверил, когда она сказала, что живет честно и не хочет больше связываться со всяким отребьем. Тогда он разозлился и велел ей прийти к нему в «Бенедикт» — да пусть его подлая душа горит в аду! Она отбилась от него, пришла домой и все мне рассказала... поняла, как далеко все это зашло.
— И вы отправились в «Бенедикт» выяснять с ним отношения?
— Вот именно. — Оделл мрачно посмотрел на свои большие, покрытые шрамами руки. — Поговорил начистоту с гадом. Предупредил его, чтобы держал свои грязные лапы подальше от моей жены, а не то я с него шкуру спущу. Вот и все. Нагнал на него страху и ушел.
— Как Гримшоу реагировал?
Оделл немного растерялся.
— Ну, догадайтесь, раз я напугал его до чертиков. Весь побледнел, когда я схватил его за горло...
— О! Вы с ним грубо обращались?
Оделл громко расхохотался.
— Вы это называете грубым обращением, мистер Квин? Всего-то схватил парня за шкирку. Знаете, вам бы посмотреть, каково приходится этим здоровенным работягам в нашем деле, когда они слишком сильно врут... Нет, я просто маленько его тряханул. Да он трус, куда ему против меня.
— У него был револьвер?
— Не знаю, может быть. Я не видел. Но у таких пташек всегда бывает.
Эллери задумался.
Миссис Оделл робко вмешалась:
— Теперь вы понимаете, мистер Квин, что Джерри не сделал ничего плохого.
— С другой стороны, миссис Оделл, если бы вы сразу, при первом нашем разговоре, заняли такую позицию, вы бы избавили нас от многих хлопот.
— Не хотелось самому в петлю лезть, — прогудел Оделл. — Не хотел, чтобы мне пришили убийство этого болвана.
— Мистер Оделл, когда Гримшоу вас впустил, там кто-нибудь еще был?
— Ни одной живой души, кроме самого Гримшоу.
— А тарелки, стаканы из-под виски — ничего такого, что могло бы указывать на чье-то присутствие?
— Я бы все равно не заметил. Я был здорово сердит.
— После того вечера никто из вас больше не видел Гримшоу?
Они одновременно покачали головой.
— Очень хорошо. Ручаюсь, больше вас беспокоить не будут.
* * *
Поездка в метро утомила Эллери. Обдумывать было почти нечего, а в купленной газете не нашлось ничего отвлекающего. С унылым видом он нажал кнопку звонка у входа в свою квартиру на третьем этаже здания из бурого песчаника на Западной Восемьдесят седьмой улице, и даже живая цыганская рожица Джуны, открывшего дверь, не помогла разгладить хмурую складку между бровей — а обычно Джуна оказывал на него тонизирующее воздействие.
Хитрый Джуна почуял, что хозяину тяжело, и начал его веселить лично изобретенным способом. Торжественно, даже с пафосом он принял у Эллери шляпу, пальто и трость, попробовал корчить гримасы, которые обычно вызывали ответную ухмылку, но на этот раз не сработали, промчался в спальню и бегом вернулся в гостиную, чтобы вложить сигарету между губ Эллери, церемонно поднес спичку...
— Что-то не так, мистер Эллери? — в конце концов горестно спросил он, когда все его усилия оказались напрасны.
Эллери вздохнул:
— Джуна, старичок, все не так. И это, наверное, должно бы меня приободрить. Вспомни-ка незатейливые вирши Роберта Сервиса
[31]: «Какой пустяк — коль все не так, споем другую песню». С другой стороны, я все же не могу, как его солдатик, «плясать и петь или свистеть на дудке». Я очень немузыкальное животное.
Для Джуны это была чушь собачья, но он знал, что, когда Эллери тянуло на цитаты, это предвещало определенные перемены, и потому одобрительно улыбнулся.
— Будь внимателен, Джуна, — продолжал Эллери, уронив себя в кресло. — В тот кошмарный вечер у месье Гримшоу было пять человек гостей. Из пятерых нам сейчас известны трое: покойный Гилберт Слоун, его почтенная супруга и бесстрашный Джереми Оделл. Одним из двух, так сказать, неучтенных гостей был доктор Уордс, мы в этом уверены, несмотря на все его протесты. Если бы мы смогли прояснить ситуацию доктора Уордса, которая может иметь довольно невинное объяснение, тогда бы мы достигли впечатляющего результата — остался бы лишь один неизвестный гость, никем не идентифицированный, и если предположить, что Слоун убийца, то этот неизвестный приходил вторым в последовательности, состоящей из пяти посетителей.
— Да, сэр, — сказал Джуна.
— С другой стороны, сын мой, — продолжал Эллери, — я признаю шах и мат. Все это вопиющее пустословие. До сих пор я не обнаружил ничего, что могло бы поставить под сомнение обоснованность версии со Слоуном.
— Да, сэр, — сказал Джуна. — У меня на кухне вкусное кофе...
— Нужно говорить «вкусный кофе». Запомни это, безграмотный червяк.
Как ни крути, а получалось, что день прошел впустую.
Глава 24
ЕСТЕСТВЕННО!
Но оказалось, что этот день еще не закончился. Приблизительно через час по телефону позвонил отец, и после этого семечко, посеянное несколько дней назад непонятным визитом миссис Слоун, дало побег, превратилось в деревце, зацвело пышным цветом и вскоре принесло плоды, неожиданно изобильные.
— У нас тут кое-что происходит, — донесся из трубки резкий голос инспектора, — довольно странные вещи, и я подумал, что тебе будет интересно.
Прилива оптимизма Эллери не испытал.
— Я уже столько раз разочаровывался...
— Ну, по моему суждению, версию со Слоуном это не отменяет. — Старику надоело церемониться с Эллери. — Так ты хочешь узнать или нет?
— Еще бы не хотеть. Что случилось?
Эллери услышал, как отец фыркнул, раскашлялся и прочистил горло — безошибочные знаки неодобрения.
— Давай-ка в управление. Это долгая история.
— Хорошо...
И Эллери вытащил себя из дому. От метро его уже мутило, голова побаливала, и вообще этот мир казался печальным местом. Ко всему прочему отец устроил совещание со своим заместителем, и Эллери был вынужден сорок пять минут томиться в приемной. Входя в кабинет к старику, Эллери шаркал ногами, демонстрируя крайнее недовольство жизнью.
— Что за потрясающие новости?
Инспектор толкнул его в кресло.
— Отдохни. Поступила дополнительная информация. Днем ко мне заходил твой приятель — как бишь его? — Суиза.
— Мой приятель? Насио Суиза? Ну и?..
— Говорит, что в вечер самоубийства Слоуна побывал в галерее Халкиса.
Усталость исчезла, Эллери подскочил:
— Быть не может!
— Спокойней, не рви на себе рубашку, — проворчал инспектор. — Не о чем волноваться-то. Вроде бы Суиза должен был готовить проспект с описанием отдельных экспонатов галереи — дело долгое и утомительное, — и он решил сделать рывок и поработать в тот вечер.
— Вечер самоубийства Слоуна?
— Ну да. Ты будешь слушать, юнец? Значит, приходит он к магазину, открывает дверь своим ключом и поднимается наверх в эту длинную главную галерею...
— Открывает дверь своим ключом. Как он сумел при включенной сигнализации?
— Она не была включена. Это значит, что не все ушли, — обычно тот, кто уходит последним, должен проследить за сигнализацией и предупредить охранное агентство. В общем, он поднялся наверх и увидел свет в кабинете Слоуна. Что-то ему нужно было спросить у Слоуна по поводу этого проспекта. Вот он и зашел в кабинет и, разумеется, обнаружил тело Слоуна, точно так же, как и мы чуть позже.
Эллери взволновался до потери пульса. Как загипнотизированный, он смотрел на инспектора, в уголке рта одной только силой привычки держалась сигарета.
— Точно?..
— Да, да, — ответил инспектор. — Голова на столе, пистолет на полу, под свисающей правой рукой, — все соответствует. Кстати, это произошло за несколько минут до нашего появления. Конечно, Суиза запаниковал — не могу его за это осуждать. Положеньице, прямо скажем... Он осторожничал, ни до чего не дотрагивался, сознавая, что если его там застанут, то объясняться придется до скончания века. И он быстро смылся.
— Клянусь несуществующей бородой Наполеона, — бормотал Эллери, уставясь на отца отрешенным взглядом. — Если бы только это было возможно!
— Что «если бы»? Сядь, опять ты распетушился, — цыкнул на него инспектор. — И не питай ложных идей, Эллери. Я целый час поджаривал тут Суизу, забросал его вопросами, как выглядела комната, и он выдержал испытание на все сто. Когда газеты напечатали, что это самоубийство, ему чуть полегчало, но все-таки он нервничал. Говорит, хотел посмотреть, как события будут развиваться дальше. Ничего больше не происходило, он понял, что от разговора вреда не будет, а совесть-то его мучила, ну он и пришел ко мне и все выложил.
Эллери яростно пыхтел сигаретой, унесясь мыслями в туманную даль.
Инспектор забеспокоился:
— Во всяком случае, к основному вопросу все это не относится. Просто любопытная информация, ни в малейшей мере не влияющая на версию о самоубийстве Слоуна.
— Да, да. В этом я с тобой согласен. Ясно же: раз по отношению к Суизе подозрений не возникало, то он не стал бы соваться со своей историей о посещении места... самоубийства, если бы был виновен. Но я думаю не об этом... Пап!
— Ну что?
— Ты хочешь получить подтверждение теории о самоубийстве Слоуна?
— Какое подтверждение? — Старик фыркнул. — Это уже не теория, это реальность. Но конечно, новые свидетельства и улики нам не повредят. Что ты имеешь в виду?
Эллери был весь как струна.
— Ты абсолютно прав! — крикнул он. — Судя по твоему пересказу, в истории Суизы нет ничего, что могло бы опровергнуть версию с Слоуном. Но теперь мы можем доказать самоубийство более полно, для этого нужно только задать мистеру Насио Суизе один маленький вопросик... Понимаешь, папа, несмотря на твою убежденность, что появление Суизы в том кабинете никак не изменяет факты, все же остается крошечная щель, бесконечно малая вероятность... Кстати, уходя в тот вечер из здания, Суиза включил сигнализацию?
— Да. Говорит, чисто машинально.
— Ясно. Пошли к Суизе. Сегодня мне не уснуть, если я не разберусь с этим пунктом.
Инспектор пожевал нижнюю губу.
— Дьявол! Ты, как всегда, в точку, сыщик. Ну я и дурень, что не догадался сам спросить его об этом. — Он вскочил на ноги и потянулся за пальто. — Суиза сказал, что будет в галерее. Поехали!
* * *
Они застали Насио Суизу, страшно взбудораженного, в пустой галерее Халкиса на Мэдисон-авеню. Он выглядел не столь безукоризненно, как обычно, и одна прядь волос в гладкой прическе лежала не на месте. Он встретил их напротив закрытой и огражденной решеткой двери кабинета Гилберта Слоуна и нервно пояснил, что после смерти Слоуна этой комнатой не пользовались. Болтовней он пытался замаскировать самое настоящее смятение. Усадив их в своем заставленном антикварными вещами кабинете, Суиза не выдержал:
— Что-то не так, инспектор? Что-то не...
— Не заводитесь, — спокойно произнес инспектор. — Вот у мистера Квина есть еще парочка вопросов.
— Да?
— Я так понял, — сказал Эллери, — что вы вошли в соседний кабинет, к Слоуну, в тот вечер, когда он умер, потому что заметили там свет. Это верно?
— Не совсем. — Суиза крепко сжал руки. — Просто я намеревался поговорить со Слоуном кое о чем. Войдя в галерею, я понял, что Слоун у себя, поскольку из-под двери пробивался свет.
Квины разом двинулись, словно сидели на электрических стульях.
— А-а, из-под двери, — со странной интонацией протянул Эллери. — Значит, перед тем как вы вошли, дверь в кабинет Слоуна была закрыта?
Суиза был озадачен.
— Ну да, естественно. Это так важно? Мне казалось, я упомянул об этом, инспектор.
— Ничего подобного! — рявкнул инспектор. — А убегая отсюда, вы оставили дверь открытой?
Суиза промямлил:
— Да. Я запаниковал и не подумал... А какой у вас вопрос, мистер Квин?
— Вы уже на него ответили, — сухо проговорил Эллери.
* * *
Все вдруг переменилось. Полчаса спустя Джуна был совершенно сбит с толку, увидев инспектора в отвратительном настроении и чрезвычайно веселого Эллери. Молодой Квин даже что-то напевал и резвился перед огнем, который поспешно разжег ошарашенный Джуна. Инспектор сделал два звонка, и больше никто из них не произнес ни слова. Эллери успокоился, растянулся в своем любимом кресле, пристроил ноги на подставке для дров и принялся изучать картины, создаваемые пламенем, — но глаза его так и сияли.
Раздался неистовый звонок в дверь, и Джуна впустил двух краснолицых джентльменов — окружного прокурора Сэмпсона и помощника окружного прокурора Пеппера. Принимая у них пальто, Джуна удивился еще больше: оба нервничали, быстро буркнули приветствия, а едва усевшись, заметно усилили раздражение, висевшее в атмосфере.
— Хорошенькое дельце, — наконец сказал Сэмпсон. — В хорошенькое дельце мы влипли! По телефону мне показалось, что ты прямо-таки уверен, Кью. Это так?
Старик мотнул головой в сторону Эллери:
— Его спрашивай. Его идея, провались он совсем.
— Ну, Эллери, ну?
Все уставились на него. Эллери метнул окурок в огонь и, не оборачиваясь, с подчеркнутой медлительностью произнес:
— В будущем, джентльмены, больше доверяйте предупреждениям, возникающим в моем подсознании. События подтвердили мое предчувствие грядущих осложнений, как сказал бы коллега Поппер.
Но это не по существу. А суть в следующем. Пуля, убившая Слоуна, прошла сквозь его голову и полетела дальше по траектории, проходящей через дверь кабинета. Мы нашли пулю в ковре, висящем на стене галереи напротив двери кабинета и за пределами кабинета. Следовательно, в момент выстрела дверь была открыта. Ворвавшись в галерею, мы обнаружили дверь его кабинета открытой, что идеально соответствовало траектории пули. Однако теперь Насио Суиза предлагает свое изложение событий, и оказывается, что после смерти Слоуна первыми в галерею вошли не мы: он, Суиза, побывал там раньше нас. Иначе говоря, все, что относится к двери кабинета Слоуна на тот момент, когда мы к ней подошли, следует пересмотреть в свете предшествующего визита Суизы. Возникает вопрос: находилась ли дверь в том же положении, когда туда вошел Суиза? Если бы он увидел, что она открыта, мы бы остались на том же месте, что и до сих пор. Эллери усмехнулся:
— Но Суиза видел, что дверь закрыта. Как это меняет ситуацию? Ну, разумеется, в момент выстрела дверь не могла быть закрыта, поскольку тогда пуля попала бы в дверь, а вовсе не в ковер, висящий вне комнаты на противоположной стене. Значит, дверь закрыли уже после выстрела. Что это значит? Что Слоун пустил себе пулю в голову, а затем, по какой-то нечестивой причине, подошел к двери, закрыл ее, вернулся к столу и сел, приняв ту же позу, в какой был, спуская курок? Нелепо. И не только нелепо, но и невозможно. Ведь, как указано в отчете доктора Праути о вскрытии, Слоун умер мгновенно. Согласно этому отчету также исключается другая возможность: что он застрелился в галерее, притащился обратно в кабинет и закрыл по дороге дверь. Нет! Как только револьвер выстрелил, Слоун тут же умер, а дверь в тот момент была открыта. Естественно! Но Суиза обнаружил ее закрытой...
Другими словами, поскольку после мгновенной смерти Слоуна, как обнаружил Суиза, дверь была закрыта и поскольку пуля не могла пробить эту дверь — стальную, как мы заметили при предварительном расследовании, — мы делаем единственно возможное логическое заключение: после смерти Слоуна и до прихода Суизы, естественно, кто то закрыл дверь.
— Но, мистер Квин, — возразил Пеппер, — разве нельзя предположить, что Суиза был не единственным посетителем, что кто-то еще находился там и ушел до появления Суизы? Это тоже вполне естественно.
— Превосходное предположение, Пеппер, именно на это я и указываю: до Суизы был еще один посетитель, этот-то посетитель и убил Слоуна!
Сэмпсон раздраженно массировал худые щеки.
— Нет и нет, хоть вешайте меня! Знаете, все-таки остается возможность, что Слоун покончил с собой, а посетитель, о котором говорил Пеппер, тоже не виновен, как и Суиза, и просто боится признаться, что был там.
Эллери грациозно взмахнул рукой:
— Возможно, но чертовски сильно притянуто за уши — чтобы два невиновных человека побывали там в очень ограниченный промежуток времени. Нет, Сэмпсон, думаю, вы не станете отрицать справедливость моего вывода. У нас есть достаточные основания, чтобы серьезно усомниться в теории самоубийства и поддержать теорию убийства.
— Это верно, — в отчаянии произнес инспектор. — Верно.
Только Сэмпсон упорствовал:
— Хорошо, предположим, Слоуна убили и убийца, уходя, закрыл дверь. Но мне кажется, что в таком случае он поступил глупее некуда. Он что, не заметил, что пуля пробила дыру в голове Слоуна и вылетела в открытую дверь?
— Сэмпсон, Сэмпсон, — утомленно проговорил Эллери, — вы задумайтесь хоть немного. Разве может человеческий глаз проследить за полетом пули, пусть даже потерявшей скорость? Естественно, если бы убийца заметил, что пуля прошла сквозь череп Слоуна навылет, он не стал бы закрывать дверь. Но он ее закрыл, и этот факт доказывает, что он ничего не заметил. Вспомните, пожалуйста, что Слоун уронил голову на стол левой стороной вниз. В таком положении выходное отверстие пули полностью скрыто. Вытекшей из раны крови тоже не было видно. Кроме того, убийца должен был торопиться — зачем ему поднимать голову и исследовать ее с другой стороны? Все-таки никаких оснований думать, что пуля пробьет голову и вылетит с другого боку, у него не было. Насколько я знаю, такие ситуации с пулями возникают нечасто.
Повисло молчание, и потом старик криво улыбнулся гостям:
— Он крепко нас зажал, ребята. Для меня дело выглядит четко. Слоун был убит.
Прокуроры уныло кивнули.
Эллери опять заговорил, оживленно, но без демонстрации личного триумфа, как в тот раз, когда обосновывал провалившуюся версию с обвинением Халкиса:
— Очень хорошо. Давайте заново проведем анализ. Если Слоун был убит, как теперь мы вполне резонно можем считать, значит, это не Слоун убил Гримшоу. Это означает, что настоящий убийца Гримшоу застрелил Слоуна и обставил все как суицид, чтобы мы приняли это за молчаливое признание вины.
Вернемся к некоторым исходным тезисам. Из полученных ранее логических выводов нам известно, что убийца Гримшоу, фабрикуя ложные улики против Халкиса, должен был знать, что похищенная картина находится у Нокса. С этим мы согласились давно, когда я показал, что вся версия с обвинением Халкиса опиралась на уверенность убийцы в молчании Нокса. Alors
[32]. Единственным посторонним человеком, который знал о картине, был партнер Гримшоу — и это также мы доказали в безрадостном прошлом. Далее: партнер Гримшоу является убийцей, а так как сам Слоун тоже убит, значит, это не он был партнером Гримшоу. Следовательно, убийца до сих пор жив, здоров, свободен и активно плетет свои сети. Он до сих пор на свободе, нужно подчеркнуть, и знает о картине, находящейся у Нокса.
Теперь, — продолжал Эллери, — нужно заново пересмотреть улики против Слоуна: если Слоун был убит и, следовательно, не виновен, эти улики могут быть лишь дополнительными ловушками, которые сфабриковал и расставил реальный убийца.
Раз Слоун невиновен, мы можем перестать сомневаться в достоверности его заявления о том, что произошло в тот вечер, когда он пришел к Гримшоу в «Бенедикт». Пока он был подозреваемым, в его показаниях можно было сомневаться, но свидетельству невиновного человека по необходимости следует доверять. Таким образом, когда Слоун утверждал, что в тот вечер был вторым посетителем, он, вероятно, говорил правду. Неизвестный приходил перед ним — так сказал Слоун. Следовательно, неизвестным лицом должен быть спутник Гримшоу, человек, появившийся в вестибюле рядом с Гримшоу, и, как показал лифтер, человек, вошедший вместе с Гримшоу в номер 314. Итак, мы получаем такую последовательность посетителей: неизвестный — закутанный мужчина, за ним Слоун, затем миссис Слоун, Джереми Оделл и, наконец, доктор Уордс.
Эллери поднял вверх тонкий палец:
— Позвольте показать, к каким интересным выводам приводят иногда логика и размышления. Вы помните слова Слоуна о том, что никто в мире, кроме него самого, не знал, что человек по имени Гилберт Слоун — это брат Гримшоу. Даже Гримшоу не знал, что у брата новое имя. Однако тому, кто написал анонимное письмо, было известно, что Слоун, именно как Слоун, был братом Гримшоу. Кто написал письмо? Гримшоу не знал имени брата и не мог никому его назвать. Следовательно, открыть факт их родства мог только тот, кто видел их вместе, услышал, что они братья, и уже знал Слоуна или встретил и узнал его позднее. Но вот что удивительно! Сам Слоун сказал, что после того, как он поменял имя, братья встретились лицом к лицу единственный раз за много лет и как раз в тот вечер, когда он пришел к Гримшоу в отель «Бенедикт»!
Иначе говоря, тот, кто обнаружил, что Гилберт Слоун был братом Альберта Гримшоу, должен был лично присутствовать при визите Слоуна в номер Гримшоу. Но Слоун нам сказал, что Гримшоу был в комнате один. Как же тогда кто-то еще мог присутствовать при их разговоре? Очень просто. Если Слоун не видел этого человека, а он все же присутствовал, то это значит, что его просто не было видно Слоуну. Иными словами, прятался где-то в номере: в одежном шкафу или в ванной комнате. Вспомните, что Слоун не видел, чтобы кто-либо выходил из номера 314, несмотря на то что за несколько минут до того Гримшоу входил вместе со спутником. Еще вспомните, как Слоун рассказывал, что он постучал в дверь и его брат открыл не разу. То есть мы можем предположить, что, когда Слоун постучал, спутник Гримшоу по-прежнему находился в номере 314, но, не желая, чтобы его видели, с разрешения Гримшоу скользнул в шкаф или в ванную комнату.
Представьте себе эту ситуацию, — живописал Эллери. — Слоун и Гримшоу разговаривают, а наш таинственный незнакомец спрятался, весь обратившись в слух. Гримшоу злобно говорит, что почти забыл о существовании брата, и незнакомец это слышит. Таким образом он узнает, что Гримшоу и его посетитель — братья. Определил ли он по голосу, что это Гилберт Слоун? Возможно, он даже сумел его увидеть — узнал ли он его в лицо? Или потом встретил Слоуна и узнал голос, сложил два и два и понял то, что, как думал Слоун, знает лишь он один в целом мире? Мы не можем ответить на эти вопросы, но несомненно одно: в тот вечер незнакомец должен был присутствовать в номере Гримшоу, должен был подслушать разговор и должен был понять, что Гилберт Слоун и Альберт Гримшоу связаны родством. Это единственная линия рассуждений, которая объясняет, как кто-либо мог узнать тщательно скрываемый факт.
— Ну это нам хоть что-то дает, — сказал Сэмпсон. — Продолжайте, Эллери. Что еще вы видите с помощью вашего магического мышления?
— Не магического, а логического, Сэмпсон, хотя я действительно предчувствую грядущие события, как бы консультируясь с ушедшими... Вот что я вижу ясно: неизвестный, спрятавшийся в номере отеля, — это тот же человек, что пришел с Гримшоу незадолго до появления Слоуна. Он был партнером Гримшоу, о котором сам Гримшоу специально упомянул на следующий вечер в библиотеке Халкиса. И только этот неизвестный, партнер и — как было доказано ранее — убийца Гримшоу, мог написать анонимное письмо в полицию и раскрыть родственные отношения Слоуна и Гримшоу.
— Похоже, — пробормотал инспектор.
— Так оно и должно быть. — Эллери сцепил руки сзади на шее. — На чем мы остановились? Таким образом, письмо явилось одной из улик против Слоуна, ложно обвинявших его как убийцу, однако оно существенно отличалось от остальных улик, подброшенных ранее, а именно содержало не сфабрикованные, а правдивые сведения. Конечно, в нем не было ничего обличительного, но в сочетании с другими, более откровенными данными оно было для полиции лакомым кусочком. Далее, поскольку информацию о братьях Гримшоу нам преподнесли с умыслом, разумно предположить, что ключ от подвала, который мы нашли в коробке для табака, тоже был подброшен. Это же можно сказать и о часах Гримшоу, найденных в сейфе Слоуна. Только убийца мог взять у Гримшоу эти часы. Поскольку Слоун не был виновен, убийца Гримшоу положил часы в такое место, где их сразу обнаружили бы после мнимого самоубийства Слоуна. Убийца также должен был подбросить обгоревший клочок завещания Халкиса. Действительно, если очень вероятно, что Слоун похитил завещание и положил его в гроб, надеясь избавиться от него навсегда, то, бесспорно, именно убийца нашел его в гробу, когда хоронил Гримшоу. Он взял завещание из гроба и унес с собой, удачно предположив, что сможет им воспользоваться позднее, что он и сделал, фабрикуя доказательства против Слоуна, после того как провалилась версия с обвинением Халкиса.
Пеппер с Сэмпсоном кивнули.
— Теперь рассмотрим мотив, — продолжал Эллери. — Почему улики фабриковались против Слоуна? Здесь есть интересные моменты. Слоун был братом Гримшоу, поменял имя, считая, что оно опозорено преступной деятельностью Гримшоу, украл завещание и спрятал его в гробу Халкиса, жил в его доме и физически имел все возможности подбрасывать улики против Халкиса — все эти обстоятельства давали убийце веские основания остановиться на Слоуне при выборе «приемлемого» для полиции преступника.
Однако если миссис Вриленд рассказывала правду и Слоун действительно был на кладбище в ту ночь со среды на четверг, когда тело Гримшоу, вероятно, было похоронено в гробу Халкиса, то у Слоуна имелись какие-то другие причины, не связанные с захоронением тела, поскольку он не был убийцей. Не забывайте, что миссис Вриленд видела его без какой-либо ноши... Очень хорошо. Зачем же в ту ночь Слоун разгуливал по двору и кладбищу? — Эллери задумчиво посмотрел в огонь. — Меня одолевает неотступная мысль. Что, если в ту ночь Слоун заметил подозрительные действия, незаметно последовал за убийцей на кладбище, фактически присутствовал при захоронении и увидел, как убийца забрал с собой стальной ящик с завещанием?.. Вы понимаете, куда я клоню? Опираясь на эту вполне реальную гипотезу, мы можем предположить, что после этого должен был бы сделать Слоун. Он знал убийцу и видел, как тот нес труп Гримшоу. Почему же не сказал полиции? У него была очень важная причина: убийца завладел завещанием, которое лишало Слоуна наследства. Естественно сделать вывод, что Слоун позднее обратился к убийце с предложением: он не раскрывает личность преступника, если тот возвращает ему или уничтожает на месте опасное новое завещание. Если события действительно развивались таким образом, то убийца получил дополнительный и самый серьезный мотив. Необходимо сделать Слоуна «приемлемым» преступником и убить его, инсценировав суицид, то есть убрать единственного живого человека, знающего, кто убийца.
— Но мне кажется, — возразил Сэмпсон, — что в этом случае убийца, когда Слоун к нему подобрался, был бы вынужден отдать ему завещание. А это не согласуется с фактами, поскольку мы обнаружили, что завещание было сожжено в печи подвала соседнего дома, и вы утверждаете, будто убийца оставил там для нас следы.
Эллери зевнул.
— Сэмпсон, Сэмпсон, когда вы, наконец, научитесь пользоваться серым веществом вашего мозга? Вы считаете нашего маньяка-убийцу дураком? Ему достаточно было всего лишь пригрозить Слоуну. Например: «Если вы сообщите полиции, что я убил Гримшоу, то я отдам им это завещание. Нет уж, мистер Слоун, я лучше подержу его у себя, чтобы гарантировать ваше молчание». И Слоун не нашел в себе сил ни на что, кроме как согласиться на компромисс. Он подружился с убийцей и в этот момент решил свою судьбу. Бедняга Слоун! Боюсь, он был не очень умен.
* * *
Затем стремительно последовало несколько неприятных и досадных событий. Инспектор, в значительной степени против своей воли, был вынужден передать репортерам историю Суизы и все вытекающие из нее выводы. Воскресные газеты затронули эту тему вкратце, но в понедельник — день крайне скудный на новости в мире журналистики — газеты уже кипели вовсю. И город Нью-Йорк узнал, что покрытый позором Гилберт Слоун никакой не убийца-самоубийца, а, как считает теперь полиция, невинная жертва хитроумного преступника, «настоящего дьявола», по определению репортеров из таблоидов. Газеты писали, что полиция опять ищет настоящего преступника, на кровожадной совести которого теперь уже не одно, а два убийства.
Следует заметить, что миссис Слоун засияла в лучах запоздалого, но все равно желанного триумфа. Драгоценная честь ее семьи обрела былую чистоту и ярко сверкала, публично оправданная прессой, полицейскими чинами и окружным прокурором. Миссис Слоун не была дамой неблагодарной, она чувствовала, что за историей Насио Суизы кроется тонкое, умное участие Эллери Квина, и смущала молодого человека, изливая на него неумеренные похвалы в интервью восхищенным газетчикам.
Что касается Сэмпсона, Пеппера, инспектора Квина, то, чем меньше о них упоминали, тем для них же было лучше. Этому периоду служебной карьеры Сэмпсон приписывал появление седины в своих волосах, а инспектор твердил, что Эллери со своей «логикой» и настырностью чуть не свел его в могилу.