— Я спросил об оружии, — продолжал помощник судмедэксперта, дожевывая сигару, — потому что пули-то нет.

— Что значит «нет»? — быстро среагировал Эллери.

— Спокойнее, Квин. Давайте сюда.

Эллери и все остальные столпились вокруг стола, а доктор Праути наклонился над покойным, захватил в горсти растрепавшиеся редкие волосы и поднял голову. На левой стороне, лежавшей до этого на зеленом сукне, также было пятно крови и различимое отверстие. Место, где лежала голова, пропиталось кровью.

— Пуля прошла ему через кумпол навылет. Она должна быть где-то там.

Он притянул тело к спинке кресла так спокойно, будто имел дело с мешком тряпья. Резко дернув голову за окровавленные волосы и приведя ее в вертикальное положение, он скосил взгляд в том направлении, куда должна была улететь пуля, если бы Слоун застрелился сидя в кресле.

— Вылетела в открытую дверь, — сказал инспектор. — Это ясно по общему направлению и положению тела. Когда мы его нашли, дверь была открыта, поэтому пуля должна быть где-то там, в галерее.

Инспектор затрусил в ярко освещенную теперь галерею. Прикинув на глаз вероятную траекторию, он кивнул и направился прямо к противоположной стене. Там висел толстый старинный персидский ковер. Недолгий внимательный осмотр, недолгая манипуляция перочинным ножом, и старик с торжествующим видом вернулся, держа в руке слегка сплющенную и деформированную пулю.

Доктор Праути что-то одобрительно промычал и восстановил первоначальное положение тела. Инспектор повертел в пальцах смертоносную штучку.

— Ничего интересного. Он застрелился, пуля прошла через голову и вышла с левой стороны черепа, пролетела через дверной проем и угодила в ковер на противоположной стене, уже потеряв значительную часть силы. Вошла не очень глубоко. Вокруг отверстия отметинки.

Эллери осмотрел пулю и вернул ее отцу, раздраженно пожав плечами, чем красноречиво выразил не только недоумение, но также и упрямое желание держаться своих заблуждений. Он удалился в угол и сел между Вудрафом и Пеппером. Инспектор из предосторожности настоял на вскрытии, и они с доктором Праути организовали перевозку тела.

Навстречу каталке с трупом по длинной галерее прошагал сержант Вели, бросив на простыню мимолетный взгляд, и остановился в кабинете, как гренадер на параде. К голове у него будто приросла высоченная фетровая шляпа, напоминающая гусарский кивер. Он громыхнул, обращаясь к инспектору:

— Неудачно.

— Теперь это не так важно. Но все-таки, что ты узнал.

— Сегодня вечером никто не говорил по телефону — во всяком случае, так они сказали.

— Естественно, тот, кто звонил, ни за что не признается. Может быть, этот момент так и не прояснится никогда, — заметил инспектор, нащупывая табакерку. — Наверняка это миссис Слоун предупредила мужа. Подслушала как мы болтали в библиотеке, оторвалась от миссис Вриленд и скорей звонить Слоуну. Или она была сообщницей Слоуна, или ни в чем не виновна, но, услышав наш разговор, позвонила, чтобы докопаться до правды... Трудно сказать, как все произошло... Что говорил Слоун, что говорила она? Сплошные вопросы, но ясно, что этот разговор показал Слоуну, что ему конец. И он не нашел другого выхода, кроме самоубийства.

— Я бы сказал, — забубнил Вели, — она не виновна. Она, когда услышала новость, начисто вырубилась. И поверьте, шеф, она не притворялась. Самый натуральный обморок.

Эллери почти не слушал — он поднялся и снова принялся бродить по комнате. Опять подошел к сейфу, но там, кажется, ничего интересного, и он остановился у заваленного бумагами стола. Стараясь не попасть взглядом на пятно вытекшей из раны крови, он стал перебирать бумаги. Объемистая книжка в сафьяновом переплете привлекла его внимание — обложка высовывалась из-под бумаг, и видна пыла часть надписи: «... лендарь, 192...» Эллери жадно цапнул книжку. Инспектор встал рядом и устремил свой въедливый взор ему через плечо. Эллери быстро пролистал ежедневник — там страница за страницей были плотно покрыты аккуратным, четким, убористым почерком. Подобрав со стола несколько листков с записями Слоуна, он сравнил их с книжкой — почерк тот же. Прочел отрывки, сердито покачал головой, захлопнул книжку и опустил ее в боковой карман пиджака.

— Есть что-нибудь? — спросил инспектор.

— Если и есть, — отозвался Эллери, — тебя это не должно занимать, папа. Ты ведь сказал, что дело закрыто, или я ослышался?

Старик усмехнулся и повернулся к двери. По главной галерее гулко разносились мужские голоса. В центре галдящей толпы репортеров появился сержант Вели. Фотографы тоже ухитрились просочиться внутрь, и очень скоро кабинет наполнился табачным дымом, засверкали вспышки. Инспектор приступил к изложению фактов не спеша, чтобы журналисты успевали все записать. В углу сержант Вели рассказывал свою историю. Помощник окружного прокурора Пеппер стал центром еще одной восхищенной группы слушателей. Майлс Вудраф выпятил грудь и тоже начал говорить — в основном о себе, о том, что он, адвокат Вудраф, с самого начала знал, кто виновен, но... вы же знаете, ребята, с каким скрипом продвигаются эти официальные расследования... полиция, да еще отдел детективов...

В этой суматохе Эллери Квин незаметно выскользнул из кабинета. Он прошел тихонько по галерее, мимо статуй, под богатыми картинами на стенах... Легко сбежал по лестнице, перебрался через выбитую дверь и, наконец, глубоко и облегченно вдохнул холодный воздух темной Мэдисон-авеню.

Через пятнадцать минут там его и нашел инспектор: Эллери стоял у темной витрины, и темные мысли беспорядочно кружились в его ноющей голове.



Глава 20

АРГУМЕНТАЦИЯ

Это безрадостное настроение одолевало его еще долго, очень долго — до раннего утра. Напрасно инспектор старался, прибегая ко всем известным ему отеческим уловкам, убедить своего угрюмого потомка бросить ломать голову и поискать утешения в недрах теплой постели. Эллери, облаченный в халат и шлепанцы, съежился в кресле перед слабым огнем в гостиной, впитывая каждое слово из ежедневника в кожаном переплете, который он стянул со стола Слоуна, и никак не реагировал на упрашивания старика.

Отчаявшись, инспектор прошаркал в кухню, сварил кофе — молодой Джуна крепко спал в своей каморке — и налил себе кружку в тишине и одиночестве. Аромат защекотал ноздри Эллери, как раз когда он завершил изучение дневника. Он сонно потер глаза, прошел на кухню и тоже налил себе чашку. Теперь они пили вдвоем, но по-прежнему в тишине, которая уже начинала давить на барабанные перепонки.

Старик со стуком поставил кружку на стол.

— Расскажи папе. Что тебя гложет?

— Ладно же, — сказал Эллери, — наконец-то ты спросил. Я ждал этого вопроса с нетерпением леди Макбет. По нескольким деталям, предположительно обвиняющим Гилберта Слоуна, ты заключил, что дело завершено, и бездоказательно объявил его убийцей брата, Альберта Гримшоу. И теперь я хочу спросить: кто раскрыл в письме их родство?

Старик цыкнул зубом.

— Продолжай, — сказал он. — Облегчи душу. На каждый вопрос найдется ответ.

— Неужели? — парировал Эллери. — Очень хорошо, тогда позволь мне развернуть его. Сам Слоун, очевидно, не посылал это письмо — стал бы он давать полиции компрометирующую информацию против себя, если бы он был виновен? Естественно, нет. Кто же тогда написал письмо? Вспомни, как Слоун сказал, что во всем мире никто, кроме него самого, — и, обрати внимание, даже Гримшоу, — не знал, что Гилберт Слоун, как Гилберт Слоун, его родной брат. Поэтому я снова спрашиваю: кто написал это письмо? Тот, кто его писал, должен был знать, а тот единственный, кто знал, писать его не мог. Не стыкуется.

— Ах, сынок, если бы на все вопросы можно было так легко ответить, как на этот, — усмехнулся инспектор. — Конечно, не Слоун. И мне плевать, кто именно. Это не важно. А почему? — Он выразительно поднял тонкий палец, с нежностью глядя на сына. — Да потому что сам Слоун нам и сообщил, что не знал никто, кроме него. Понимаешь? Конечно, если бы Слоун говорил правду, то ответить на этот вопрос ныло бы трудно. Но Слоун-то преступник, и все его слова следует подвергать сомнению, особенно если он сказал это — как оно и было — в то время, когда думал, что он в безопасности, и хотел запутать следы для полиции. Поэтому вполне вероятно, что кто-то еще все-таки знал, что Слоун, как Слоун, был братом Гримшоу. Сам же Слоун мог проболтаться, скорее всего, своей жене... Хотя с какой бы стати она решила дать информацию против мужа, это мне непонятно.

— Острое, однако, отступление от темы, — восхитился Эллери. — Ведь в своем же собственном деле против Слоуна ты исходишь из того, что именно миссис Слоун предупредила Слоуна по телефону. А это уж никак не согласуется с бесспорно злым умыслом анонимного корреспондента.

— Хорошо, — немедленно откликнулся инспектор, — посмотри на это иначе. Был у Слоуна враг? Черт побери, да хотя бы миссис Вриленд, которая дала против него показания в другом случае. Может быть, она и написала то письмо. Вот как она узнала, что они братья, — это уже из области догадок, но я готов поставить...

— И потеряешь деньги. Неладно что-то в Датском королевстве, вот отчего у меня голова раскалывается. Измена, смута, пусть меня повесят, если... — Эллери смолк на полуслове, лицо у него вытянулось — хотя вроде бы дальше и некуда, — и он зло швырнул спичку в угасающий огонь.

Пронзительное «дз-з-зинь» телефона заставило их вздрогнуть.

— Кого это черт дернул в такой час? — удивился инспектор. — Алло!.. О, доброе утро... Прекрасно. Что вы обнаружили?.. Понимаю. Отлично. Теперь сразу в постель — нельзя так долго работать, это очень вредно сказывается на внешности очаровательной девушки. Ха-ха!.. Очень хорошо. Приятных сновидений, милая.

Улыбаясь, он повесил трубку.

Эллери задал вопрос движением бровей.

— Это Уна Ламберт. Она опознала почерк на обгоревшем клочке бумаги. Никаких сомнений, рука Халкиса. Уна говорит, все свидетельствует о том, что обрывок является частью оригинала завещания.

— Вот как? — Эллери огорчился по какой-то неведомой инспектору причине.

Хорошее настроение у старика вмиг улетучилось, и в порыве гнева он заорал:

— Ей-богу, мне кажется, ты просто не хочешь, чтобы это треклятое дело когда-нибудь закончилось!

Эллери спокойно покачал головой:

— Не шуми, папа. Я искренне желаю завершения дела. Но это должно быть завершение, удовлетворительное для меня.

— Зато оно удовлетворительное для меня. Доводы против Слоуна безупречны. Со смертью Слоуна партнер Гримшоу исчез, и все кончено. Поскольку, как ты говорил, партнер Гримшоу был единственным человеком со стороны, который знал, что у Нокса есть эта вещица Леонардо, то теперь, когда он умер, об этом знают только в полиции — теперь это наш секрет. Это означает, — инспектор даже слегка прищелкнул языком, — что мы можем воздействовать на мистера Джеймса Дж. Нокса. Мы должны вернуть эту картину, если, конечно, Гримшоу именно ее стащил из музея Виктории.

— Ты получил ответ на телеграмму?

— Ни слова. — Инспектор нахмурился. — Не понимаю, почему музей не отвечает. Во всяком случае, если британцы навалятся кучей, чтобы забрать картину у Нокса, тут такая начнется драка! Нокс, со своими деньгами и связями, останется чистеньким. Я думаю, нам с Сэмпсоном нужно решать эту задачу исподтишка — не хочу спугнуть нашу богатую птичку, а то взъерепенится.

— У тебя будет неплохая возможность уладить дело. Очень сомнительно, чтобы музей захотел огласки. Представь себе: выставлявшаяся картина, которую эксперты музея признали подлинником Леонардо, вдруг оказывается ерундой, ничего не стоящей копией! То есть подразумевается, что у Нокса именно копия. Ты же помнишь, мы знаем историю лишь со слов Нокса.

Инспектор в задумчивости плюнул в огонь.

— Все больше и больше сложностей. И опять мы уперлись в дело Слоуна. Томас подготовил отчет по людям, зарегистрированным в отеле в четверг и пятницу, когда там жил Гримшоу. Ну и там нет ни одного имени, как-то связанного с нашим делом. Чего и следовало ожидать. Слоун решил, что Гримшоу познакомился с тем парнем в отеле, — должно быть, он просто солгал и таинственный персонаж приходил после Слоуна или вообще не имел отношения к делу...

Инспектор продолжал болтать, успокаиваясь от собственных речей. На этот тихий бессвязный поток Эллери никак не реагировал. Он протянул свою длинную руку, взял дневник Слоуна и с угрюмой миной принялся опять его листать.

— Взгляни-ка сюда, папа, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — На поверхности и правда все факты блестяще укладываются в гипотезу, что Слоун был организатором И виновником событий. Но именно это меня и цепляет — все происходило слишком случайно, чтобы это могло убаюкать мою неугомонную сверхчувствительность. Не забудь, пожалуйста, что один раз мы, вернее, я один раз уже позволил ввести себя в заблуждение, приняв версию... версию, которая к этому моменту могла быть одобрена, оглашена и забыта, не проколись она на чистейшей случайности. Сейчас кажется, что последнюю версию и проколоть нечем... — Он покачал головой. — Я не могу понять, в чем именно, но чувствую: здесь что-то не так.

— Ну и что ты бьешься головой об стену? Ничего это не даст, только лоб расшибешь.

Эллери слабо улыбнулся:

— Почему же, этот процесс может натолкнуть на мысль. Я и хочу, чтобы ты эту мысль проследил.

Он поднял дневник, и инспектор, шлепая тапками, подошел взглянуть. Эллери открыл книжку на последней записи — это был подробный отчет, сделанный аккуратным, мелким почерком на странице с напечатанной вверху датой: «Воскресенье, 10 октября». На следующей странице стояла дата: «Понедельник, 11 октября». Эта страница была пуста.

— Вот видишь. — Эллери вздохнул. — Я изучил этот его личный и потому интересный ежедневник и не мог не заметить, что Слоун не сделал запись сегодня вечером — а ведь это был вечер, как ты говоришь, его самоубийства. Позволь мне кратко выразить сущность этого дневника. Давай сразу отбросим в сторону тот факт, что на этих страницах нигде не упоминаются события, связанные с убийством Гримшоу, а о смерти Халкиса записаны лишь общепринятые фразы: естественно, будь Слоун убийцей, он бы поостерегся доверять бумаге то, что можно ему инкриминировать. Так вот, очевидны следующие выводы. Во-первых, Слоун неукоснительно работал над дневником каждый вечер, примерно в один и тот же час, фиксируя время перед изложением событий. Можно посмотреть: в течение многих месяцев это время не менялось — одиннадцать вечера или около того. Во-вторых, дневник открывает нам личность громадного самомнения джентльмена, чрезвычайно занятого самим собой. Чтение выявляет сенсационные подробности, например страдания по поводу его сексуальных отношений с некоей дамой, из предосторожности не названной.

Эллери захлопнул книжку, швырнул ее на стол, вскочил на ноги и начал вышагивать по ковру перед камином, усиленно нахмурив лоб. Старик грустно смотрел на него. Эллери остановился и с пафосом возвысил голос:

— И теперь, именем всех достижений новейшей психологии, я спрашиваю тебя: может ли такой человек — драматизирующий все с ним происходящее, как обильно иллюстрирует этот дневник, человек, находящий в выражении своего «эго» явно нездоровое удовлетворение, столь характерное для подобного типа, — может ли такой человек пренебречь беспримерной, уникальной, космической возможностью драматически описать самое грандиозное событие в своей жизни — уход в небытие?

— Мысли о самой смерти могли вытеснить из его головы все остальное, — предположил инспектор.

— Сомневаюсь, — горько сказал Эллери. — Представим себе: Слоун извещен каким-то телефонным звонком о подозрениях полиции; он осознает, что не сможет и дальше ускользать от наказания за свое преступление, но у него остается, пусть и краткий, интервал до прихода полиции, в течение которого он может спокойно работать. Да каждая клеточка его плачущей, страдающей души заставляла бы его внести последнюю героическую запись в дневник... Этот аргумент подкрепляется еще и тем обстоятельством, что все это происходило примерно в то самое время — около одиннадцати, — когда он привык исповедоваться своему ежедневнику. И однако же, — закричал Эллери, — в этот вечер ни слова, вообще никакой записи, в отличие от всех других вечеров!

Его глаза лихорадочно горели. Инспектор встал, положил свою маленькую сухую ладонь на плечо Эллери и похлопал с почти женским сочувствием.

— Ну, не волнуйся так. Это очень здорово, но ничего не доказывает, сын... Иди лучше поспи.

Эллери позволил отвести себя в их общую спальню.

— Да, — согласился он, — это ничего не доказывает.

А полчаса спустя, в темноте, обращаясь к тихо похрапывавшему отцу, он добавил:

— Но это такой психологический знак, который заставляет меня задаваться вопросом: а действительно ли Гилберт Слоун совершил самоубийство?

Продолжая философствовать, Эллери заснул. Ему снились дневники, которые странным образом скакали верхом на человеческих гробах, размахивая револьверами и стреляя в луну — в этой лунной физиономии безошибочно угадывались черты Альберта Гримшоу.



Книга вторая

Эпохальные открытия современной науки в основном стали возможны благодаря настойчивости, с которой их авторы применяли холодную логику к совокупности действий и противодействий... Простое объяснение Лавуазье — теперь оно кажется нам простым — того, что происходит с чистым свинцом при его «обжиге», — объяснение, которое покончило с флогистоном, этим многовековым заблуждением алхимиков, базируется ведь на элементарном, до смешного простом принципе (то есть он видится таким нам, живущим в атмосфере всепроникающей науки). В самом деле, если вес вещества до обжига на воздухе составлял одну унцию, а после обжига на воздухе — одну и семь сотых унции, то, значит, к первоначальному металлу из воздуха добавляется некое дополнительное вещество, что и объясняет увеличение веса... Чтобы осознать это и назвать новое вещество окисью свинца, человеку потребовалось около шестнадцати веков! В преступлении не бывает явлений, которые не поддаются объяснению. Настойчивость и простая логика — вот что необходимо детективу в первую очередь. Одни и те же факты кажутся таинственными немыслящему человеку и самоочевидными умеющему думать и рассчитывать. Раскрытие преступлений больше не требует, как в Средневековье, заклинаний над магическим кристаллом, теперь это одна из точных современных наук. И в ее основании лежит логика. Д-р Джордж Хинчклиф. Путями современной науки.
Глава 21

ЭКСТРАКТ

С растущим ощущением тщетности Эллери Квин обнаружил, что один из его древних источников мудрости Питтак Митиленский[25] не предусмотрел пределов для человеческой слабости. Время, убедился Эллери, нельзя ухватить за чуб. Дни проходят, и не в его власти их остановить. Миновала неделя, а из ее летящих часов ему удалось выжать лишь несколько капель горечи и никакого питающего ум экстракта — все обдумано и взвешено, а чаша остается пустой, и он смотрел на ее сухое дно глазами неудачника.

Однако для других эта неделя была наполнена до краев. Самоубийство и похороны Слоуна прорвали плотину. Газеты купались в многочисленных подробностях. Они потревожили тихую заводь личной жизни Гилберта Слоуна. Вылили на покойного потоки утонченной брани, без труда подмочили внешнюю оболочку его жизни, так что она покоробилась, треснула и развернулась, превратившись в испорченную репутацию. Тех, кто его пережил, выбросило на поверхность обратным потоком, и самой заметной среди них по суровой необходимости стала Дельфина Слоун. Словесные волны плескались у берегов ее горя. Дом Халкиса превратился в маяк, на свет которого непотопляемые представители прессы направляли свои корабли.

Одна миниатюрная газетка, которая вполне могла бы напеваться «Предприимчивость», но называлась иначе, предложила вдове огромный куш, достойный любого раджи, за разрешение напечатать от ее имени серию статей под скромным заголовком «Дельфина Слоун рассказывает историю своей жизни с убийцей». И хотя великодушное предложение было с возмущением и презрением отвергнуто, этот яркий пример бесстыдства газетчиков получил более успешное продолжение при раскапывании драгоценных сведений о первом замужестве миссис Слоун. Они были поданы читателям со всей живостью и пикантностью, на какую только были способны победоносные археологи. Молодой Алан Чини избил репортера, связанного с этим таблоидом, отправив его обратно к редактору газеты с подбитым глазом и ярко-алым носом, и потребовалось долго дергать за ниточки и нажимать на пружины, чтобы удержать газету от предъявления Алану иска за нападение с применением насилия.

В течение всего этого суматошного периода, когда стервятники с громким карканьем кружили над добычей, Главное полицейское управление было единственно спокойным местом. Инспектор вернулся к рутинным задачам полегче, приводя в порядок официальное досье по «делу Халкиса-Гримшоу-Слоуна», как его виртуозно назвали газеты. Вскрытие тела Слоуна, выполненное доктором Праути основательно, хотя и формально, не выявило ни малейших признаков инсценировки: ни яда, ни следов борьбы, да и пулевое ранение именно такое, какое наносит себе человек, стреляя в висок. После этого ведомство судмедэксперта выдало труп Слоуна для захоронения в украшенной цветами могиле на пригородном кладбище.

Единственной крупицей информации, которая, по мнению Эллери, хоть как-то укладывалась в систему, было вот что: Гилберт Слоун умер мгновенно. Но Эллери признался себе, что представления не имеет, каким образом этот извлеченный из всей мешанины факт использовать для разгона сгустившегося тумана.

А туману-то предстояло рассеяться очень скоро, хотя в тот сумеречный период Эллери этого не осознавал. И факт мгновенной смерти Гилберта Слоуна как раз и укажет дорогу.



Глава 22

ЛОСКУТКИ

Все началось во вторник, 19 октября, незадолго до полудня, с довольно невинного события.

Как миссис Слоун умудрилась ускользнуть от острых глаз ее мучителей, она не объясняла, но факт остается фактом: без всякого сопровождения и погони она явилась в Главное полицейское управление, одетая в неброское черное платье и под легкой вуалью, и робко спросила, можно ли повидать инспектора Ричарда Квина по важному делу. Инспектор Ричард Квин, по всей видимости, предпочел бы, чтобы эта дама удалилась куда-нибудь на острова и скорбела там, но, будучи джентльменом, а в том, что касается женщин, в какой-то степени и фаталистом, он смирился перед неизбежным и согласился ее принять.

Инспектор был один, когда ее пропустили — хрупкую женщину средних лет, с глазами, яростно обжигающими даже через вуаль. Пробормотав несколько привычных слов сочувствия, инспектор подал ей руку, усадил в кресло и встал у стола в ожидании, тем самым ненавязчиво ей намекая, что инспектор-детектив живет напряженной жизнью и она могла бы сослужить добрую службу всему городу, если бы сразу перешла к делу.

Сбив его с толку, она так и поступила. Голосом, слегка окрашенным обычной истерикой, она произнесла:

— Мой муж не убийца инспектор.

Инспектор вздохнул:

— Но факты, факты, миссис Слоун.

Похоже, она была склонна игнорировать эти драгоценные факты.

— Я всю неделю твердила репортерам, что Гилберт не виновен! — крикнула она. — Я хочу правосудия, слышите, инспектор? Этот позор вгонит нас в могилу! И меня, и сына!

— Но, дорогая моя, ваш муж свершил правосудие собственными руками. Хочу напомнить, что его самоубийство было практически признанием вины.

— Самоубийство! — презрительно сказала миссис Слоун. Нетерпеливой рукой отбросив вуаль, она засверкала глазами. — Да вы все слепы! Самоубийство! — Слезы приглушили голос. — Мой бедный Гилберт убит, и никто... никто... — Дальнейшие слова потонули в рыданиях.

Это было очень огорчительно, но инспектор не стал ее утешать, просто уставился в окно.

— Это заявление требует доказательств. У вас они есть?

Миссис Слоун вскочила с кресла.

— Женщине не нужны доказательства! — кричала она. — Доказательства! Конечно, у меня их нет. Ну и что с того? Я знаю...

— Дорогая миссис Слоун, — сухо вымолвил инспектор, — именно в этом состоит различие между законом и женщиной. Мне очень жаль, но, если вы не можете предложить новое свидетельство, указывающее непосредственно на кого-то другого как на убийцу Альберта Гримшоу, мои руки связаны. У нас это дело закрыто и передано в архив.

Не сказав больше ни слова, она вышла.



* * *



Конечно, этот краткий, печальный и бесплодный инцидент не воспринимался тогда как великая минута. И однако же, он привел в движение взаимосвязанную цепочку новых событий. Скорее всего, дело так и осталось бы пылиться в полицейских архивах — Эллери многие годы пребывал в этом убеждении, — если бы в тот же вечер за чашкой кофе инспектор, чувствуя кислое настроение сына, не рассказал ему о визите миссис Слоун — в умилительной отцовской надежде, что новость, любая новость смягчит это угрюмое, несчастное лицо.

К его изумлению, — поскольку вообще-то надежда была призрачная, — уловка прекрасно сработала. Эллери тут же заинтересовался. Тоскливые складки исчезли, уступая место другим линиям, более присущим задумчивости.

— Значит, она тоже считает, что Слоуна убили, — протянул он почти без удивления. — Занятно.

— Ну правда же? — Инспектор подмигнул в сторону Джуны; мальчишка обхватил кружку своими узкими ладонями и поверх нее неотрывно смотрел на Эллери большими черными цыганскими глазами. — Как все-таки у женщин голова работает. Их не убедишь. Как и тебя, ей-богу.

Он хохотнул, явно ожидая отклика, поддержки. Но не дождался. Эллери спокойно сказал:

— Думаю, ты как-то легкомысленно к этому относишься, папа. Я засиделся без дела, сосал палец и дулся, как ребенок. Теперь у меня будет занятие.

Инспектор встревожился.

— Что ты собираешься делать, Эл, — разгребать потухшую золу? Почему бы тебе не оставить все как есть?

— Позиция laissez faire[26], — глубокомысленно заметил Эллери, — принесла много бед не одним французам и не только в экономике физиократов, а совсем в других областях. Я кажусь тебе моралистом? Боюсь, что в неосвященной земле похоронено слишком много без вины виноватых, у которых не больше прав прославиться среди потомков в качестве убийц, чем у нас с тобой.

— Говори проще, сын. Ты все еще считаешь, вопреки всем доводам, что Слоун невиновен?

— Не совсем так. Я не об этом говорил столь многословно. — Эллери стряхнул ногтем пепел с сигареты. — Я говорю следующее: до сих пор многие элементы этого дела не получили объяснения. И ты, и Сэмпсон, и Пеппер, и комиссар — вы все считаете их мелочью, не относящейся к делу. Я собираюсь их расследовать и буду этим заниматься, сколько потребуется, пока остается хоть самая слабая надежда удовлетворить мои, по общему мнению весьма смутные убеждения.

— А у тебя что-то прояснилось? — вцепился инспектор. — Имеешь представление, кто это сделал, раз уж подозреваешь, что это не Слоун?

— У меня нет ни намека на идею, кто может стоять за этими маленькими преступными вылазками. — Эллери выдохнул облако дыма. — Но в одном я так же уверен, как в том, что в этом мире все не так. Гилберт Слоун не убивал ни Альберта Гримшоу, ни себя.



* * *



Это была бравада, но бравада с твердым намерением. На следующее утро, проведя беспокойную ночь, Эллери сразу же после завтрака кинулся на Восточную Пятьдесят четвертую улицу. Все окна в доме Халкиса были забраны ставнями. Уже не охраняемый снаружи дом казался склепом. Эллери поднялся по ступенькам и позвонил. Дверь ему не открыли, вместо этого он услышал ворчливый голос, совершенно не совместимый с обликом дворецкого:

— Кто это?

Потребовалось много терпения и долгие уговоры, чтобы склонить ворчуна отпереть дверь. Она приоткрылась лишь немного, и в образовавшуюся щель Эллери увидел розовый череп и обеспокоенные глаза Уикса. После этого затруднения закончились. Уикс быстро распахнул дверь, высунулся наружу, стрельнул взглядом по Пятьдесят четвертой улице и, впустив Эллери внутрь, поспешно захлопнул дверь. Завершив манипуляции с замками, Уикс провел Эллери в гостиную.

Оказалось, что миссис Слоун забаррикадировалась в своих комнатах наверху. Имя Квина, как через несколько минут, смущенно покашливая, доложил Уикс, вызвало у вдовы прилив крови к лицу, сверкание глаз и горькие проклятия. Уикс, конечно, очень сожалеет, но миссис Слоун — кхе-кхе — не может, не хочет или просто не станет принимать мистера Квина.

Однако отвергнуть мистера Квина было невозможно. Он с серьезным видом поблагодарил Уикса и, вместо того чтобы повернуть в коридоре к югу, в сторону выхода, пошел к северу — к лестнице, ведущей на верхний этаж. Потрясенный Уикс воздел руки к небу.

План, как получить разрешение миссис Слоун, был проще простого. Он постучал в дверь ее апартаментов и, услышав режущий ухо крик вдовы «Ну кто там еще?», спокойно сказал:

— Тот, кто не верит, что Гилберт Слоун — убийца.

Среагировала она мгновенно. Дверь распахнулась, и миссис Слоун появилась на пороге; она тяжело дышала и жадно искала взглядом Дельфийского оракула, произнесшего эти слова. Однако, осознав, кто такой этот гость, она столь же быстро запылала ненавистью.

— Это обман! Видеть не хочу никого из вас, глупцы!

— Миссис Слоун, — мягко произнес Эллери, — вы несправедливы ко мне. Я вас не обманывал, я верю в то, что сказал.

Гнев поубавился, сменяясь холодным размышлением. Она помолчала, вглядываясь в его лицо. Затем и холодность смягчилась, вдова вздохнула, открыла дверь шире и сказала:

— Извините, мистер Квин. Я... немного расстроена. Входите, прошу вас.

Эллери не стал садиться. Он положил шляпу и трость на стол — роковая табачная коробка Слоуна так и стояла на месте — и начал:

— Давайте сразу к делу, миссис Слоун. Очевидно, вы хотите помочь. Разумеется, вы питаете сильнейшее стремление восстановить доброе имя мужа.

— Господи, ну конечно, мистер Квин.

— Что ж, очень хорошо. Но если вы будете прибегать к уверткам, мы ничего не добьемся. Я намерен тщательно осмотреть каждый зазор этого дела, понять, что прячется в каждой темной, неисследованной щелочке, собрать недостающие лоскутки, чтобы все было на своих местах, и представить полную картину. Мне нужно ваше доверие, миссис Слоун.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу, — твердо сказал Эллери, — чтобы вы мне рассказали, зачем несколько недель назад вы приходили к Альберту Гримшоу в «Бенедикт».

Кажется, она полностью ушла в себя, и Эллери ждал без особой надежды. Но когда она подняла взгляд, он понял, что выиграл первую схватку.

— Я расскажу вам все, — просто ответила она. — И да поможет вам Бог... Мистер Квин, когда в тот раз я сказа да, что не ходила в «Бенедикт» к Альберту Гримшоу, я в общем-то не лгала.

Эллери ободряюще кивнул.

— Я не знала, куда шла. Потому что, видите ли, — она примолкла и опустила глаза, — весь тот вечер я следила за мужем...

Повествование давалось ей трудно. За многие месяцы до смерти своего брата Георга миссис Слоун заподозрила, что у мужа завязался тайный роман с миссис Вриленд: ее бесстыдная красота и искушающая близость в доме плюс частые и долгие отъезды Яна Вриленда и эгоистичная чувствительность Слоуна делали связь почти неизбежной. Вырастив в груди червячка ревности, миссис Слоун не могла обнаружить ничего материального, чтобы его подпитывать. Поскольку ей не удавалось проверить подозрения, она хранила молчание и намеренно притворялась несведущей. Но постоянно была настороже, смотрела и слушала, ловя знаки и звуки, которые могли бы означать условленную встречу.

За несколько недель у Слоуна вошло в привычку возвращаться в дом Халкиса очень поздно. Он давал самые разные объяснения — держал червячка на строгой диете. Не в силах вынести терзавшую ее муку, миссис Слоун сдалась и решила получить подтверждение. Вечером в четверг, 30 сентября, муж собрался уйти из дому и назвал в качестве предлога мифическое «совещание»; жена последовала за ним.

Слоун перемещался по городу явно без какой-либо цели, ни с кем, разумеется, не «совещался» и ни с кем вообще не контактировал весь вечер вплоть до десяти часов. Затем он свернул с Бродвея и направился к обшарпанному отелю «Бенедикт». Она вошла в вестибюль вслед за ним. Червячок ей нашептывал, что этому месту суждено стать Гефсиманским садом ее супружеской жизни, что Слоун, действуя в такой странной и скрытной манере, вот сейчас встретится с миссис Вриленд в каком-нибудь противном номере отеля «Бенедикт» с целью настолько отвратительной, что миссис Слоун даже не пускала это в свои мысли. Она видела, как он заговорил с портье у стойки, после чего, держась все так же необычно, пошел к лифту. Когда Слоун разговаривал с портье, она уловила слова «номер 314». Поэтому она тоже подошла к стойке и не сомневаясь, что номер 314 должен был стать местом любовного свидания, спросила соседнюю с ним комнату. Она действовала импульсивно, у нее на уме не было ничего конкретного, не считая, возможно, дикой идеи подслушать преступную пару и ворваться к ним, когда они сольются в похотливом объятии.

Воспоминания об этих возбуждающих моментах зажгли огонь в глазах бедной женщины, а Эллери мягко подогревал бурлившие в ней страсти. И что же было дальше? Она вся вспыхнула — пришлось рассказывать, как она поднялась в снятую и оплаченную комнату, номер 316, приложила ухо к стене... Но не смогла ничего услышать, поскольку каменная кладка в отеле «Бенедикт», в отличие от всего остального, достойна жилища аристократов. Она дрожала у стены, не пропускающей ни звука, и почти готова была разрыдаться, как вдруг услышала, что дверь соседней комнаты открылась. Она подлетела к своей двери и осторожно ее приоткрыла — как раз вовремя, чтобы увидеть, как объект подозрений, ее муж, вышел из номера 314 и зашагал по коридору к лифту... Ну и что думать? Покинув украдкой комнату, она пробежала по аварийной лестнице три этажа вниз и в вестибюле заметила быстро выходившего из отеля мужа. Она, конечно, последовала за ним и с удивлением поняла, что он идет домой. Потом она искусно выведала у миссис Симмс, что миссис Вриленд после обеда вообще не выходила из дому. И тогда она уверилась, что, по крайней мере в тот вечер, Слоун не был повинен в адюльтере. Нет, она не запомнила время, когда Слоун появился из комнаты 314. Она вообще не чувствовала времени.

И это, по-видимому, все, что она могла рассказать.

Она тревожно всматривалась в его лицо, словно спрашивая, дал ли ее рассказ зацепку, хоть какую-то зацепку...

Эллери задумался.

— Пока вы были в комнате 316, миссис Слоун, вы не слышали, чтобы кто-то входил в комнату 314?

— Нет. Я видела, как Гилберт вошел, а затем вышел. Совершенно точно, если бы кто-то открывал или закрывал дверь, пока я была в соседней комнате, я бы услышала.

— Понятно. Это полезная информация, миссис Слоун. И поскольку вы были полностью откровенны, скажите мне еще одну вещь: звонили вы мужу из этого дома в прошлый вторник вечером, в его последний вечер?

— Не звонила — я так и сказала сержанту Вели, когда он спросил меня в ту самую ночь. Я знаю, меня подозревали, что я предупредила мужа, но я этого не делала, мистер Квин, нет, не делала. Я понятия не имела, что полиция собирается его арестовать.

Эллери внимательно посмотрел на нее. Она кажется довольно искренней...

— Может быть, вы припомните, как в тот же вечер, но раньше мы с отцом и Пеппером появились из дверей кабинета, а вы быстро шли по коридору к гостиной. Прошу меня извинить за такой вопрос, миссис Слоун, но я должен знать, слушали ли вы под дверью, перед тем как мы вышли?

Она густо покраснела.

— Я могу быть... да, отвратительной во многом другом, мистер Квин, и, наверное, мое поведение по отношению к мужу... вы теперь можете не поверить, но клянусь, я не подслушивала.

— А если предположить, кто мог подслушать?

У нее даже голос задрожал от злости.

— Миссис Вриленд! Она... она была довольно близка к Гилберту, довольно близка...

— Но этого не скажешь, если судить по истории, которую она нам поведала в тот вечер. Она говорила, что видела, как мистер Слоун ходил на кладбище, — мягко заметил Эллери. — Ее скорее можно было обвинить в злом умысле, чем в защите любовника.

Она вздохнула с сомнением:

— Возможно, я ошибаюсь... Понимаете, я не знала, что миссис Вриленд вам что-то рассказывала в тот вечер. Об этом мне стало известно лишь после смерти мужа, и то из газет.

— Последний вопрос, миссис Слоун. Мистер Слоун никогда вам не говорил, что у него есть брат?

Она покачала головой:

— Ни намеком. В том, что касалось его семьи, он был очень сдержан. Он мне рассказал об отце с матерью — видимо, они были славные, надо думать, из среднего класса, — но никогда не говорил о брате. У меня сложилось впечатление, что он единственный ребенок в семье и вообще последний в роду.

Эллери взял шляпу и трость.

— Будьте терпеливы, миссис Слоун, и, самое главное, ни в коем случае никому не рассказывайте об этих вещах.

Он улыбнулся и быстро вышел из комнаты.



* * *



Но внизу Уикс сообщил ему такое, что он просто зашатался.

Доктор Уордс уехал!

Сгорая от нетерпения, Эллери потребовал от Уикса подробностей. Это уже, знаете ли, нечто! Но Уикс оказался никуда не годным источником информации. Вроде бы шумиха из-за дела Гримшоу заставила доктора Уордса замкнуться в своей непроницаемой британской скорлупе и подумать о путях отхода из этого ярко освещенного дома. После самоубийства Слоуна наложенные полицией запреты были сняты, он собрал вещички, быстро попрощался с хозяйкой — которая, вероятно, была в таком настроении, что и не пыталась его удержать, — выразил соболезнование и был таков. Он уехал в пятницу, и Уикс был уверен, что никто в доме не знает, куда именно.

— И мисс Джоан Бретт тоже, — добавил Уикс.

Эллери побледнел.

— Что — мисс Джоан Бретт? Она тоже уехала? Ради бога, приятель, ты что — язык проглотил?

— Нет, сэр, она еще не уехала, но осмелюсь сказать, сэр, она уезжает, если я правильно выразился, сэр. Она...

— Уикс, — тихо и свирепо прошипел Эллери, — говорите по-английски. В чем дело?

— Мисс Бретт готовится к отъезду, сэр, — сказал Уикс, смущенно покашливая. — Ее служба закончена, так сказать. И миссис Слоун... — он страдальчески закатил глаза, — миссис Слоун уведомила мисс Бретт, что ее услуги больше не понадобятся. Вот так...

— Где она сейчас?

— У себя, наверху, сэр. Укладывается, надо думать. От лестницы первая дверь направо.

Но Эллери уже как ветром сдуло. Он взлетел наверх, прыгая через три ступеньки, подметая лестницу развевающимися полами пальто. Однако на площадке он замер: до него донеслись голоса, и, если слух ему не изменял, один из этих голосов принадлежал мисс Джоан Бретт. Поэтому он решил постоять тихо, зажав трость в руке и вытянув шею, как петух: вперед и чуть вправо... И был вознагражден, услышав, как мужской голос, хриплый от того, что обычно называют страстью, вскричал:

— Джоан! Дорогая! Я люблю...

— Выпить, — раздался холодный голос Джоан, вовсе не похожий на голос молодой женщины, которая внимает джентльмену, признающемуся ей в вечной любви.

— Нет! Джоан, не превращай все в шутку. Я чрезвычайно серьезен. Я люблю тебя, люблю, дорогая. Правда, я...

Шум какой-то возни... Вероятно, обладатель мужского голоса решил подтвердить свое заявление физически. Возмущенный возглас, довольно отчетливый, затем громкое «шмяк!», заставившее поморщиться даже Эллери, хоть он и находился вне пределов досягаемости горячей руки мисс Бретт.

Тишина. Эллери просто чувствовал, что сейчас противники сверлят друг друга враждебным взглядом, а может, даже кружат потихоньку на манер кошек; люди ведь часто принимают их повадки при всплесках неудержимой страсти. Затаив дыхание, он ухмыльнулся, разобрав бормотание мужчины:

— Зря ты так, Джоан. Я не хотел тебя пугать...

— Испугать меня? О Небо! Уверяю тебя, я ни капельки не испугалась, — раздался голос Джоан, высокомерно-насмешливый.

— А, да провались оно все! — У мужчины лопнуло терпение. — Так-то ты принимаешь предложение руки и сердца? Да честное...

— Какое такое честное? Как ты смеешь клясться при мне, ты... осел! — воскликнула Джоан. — Мне следовало тебя отхлестать. О, никогда в жизни меня так не унижали. Оставь мою комнату сию минуту!

Эллери распластался по стене. Яростный, сдавленный рык, дверь распахнулась, потом захлопнулась, всколыхнув весь дом, — и Эллери выглянул из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть дикую жестикуляцию мистера Алана Чини, топающего по коридору, со сжатыми кулаками и трясущейся головой.

Когда мистер Алан Чини исчез в своей комнате, заставив старый дом второй раз содрогнуться от молодой страсти, вложенной в простое действие закрывания двери, мистер Эллери Квин удовлетворенно поправил галстук и без колебаний подошел к двери мисс Джоан Бретт. Он поднял трость и постучал, очень учтиво. Тишина. Постучал снова, громче. На этот раз в ответ послышалось абсолютно невоспитанное хлюпанье носом, сдавленное рыдание и голос Джоан:

— И не смей приходить сюда снова, ты... ты...

— Мисс Бретт, это Эллери Квин, — сказал Эллери самим невозмутимым тоном, словно девичьи рыдания и есть самый естественный ответ на стук гостя в дверь.

Хлюпанье прекратилось мгновенно. Эллери терпеливо ждал. Затем еле слышный голос прерывисто проговорил:

— Входите, п-прошу, мистер Квин. Д... ве... рь открыта.

Он толкнул дверь и вошел.

Мисс Джоан Бретт стояла у кровати, в кулачке с побелевшими суставами зажат мокрый носовой платок, на щеках выступили два геометрически правильных красных кружочка. Комнатка очень приятная — на полу, на стульях, на кровати разбросаны одежда и милые женские пустяки самого разного назначения. На креслах лежали две открытые дорожные сумки, а на полу разинул пасть небольшой пароходный сундук. На туалетном столике Эллери заметил, не подав виду, фотографию в рамке, лежавшую лицевой стороной вниз, словно ее поспешно перевернули.

Теперь Эллери был — он это мог, если хотел, — очень дипломатичным молодым человеком. Данные обстоятельства, вероятно, требовали тонкой стратегии и словоохотливой близорукости. По этой причине он довольно бессмысленно улыбнулся и спросил:

— Что вы сказали, мисс Бретт, когда я постучал в первый раз? Боюсь, я не совсем разобрал ваши слова.

— О! — Это «о» было тоже еле слышно. Джоан указала на стул и сама села напротив. — Ну... я часто разговариваю сама с собой. Глупая привычка, правда?

— Вовсе нет, — сердечно произнес Эллери, усаживаясь. — Вовсе нет. Многие выдающиеся люди имеют такую склонность. Она должна означать, что у любителя поговорить с самим собой имеются деньги в банке. У вас, мисс Бретт, есть деньги в банке?

Она слабо улыбнулась:

— Не очень много, и, кроме того, знаете ли, я их перевела... — Пятна румянца сошли с ее щек, она легонько вздохнула. — Я покидаю Соединенные Штаты, мистер Квин.

— Да, Уикс мне сказал. Мы будем безутешны, мисс Бретт.

— О-ля-ля! — Она рассмеялась. — Вы разговариваете как француз, мистер Квин. — Она потянулась к кровати и взяла сумочку. Показала на сундук: — Это мой багаж... Какую тоску наводят на меня путешествия по морю. — Ее рука возникла из сумочки с пачкой билетов на пароход. — Это визит по долгу службы? Я действительно уезжаю, мистер Квин. Вот зримые доказательства моего намерения отплыть. Надеюсь, вы не скажете, что мне нельзя?

— Я? Какой ужас, нет, конечно. А вы хотите уехать, мисс Бретт?

— В данный момент, — тут она скроила зверскую рожицу и показала зубки, — очень хочу.

Лицо Эллери глуповато вытянулось.

— Понимаю. Все эти убийства и самоубийства, естественно, действуют угнетающе... Но я вас не задержу. Цель моего визита вовсе не такая дурная. — Он серьезно посмотрел на нее. — Как вам известно, дело закрыто. Тем не менее, осталось несколько вопросов, непонятных и, возможно, несущественных, которые продолжают беспокоить мою упрямую голову... Мисс Бретт, с какой именно целью вы посетили кабинет в ту ночь, когда Пеппер вас там видел?

Она спокойно посмотрела на него холодными голубыми глазами:

— Значит, мое объяснение не произвело на вас впечатления... Сигарету, мистер Квин? — Он отказался, и она закурила сама, спичка в пальцах не дрожала. — Очень хорошо, сэр. «Прежде чем сбежать, секретарша рассказывает все» — так, наверное, назвали бы это ваши бульварные газетки. Я вам исповедаюсь, и смею думать, вас ожидает колоссальный сюрприз, мистер Квин.

— Вот уж в чем у меня нет ни малейших сомнений.

— Приготовьтесь. — Она глубоко затянулась, и дым потянулся из ее хорошенького ротика, расставляя знаки препинания во фразах. — Перед вами, мистер Квин, леди-детектив.

— Нет!

— А вот да! Я работаю в лондонском музее Виктории — не в Ярде, сэр, нет-нет. Это было бы чересчур. Просто в музее, мистер Квин.

— Да пусть меня выпотрошат, четвертуют, посадят на кол и сварят в масле, — пробормотал Эллери. — Вы говорите загадками. Музей Виктории, да? Дорогая моя, именно о таких новостях мечтают детективы. Проясните ситуацию.

Джоан стряхнула с сигареты пепел.

— Это прямо мелодрама. Я обратилась к Георгу Халкису по поводу приема на работу, будучи штатным следователем музея Виктории в то время. Я отрабатывала один след, который вел к Халкису, — путаные и обрывочные сведения о том, что он замешан в краже картины из музея. Возможно, как укрыватель краденого.

Эллери уже не усмехался.

— Что за картина, мисс Бретт?

Она пожала плечами:

— Просто деталь. Весьма ценное полотно — подлинный Леонардо да Винчи, шедевр, найденный не так давно одним из разъездных сотрудников музея. Деталь фрески, над которой Леонардо работал во Флоренции в первое десятилетие шестнадцатого века. Этот холст Леонардо, по-видимому, выполнил после того, как первоначальный проект фрески был оставлен. «Деталь из «Битвы за знамя» — под таким названием эта картина значится в каталоге...

— Какая удача, — прошептал Эллери. — Продолжайте, мисс Бретт. Я весь внимание. Каким образом в этом замешан Халкис?

Она вздохнула:

— Мы считали его укрывателем, но больше ничего ясного. Только смутное ощущение, как вы, американцы, любите говорить, «горбом чувствуешь», и никакой точной информации. Но позвольте мне начать с соответствующего места.

Рекомендации, с которыми я пришла к Халкису, были в общем-то настоящие. Сэр Артур Юинг, давший мне характеристику, — это реальная фигура, один из директоров музея, а также известный в Лондоне торговец произведениями искусства. Он, конечно, был посвящен в тайну, и рекомендации тоже были ее частью. Я и раньше проводила для музея следствия такого рода, главным образом в Европе, но в Америке никогда. Директора требовали полной секретности, я должна была работать под прикрытием, проследить путь картины и попытаться ее найти. Факт кражи скрывали от общественности объявлениями о «реставрационных работах».

— Начинаю понимать.

— Я знала, что у вас острый ум, мистер Квин, — строго сказала Джоан. — Так вы позволите мне продолжать рассказ или лучше прекратить?.. Все время, пока я находилась в этом доме как секретарь мистера Халкиса, я пыталась отыскать нить, ведущую к Леонардо, но мне так и не удалось обнаружить ни малейшего намека на картину ни в его бумагах, ни в разговорах. Это обескураживало меня, ведь наша информация казалась достоверной.

И теперь я перехожу к мистеру Альберту Гримшоу. Дело в том, что картина была похищена из музея одним смотрителем, который называл себя Грэмом, но чье настоящее имя, как мы позднее узнали, было Альберт Гримшоу. Первую надежду, первый осязаемый знак, что я на верном пути, я получила вечером тридцатого сентября, когда этот Гримшоу возник на пороге. По описанию, которое у меня имелось, я сразу поняла, что это и есть тот самый вор Грэм. А он тогда бесследно исчез из Англии, и целых пять лет, прошедших с момента кражи, его не могли найти.

— Ох, здорово!

— Спокойно. Я силилась услышать хоть что-нибудь через двери кабинета, но не смогла ничего разобрать из его разговора с мистером Халкисом. И на следующий вечер я тоже ничего не узнала, когда Гримшоу явился с неизвестным — лица было не разглядеть. Дело осложнилось тем, — она помрачнела, — что мистер Алан Чини выбрал именно этот момент, чтобы ввалиться в дом в пьяном виде, почти не держась на ногах, и, пока я занималась им, посетители ушли. Но в одном я уверена — Гримшоу и Халкис должны были знать, где спрятан Леонардо.

— Значит, как я понимаю, на обыск кабинета вас вдохновила надежда, что среди пожитков Халкиса могли появиться какие-то новые записи — новая ниточка к картине?

— Точно. Но этот обыск, как и все прочие, не принес успеха. Понимаете, время от времени я сама обследовала дом, магазин, галереи, и я уверена, что в помещениях, принадлежащих Халкису, Леонардо нет. С другой стороны, тот неизвестный, спутник Гримшоу, кажется мне лицом заинтересованным, — вся эта секретность, нервозность мистера Халкиса, — заинтересованным в картине. Я убеждена, что он-то и есть тот роковой ключ к судьбе Леонардо.

— И вам не удалось установить личность этого человека?

Она раздавила сигарету в пепельнице.

— Нет. — Потом с подозрением взглянула на Эллери: — А что? Вам известно, кто это?

Эллери не ответил. Его глаза рассеянно бродили по комнате.

— Ну и легонький вопрос, мисс Бретт... Ситуация так драматично движется к кульминации, а вы возвращаетесь к своим пенатам. Почему?

— По той простой причине, что это дело стало для меня неподъемным.

Она порылась в сумочке, достала письмо с лондонским штемпелем и передала Эллери. Он прочел его без комментариев. Оно было напечатано на бланке музея Виктории и подписано директором.

— Понимаете, я все время держала Лондон в курсе моих успехов или, скорее, отсутствия успехов. Это ответ на мой последний отчет, где речь шла о неизвестном. Вы сами видите, что мы в тупике. Из музея мне пишут, что некоторое время назад инспектор Квин прислал по телеграфу странный запрос и в результате возникла переписка — наверное, вам это известно — между директором и нью-йоркской полицией. Разумеется, сначала директор не знал, как и что отвечать, поскольку ему пришлось бы раскрыть всю историю. Этим письмом, как вы видите, я уполномочена довериться нью-йоркской полиции и по собственному усмотрению принять решение о дальнейших действиях.

Она вздохнула, помолчала.

— Мое собственное усмотрение определяется твердым убеждением, что теперь это дело вышло за границы моих скромных возможностей. Я собиралась позвонить инспектору, рассказать ему всю эту историю и вернуться в Лондон.

Эллери отдал письмо, и она аккуратно убрала его опять в сумочку.

— Да, — сказал он. — Я склонен согласиться, что ведущий к картине след чересчур запутался и теперь больше толку было бы от профессионалов, чем от одиночки, к тому же любителя. С другой стороны... — он помедлил, — может быть, только я и сумел бы помочь вам в этих на первый взгляд безнадежных поисках.

— О, мистер Квин! — Джоан просияла.

— А согласится музей оставить вас в Нью-Йорке, пока сохраняется шанс вернуть Леонардо без скандала и фанфар?

— О да, конечно, мистер Квин! Сейчас же телеграфирую директору.

— Да, пожалуйста. И еще, мисс Бретт, — он улыбнулся, — я бы на вашем месте пока не ходил в полицию. Даже к моему отцу, да хранит его Бог. Полезней для дела, если вы пока останетесь — как бы это выразиться помягче? — под подозрением.

Джоан вскочила:

— Это мне нравится! Приказывайте, командир! — Она шутливо изобразила стойку «смирно» и отдала честь.

Эллери усмехнулся:

— Уже сейчас видно, что из вас получится восхитительная espionne[27]. Очень хорошо, мисс Джоан Бретт, отныне и впредь мы союзники, у нас с вами маленькое тайное entente[28].

— И к тому же cordiale[29], я надеюсь? — Она счастливо вздохнула. — Волнующие перспективы.

— Но и опасные, может быть, — сказал Эллери. — И несмотря на наш союз, лейтенант Бретт, кое-что мне лучше держать от вас в тайне, ради вашей же безопасности. — У нее лицо вытянулось, и он похлопал ее по руке. — Не из подозрений к вам — слово чести, дорогая. Но пока просто доверьтесь мне.

— Хорошо, мистер Квин, — серьезно произнесла Джоан. — Я полностью в ваших руках.

— Не надо, — поспешно сказал Эллери, — это слишком сильное искушение. Такая привлекательная женщина... Ну все, к делу! — Он отвернулся, избегая ее наигранно изумленного взгляда, и начал размышлять вслух: — Давайте посмотрим, как нам себя вести. Гм... Нужно найти уважительную причину, которая могла бы вас задержать... Каждый понимает, что ваша служба здесь завершена... Болтаться в Нью-Йорке без дела — это может вызвать подозрения... Жить здесь, в доме Халкиса, вам нельзя... Есть! — Он взволнованно схватил ее за руки. — Есть одно место, где вы можете остановиться, причем оправданно, так что никто ничего не заподозрит.

— И что это за место?

Они сели рядом, на кровати, сблизив головы.

— Вы ведь в курсе всех личных и деловых интересов Халкиса. И есть один джентльмен, любезно согласившийся разобраться в его запутанных делах. Его зовут Джеймс Нокс!

— О, превосходно, — прошептала она.

— Значит, вы понимаете, — быстро продолжал Эллери, — что Нокс, втянутый в эту канитель, от которой у него, наверное, уже голова трещит, будет рад помощи знающего человека. Только вчера вечером я слышал от Вудрафа, что у Нокса секретарь болеет. Я устрою все таким образом, что Нокс сам вас пригласит, и все возможные подозрения улягутся. Но вам нужно помалкивать, радость моя, прошу вас, поймите: придется притворяться, что вам нужна эта работа, и выполнять ее честно — никто не должен знать, что вы не та, кем кажетесь.

— На этот счет можете не опасаться, — решительно сказала Джоан.

— Верю. — Он встал, поискал шляпу и трость, бормоча себе под нос: — Хвала тебе, Моисей! Теперь и мне есть чем заняться... До свидания, ma lieutenante![30] Оставайтесь в этом доме, пока не получите весть от всемогущего Нокса.

Он уклонился от выражений благодарности Джоан и выскочил из комнаты. Дверь тихо закрылась за ним. Но в холле он приостановился, а потом, со злой усмешкой на губах, зашагал по коридору и постучался к Алану Чини.