Сержант усмехнулся и огляделся вокруг, стоя перед домом.

— Знаете, что я думаю, маэстро?

— После вашей карты Манхэттена не стану даже догадываться.

— Я думаю, что вы загнали пчелу в улей.

— Объяснитесь.

— Возможно, Маккелл считает, что Селеста — в самом деле Кот.

Эллери посмотрел на гиганта, как будто никогда не видел его раньше.

— Знаете, что я думаю, Вели?

— Что?

— Я думаю, что вы правы. — Помрачнев, он добавил: — Пойдем в дом.

Подъезд был тусклым и дурно пахнущим. Когда Эллери и Вели вошли, парень и девушка, тискавшие друг друга в тени за лестницей, быстро отскочили в разные стороны.

— Спасибо. Я отлично провела время, — крикнула девушка, бегом поднимаясь по ступенькам.

— Я тоже не жалуюсь, Кэрол, — ухмыльнулся парень и вышел, подмигнув двум мужчинам.

Дверь в задний двор была открыта — от ее верхнего угла тянулась к темному небу веревка с бельем.

— Пигготт и Джонсон были там, маэстро.

— Во всяком случае, Джонсона там уже нет, — послышался голос из-под лестницы. — У меня здесь складной стул, сержант.

— Привет, Джонсон, — не оборачиваясь, поздоровался Вели. — Как дела?

— С этими двумя юными правонарушителями, которые только что ушли, тут было нескучно. Пришли навестить Селесту Филлипс?

— Она еще у себя? — осведомился в темноте Эллери.

— Под ее дверью свет, мистер Квин.

— Вон та дверь, — указал сержант.

— Она одна, Джонсон?

— Ага. — Детектив зевнул.

Эллери подошел к двери и постучал. Сержант Вели шагнул в сторону.

После паузы Эллери постучал снова.

— Кто там? — Голос звучал испуганно.

— Эллери Квин. Пожалуйста, откройте, Селеста.

Они услышали, как она медленно отпирает замок и снимает цепочку.

— Что вам нужно?

Селеста стояла в прямоугольнике света, прижимая к груди большую потрепанную книгу «Обзор английской литературы. Год первый».

Субботний вечер на Восточной Сто второй улице. Вместо джаза, танцев и флирта Достопочтенный Беда[65], «Беовульф»[66] и «Путешествия ныряльщика» Хэклута[67].

Девушка заслоняла собой комнату, которую Эллери видел только на фотографиях.

На ней были строгая белая блузка и черная плиссированная юбка; волосы взъерошены. На пальце синело чернильное пятно. Лицо выглядело утомленным, под глазами темнели круги, кожа потускнела.

— Могу я войти? — улыбнулся Эллери.

— Нет. Что вам нужно?

— Вас не слишком любезно встречают, маэстро, — заметил Вели.

Селеста на мгновение выглянула из-за двери:

— Я помню его.

Сержант застыл.

— Вам мало того, что вы сделали?

— Селеста...

— Не удивлюсь, если вы пришли арестовать меня. От вас всего можно ожидать. Полагаю, Джимми Маккелл и я были сообщниками и вместе передушили всех этих людей. Каждый из нас тянул за свой конец шнура.

— Селеста, если вы мне позволите...

— Вы все испортили!

Дверь захлопнулась у них перед носом. Они услышали резкий поворот ключа и звон цепочки.

— Каждый тянул за свой конец, — усмехнулся Вели. — Недурная идея. Кто-нибудь обдумывал такую возможность? Они оба...

— Очевидно, между ними произошла ссора, — пробормотал Эллери.

— Да, вчера вечером. И еще какая! — послышался веселый голос Джонсона. — Он обвинил ее в том, что она подозревала в нем Кота, а она заявила, что, наоборот, это он подозревал ее. Потом оба стали все отрицать и при этом так орали, что я, сидя во дворе, боялся, как бы не собралась толпа, и мне не пришлось улизнуть. В конце концов, сэр, он ушел, так хлопнув дверью, что она едва не сорвалась с петель.

— Любовь — дело молодое, — заметил сержант. — А может, Джонсон, они разыграли для тебя комедию? Эй, маэстро, куда вы?

— Домой, — мрачно ответил Эллери.

* * *

Всю следующую неделю Эллери не покидало ощущение, что он топчется на месте. Ничего интересного не происходило. Он читал рапорты о Джимми Маккелле и Селесте Филлипс, которые все время ссорились, мирились и ссорились опять. Другие рапорты просто перестали поступать. Однажды Эллери заглянул в Главное управление на утреннюю летучку. Зрелище было удручающим и не дало ничего нового, но Квин-младший испытывал удовлетворение человека, выполнившего свой долг, и больше там не появлялся. Он также благоразумно воздерживался от посещений мэрии, где о его существовании, казалось, забыли, что его чрезвычайно порадовало. Отца Эллери видел редко и старательно избегал задавать ему вопросы относительно прогресса в расследовании доктора Казалиса... А восьмой хвост Кота оставался вопросительным знаком на первой полосе «Экстра».

Даже газеты топтались на одном месте.

Это было странно. Status quo ante[68] в американской журналистике заключался не в стоянии на месте, а в отступлении назад. Материал задерживался на первой полосе только в стадии развития. В противном случае он перекочевывал на шестую и продолжал отход, пока вовсе не исчезал из газеты. Однако в истории с Котом правило было нарушено. Дело не развивалось, но по-прежнему оставалось на передней полосе, словно свежая новость.

Новостью в какой-то мере было то, что Кот дремал в своей берлоге, а не охотился за очередной шеей. Его бездействие возбуждало особый интерес — жуткий магнетизм напряжения. Это напоминало тлеющий огонь между яркими вспышками пламени. Если, как говорил Джефферсон[69], газеты «служат для того, чтобы рассеивать дым и ядовитые пары», то нью-йоркская пресса могла лишь следовать этому закону.

Во время таких интервалов нервозность в обществе становилась особенно заметной. Ожидание было хуже самого события. Когда Кот совершал убийство, люди в течение нескольких дней испытывали полуистерическое облегчение, чувствуя, что опасность вновь миновала их самих и их близких. Но страхи не исчезали, а только временно отступали. Облегчение быстро проходило, и вместе с этим возвращалось напряжение, ночные страхи, отсчет дней, мучительный вопрос, кто окажется следующим...

Бесполезно было бороться со страхом, пытаясь убедить себя в том, что вряд ли именно вы станете очередной жертвой. Срабатывали психологические законы лотереи, в которой выиграть может каждый, но, в отличие от других подобных игр, призом являлись не деньги, а смерть. Билеты были проданы всем ньюйоркцам, и каждый леденел от ужаса, что в следующий раз он может вытянуть выигрышный номер.

* * *

Эллери радовался, что неделя подходит к концу, но суббота казалась невыносимой. Абсурдный график интервалов не давал ему покоя. Между первой и второй жертвами — девятнадцать дней, между второй и третьей — двадцать шесть, между третьей и четвертой — двадцать два, между четвертой и пятой — Моникой Маккелл и Симоной Филлипс — необъяснимое сокращение до шести дней, а затем, между шестой и седьмой жертвами, вновь увеличение до одиннадцати. Не было ли это началом новой восходящей спирали? Не станут ли интервалы регулярными? Сегодня был двенадцатый день после удушения племянницы миссис Казалис.

В подобной неопределенности с каждой минутой усиливался страх.

Эллери провел субботу разъезжая по полицейским вызовам. Впервые он воспользовался полномочиями, предоставленными ему мэром. Квин-младший не был уверен, что они сработают, но когда он потребовал радиофицированный автомобиль, то черный лимузин, рассчитанный на семь пассажиров, без опознавательных надписей, с шофером и детективами в штатском появился очень быстро. Сидя в салоне, Эллери слушал бесконечные рассказы о «потрясающих делах». Причем каждый детектив был здоровенным парнем вроде сержанта Вели и обладал соответствующей его габаритам глоткой, так что шума было много.

Весь день Эллери интересовало, что происходит с его отцом. Никто не знал, где инспектор Квин, — старик ушел, когда Эллери еще спал, и не приходил в управление.

Они мчались под рев сирены от Бэттери до Гарлем-Ривер, от Риверсайд-Драйв до Первой авеню. Они участвовали в разгоне драки подростков на Сан-Хуан-Хилл и аресте кокаиниста, пытавшегося всучить поддельный рецепт бдительному йорквиллскому аптекарю. Они посещали места ограблений, дорожно-транспортных происшествий и других событий — таких, как попытка изнасилования в коридоре «Хеллс-Китчен» или угон машины возле ломбарда на Третьей авеню. Они были свидетелями бескровной поимки гангстера в Маленькой Италии, давно разыскиваемого по подозрению в убийстве, и побега внезапно впавшего в буйство повара-литовца из ресторана в Маленькой Венгрии. На их дежурство пришлось четыре самоубийства — это, как объяснили детективы, превышало обычную норму, но лето выдалось скверное. Одно из них произошло на станции метро «Боулинг-Грин», где пожилой бруклинец бросился под поезд; второе на Хералд-сквер, где девушка выбросилась из окна отеля, в котором зарегистрировалась как приезжая из Чикопи-Фоллс в Массачусетсе, как оказалось, она сбежала из дома; третье — в жилом доме на Райвингтон-стрит, где женщина отравила газом себя и ребенка; четвертое — на Западной Сто тридцатой улице, где алкоголик вскрыл себе вены. Было два вызова по поводу убийств: первый перед полуднем, в связи с поножовщиной в гарлемском притоне; второй в половине седьмого на Восточную Пятидесятую улицу, где служащий рекламного агентства забил жену до смерти гаечным ключом. Последнее дело заинтересовало детективов, так как в нем был замешан еще один мужчина — темная личность с Бродвея, — и они хотели задержаться, но Эллери велел ехать дальше.

Удушений не было — ни шнурами, ни без.

— Еще один обычный день, — промолвил детектив за рулем, сворачивая на Восемьдесят седьмую улицу. Голос у него был виноватый.

— Почему бы вам не поездить и вечером? — предложил другой детектив, когда Эллери вылез из машины. — Субботние вечера всегда оживленные, мистер Квин. Может, к ночи Кот выйдет на охоту.

— Судя по боли в моем левом желудочке, — ответил Эллери, — это маловероятно. Да и какая разница — я ведь могу все прочитать в газете. Не заглянете ко мне пропустить по стаканчику, ребята?

— С удовольствием, — отозвался водитель.

Но второй детектив возразил:

— Лучше отправляйся к своей старухе, Фрэнк. А мне ехать далеко — в Роквилл-Сентр, мистер Квин. Но все равно спасибо.

Наверху Эллери обнаружил записку отца с указанием времени — 19.00.

«Эл! Звонил тебе, начиная с пяти. Забежал домой, чтобы оставить записку. Немедленно отправляйся к Казалису — я буду у него. На 19.30 назначено большое совещание».

Было без двадцати пяти семь, и Эллери выбежал из квартиры.

* * *

Когда горничная в фартуке проводила его в гостиную Казалиса, первым человеком, которого увидел там Эллери, был мэр Нью-Йорка. Измученный слуга народа откинулся в шезлонге, сжимая в руке бокал и уставясь на бюст Зигмунда Фрейда[70] над головой Эллери.

Полицейский комиссар, сидя рядом с мэром, сосредоточенно изучал дым своей сигары.

Доктор Казалис сидел на турецком диване, опираясь на шелковые подушки. Жена держала его за руку.

У окна стоял инспектор Квин, погруженный в молчание.

Атмосфера была ледяной.

— Только не говорите, что вас постигла неудача! — взмолился Эллери.

Никто не ответил. Миссис Казалис встала и приготовила виски с содовой, за что Эллери был искренне благодарен.

— Эл, где ты сегодня был? — Инспектору не удалось притвориться, что его это в самом деле интересует.

— Ездил с полицейскими по вызовам. Не заблуждайтесь, мистер мэр, — предупредил Эллери. — Это единственный раз с тех пор, как я взялся за дело. В дальнейшем я буду проводить специальное расследование, сидя в кресле — если только будет «дальнейшее».

Взгляд мэра скользнул по нему почти с отвращением.

— Садитесь, мистер Квин.

— Никто не ответил на мой вопрос.

— Это был не вопрос, а заявление, — отозвался с дивана доктор Казалис, — которое в точности соответствует действительности.

— Садитесь, Квин, — снова проворчал мэр.

— Благодарю вас, мистер мэр. Я составлю компанию отцу. — Эллери удивила внешность доктора Казалиса. Его светлые глаза лихорадочно блестели, а сморщенная кожа напоминала разъеденную водой почву — ледник начал таять. Он вспомнил замечание Казалиса насчет бессонницы. — Вы выглядите утомленным, доктор.

— Пришлось много работать.

— Он совсем измучен, — вмешалась миссис Казалис. — Просто заездил себя. У него не больше разума, чем у ребенка. Дни и ночи напролет...

Муж стиснул ее руку.

— Наша психиатрическая атака ни к чему не привела, мистер Квин.

— Эту неделю я работал непосредственно с доктором Казалисом, Эллери, — заговорил инспектор. — Мы закончили только сегодня. Вариантов было много, мы использовали все.

— И все втихомолку, — с горечью добавил мэр. — Ни слова в газетах.

— Конечно, виноват я, — сказал доктор Казалис. — Но тогда это казалось неплохой идеей.

— Тогда, Эдуард? А теперь? — Миссис Казалис озадаченно смотрела на мужа.

— Разбитое яйцо не соберешь заново, дорогая.

— Не понимаю.

— А насколько я понимаю, Квин, — вмешался мэр, — вы, выражаясь терминами бейсбола, не добежали даже до первой базы?

— Я даже ни разу не взмахнул битой, мистер мэр.

— Ясно.

«Специальный следователь уходит со сцены», — подумал Эллери.

— Каково ваше мнение, инспектор Квин?

— Дело архисложное, мистер мэр. При обычном расследовании убийства круг подозреваемых ограничен. Муж, друг, враг, соперник и так далее. Начинают вырисовываться мотивы и версии, поле деятельности сужается. Мы работаем с человеческим материалом и даже в самом запутанном деле рано или поздно добираемся до истины. Но в этом случае... Как тут можно сузить поле деятельности? С чего начать? Между жертвами нет никакой связи. Нет подозреваемых. Нет улик. Каждое убийство приводит в тупик. Кот может быть любым жителем Нью-Йорка.

— И спустя столько недель, инспектор, вы все еще это заявляете?— воскликнул мэр.

Инспектор поджал губы.

— Я готов прямо сейчас вручить вам мой значок.

— Нет-нет, инспектор. Я просто размышлял вслух. — Мэр посмотрел на комиссара. — Ну, Барни, что нам делать теперь?

Комиссар тщательно стряхнул пепел:

— Откровенно говоря, делать нечего. Мы предпринимали и предпринимаем все, что находится в пределах человеческих возможностей. Я мог бы предложить тебе нового комиссара полиции, Джек, но сомневаюсь, что это удовлетворит кого-нибудь, кроме «Экстры» и ей подобных, а тем более что это поможет поймать Кота.

Мэр раздраженно махнул рукой:

— Вопрос в том, действительно ли мы делаем все возможное. Мне кажется, мы можем ошибаться, считая Кота жителем Нью-Йорка. Предположим, он приезжает из Байонны, Стэмфорда или Йонкерса...

— Из Калифорнии, Иллинойса или с Гавайских островов, — добавил Эллери.

— Не думаю, Квин, что подобные шутки нас к чему-то приведут, — сердито сказал мэр. — Речь идет о том, Барни, предпринимали ли мы что-нибудь за пределами города.

— Все, что могли.

— Мы предупредили каждый населенный пункт в радиусе пятидесяти миль от города по меньшей мере шесть недель назад, — сказал инспектор. — Велели им присматривать за психами. Но до сих пор...

— Никто не может упрекнуть нас в том, что мы концентрируем внимание на Манхэттене, Джек, пока у нас не будет конкретных оснований действовать иначе.

— Моим личным мнением, — добавил инспектор, — было и остается то, что Кот — обитатель Манхэттена. Мне он кажется местным зверем.

— Кроме того, Джек, — сухо промолвил комиссар, — наша юрисдикция ограничена городом. За его пределами мы можем только брать в руки оловянную кружку и просить милостыню.

Мэр со стуком поставил свой стакан и отошел к камину. Эллери рассеянно принюхивался к своему виски, комиссар снова занялся сигарой, доктор Казалис и инспектор Квин смотрели друг на друга через комнату, моргая, чтобы не заснуть, а миссис Казалис сидела прямо, точно гренадер.

Мэр внезапно повернулся:

— Доктор Казалис, каковы шансы на расширение зоны вашего исследования?

— Мы сосредоточились на Манхэттене.

— Но ведь психиатры имеются и за его пределами?

— Естественно.

— Что, если привлечь их?

— Ну, это заняло бы несколько месяцев, и вам все равно бы не удалось проверить всех. Даже здесь, в самом центре, где я имею значительное профессиональное влияние, я смог добиться сотрудничества только шестидесяти пяти–семидесяти процентов врачей. Если в поле деятельности включить Уэстчестер, Лонг-Айленд, Коннектикут, Нью-Джерси... — Доктор Казалис покачал головой. — Что касается меня лично, мистер мэр, то мое участие отпадает. У меня нет ни сил, ни времени браться за подобный проект.

— Но не могли бы вы проверить хотя бы весь Манхэттен, доктор? Ответ может скрываться в картотеке одного из тридцати или тридцати пяти процентов врачей, которые отказались с вами сотрудничать.

Доктор Казалис нервно забарабанил пальцами.

— А я-то надеялся...

Миссис Казалис разжала губы:

— Эдуард, ты не должен сдаваться!

— Et tu[71], дорогая?

— Как ты можешь разом все бросить?

— Даже очень просто. Я был глуп, что взялся за это.

Миссис Казалис произнесла что-то настолько тихо, что доктор переспросил:

— Что, дорогая?

— Я спросила, не забыл ли ты о Ленор.

Она поднялась с дивана.

— Дорогая. — Доктор встал вслед за ней. — Ты сегодня расстроена...

— Сегодня? По-твоему, я не была расстроена вчера и позавчера? — Она закрыла лицо руками. — Если бы Ленор была дочерью твоей сестры, она значила бы для тебя так же много, как для меня...

— Думаю, джентльмены, — быстро сказал мэр, — мы достаточно долго пользуемся гостеприимством миссис Казалис.

— Простите. — Она сдержала рыдания. — Эдуард, пожалуйста, позволь мне уйти.

— Хорошо, дорогая. Дай мне поспать двадцать четыре часа и двухдюймовый бифштекс, когда я проснусь, и я продолжу с того места, где остановился. Договорились?

Миссис Казалис неожиданно поцеловала мужа, потом что-то пробормотала и выбежала из комнаты.

— Полагаю, джентльмены, — заметил мэр, — нам следует преподнести миссис Казалис несколько дюжин роз.

— Моя единственная слабость, — усмехнулся психиатр. — Никогда не мог противостоять выделениям женских слезных желез.

— Тогда, доктор, — предупредил Эллери, — вам, возможно, придется работать в более скверных условиях.

— То есть, мистер Квин?

— Если вы уточните возраст семи жертв, то увидите, что каждая из них моложе предыдущей.

Сигара едва не выпала у комиссара изо рта. Лицо мэра стало кирпично-красным.

— Седьмой жертве — племяннице вашей жены, доктор, — было двадцать пять лет. Если в этом деле можно что-либо предсказывать, так это то, что номеру восемь будет меньше двадцати пяти. Так что, если вам или нам не повезет, мы скоро начнем расследовать удушения детей. — Эллери поставил стакан. — Пожелайте от меня доброй ночи миссис Казалис.

Глава 7

Так называемые «кошачьи беспорядки» 22–23 сентября явились самым жутким примером mobile vulgus[72] после волнений в Гарлеме почти пятнадцатилетней давности. Но в данном случае толпа состояла в основном из белых, что подтверждало слова мэра на пресс-конференции в прошлом месяце об отсутствии «расовой подоплеки». Примитивный страх присущ всем людям, независимо от цвета кожи.

Изучающие психологию толпы обнаружили в «кошачьих беспорядках» немало интересного. Если женщина, чей истерический припадок, вызвавший панику в «Метрополь-Холле», в каком-то смысле выполнила функцию meneur[73], который появляется в любой возбужденной толпе; фитиля, вызывающего взрыв, — то ее, в свою очередь, привели в такое состояние команды отпора террору, появившиеся во всем городе в течение трех предыдущих дней, чья деятельность и явилась причиной присутствия женщины в «Метрополь-Холле». Никто не мог точно определить вдохновителя этих групп.

Недолговечное движение, ставшее известным как «Четыре дня» (хотя со времени возникновения до кульминационных беспорядков прошло шесть дней), впервые получило рекламу на страницах утренних газет в понедельник 19 сентября.

«Ассоциация соседей» была сформирована в минувший уик-энд в Нижнем Ист-Сайде под названием «Бдительные с Дивижн-стрит». На субботнем организационном собрании был принят ряд решений в виде «декларации», которую единогласно ратифицировали в воскресенье. «Преамбула» отстаивала «право законопослушных американских граждан в условиях беспомощности регулярных сил закона» объединяться «во имя общей безопасности». Каждый из живущих в обозначенном районе мог стать членом объединения. Особенно активно приглашались ветераны Второй мировой войны. Предстояло организовать группы патрулей — на улицах, в парках, на крышах. В каждом доме должен был дежурить отдельный патруль. В обязанности патрулей входила «охрана граждан от злодея, терроризирующего Нью-Йорк». (Возникли внутриорганизационные протесты против использования «высокопарных выражений», однако они стихли, когда комитет напомнил, но «на Дивижн-стрит и поблизости нас считают стадом свиней».) Дисциплина предполагалась военная. Патрульных следовало экипировать фонарями, нарукавными повязками и «доступным оружием для защиты». Комендантский час для детей установили с девяти вечера. Уличное освещение намеревались поддерживать до рассвета — специальное соглашение об этом заключили с владельцами домов и магазинов.

В той же сводке новостей отмечалось одновременное формирование еще трех аналогичных организаций, очевидно не связанных ни друг с другом, ни с «Бдительными с Дивижн-стрит». Одна именовала себя «Комитетом безопасности Марри-Хилл» по названию района, где она возникла. Другая охватывала участок между Западными Семьдесят второй и Семьдесят девятой улицами и называлась «Минитмены[74] Уэст-Энда». Третья помещалась на Вашингтон-сквер под названием «Самооборона Гринвич-Виллидж».

Учитывая культурные, социальные и экономические различия между всеми группами, приходилось только удивляться сходству их целей и методов.

Редакционные статьи в то утро комментировали «создание четырех самостоятельных групп в один и тот же уик-энд» и интересовались, «действительно ли это случайное совпадение». Оппозиционные газеты порицали мэра и комиссара полиции, используя такие фразы, как «традиционный американский путь» и «право защищать американский дом». Более ответственные издания, напротив, порицали возникшие движения, а одно из них верило, что «традиционный для Нью-Йорка добродушный юмор высмеет этих благонамеренных, но перевозбужденных людей и пробудит в них здравый смысл». Макс Стоун, обозреватель ведущей либеральной газеты, недвусмысленно заявлял: «Это фашизм на нью-йоркских улицах».

В шесть вечера в понедельник радио известило слушателей новостей, что «после утреннего сообщения об организации четырех группировок на Дивижн-стрит, Марри-Хилл, Уэст-Энд-авеню и в Гринвич-Виллидж возникли еще как минимум три дюжины подобных комитетов в разных районах».

Вечерние газеты сообщали, что «идея распространяется как пожар в прерии и число комитетов защиты уже перевалило за сотню».

Во вторник утром счет пошел уже на «сотни».

Термин «команды отпора террору» впервые появился в статье номера «Экстра» за вторник, посвященной городскому феномену и подписанной «Джимми Легитт». Название стало общепринятым, когда Уинчелл, Лайонс, Уилсон и Салливан отметили в своих колонках, что его начальные буквы образуют слово «Кот». С тех пор подобные группировки стали именовать КОТ.

На экстренном совещании в мэрии в понедельник вечером комиссар полиции высказался за «принятие крутых полицейских мер с целью задушить это движение в зародыше. Мы не можем допустить, чтобы каждый Джо, Мо и Шмо в городе превращался в самозваного копа. Это анархия, Джек!». Но мэр покачал головой: «Нельзя потушить пожар, издав против него закон, Барни. Нам не остановить движение силой. Остается попытаться контролировать его».

На пресс-конференции во вторник мэр с улыбкой заявил:

— Повторяю: история с Котом непомерно раздута, и у населения нет абсолютно никаких оснований для тревоги, когда полицейское управление занимается этим делом двадцать четыре часа в сутки. Группы отпора принесут куда больше пользы обществу, если будут функционировать, руководствуясь советами и помощью властей. Сегодня комиссар полиции и начальники отделов весь день будут принимать делегации этих групп с целью координации их действий в том плане, в каком работали знаменитые группы противовоздушной обороны во время войны.

Однако делегации так и не явились.

Во вторник вечером мэр выступил по радио. Он не подвергал ни малейшему сомнению честность и добрые намерения людей, формирующих комитеты самообороны, однако любому здравомыслящему человеку очевидно, что нельзя позволить гражданским лицам, даже самым честным и благонамеренным, узурпировать функции полицейских властей величайшего города в мире. Нельзя допустить, чтобы на пятом десятке XX века Нью-Йорк прибег к мерам, существовавшим в пограничных городках Дикого Запада. Подобные действия таят в себе опасность, которая значительно превышает угрозу, исходящую от одного маньяка-убийцы. В старину, до организации официальной полицейской системы, гражданские ночные патрули были необходимы для защиты общества от преступных элементов, но, учитывая заслуги нью-йоркской полиции, как можно оправдать организацию таких патрулей сегодня? Мэр заявил, что будет очень сожалеть, если в интересах общества придется прибегнуть к контрмерам, но выразил уверенность, что этого не произойдет. В заключение он призвал все группы подобного рода, уже функционирующие и находящиеся в процессе организации, немедленно вступить в контакт с районными полицейскими участками для получения инструкций.

К следующему утру провал радиообращения мэра стал очевиден. В городе распространялись самые дикие слухи: вызвана национальная гвардия, мэр направил личное обращение президенту Трумэну[75] в Белый дом, комиссар полиции уволен, в столкновении патруля КОТ Вашингтон-Хайтс с полицией двое были убиты и девять ранены. Мэр отменил все назначенные на среду встречи и проводил бесконечные совещания. Высшие полицейские чины единодушно требовали предъявить группам КОТ ультиматум: немедленное расформирование или арест. Мэр отказался санкционировать подобную акцию. Ни о каких беспорядках не сообщалось — очевидно, группы поддерживали дисциплину в своих рядах и ограничивались объявленной деятельностью. Кроме того, движение охватило слишком много людей, чтобы принимать столь крутые меры.

— Могут начаться столкновения, и беспорядки вспыхнут по всему городу. Придется вызывать войска. Прежде чем пойти на это, я должен использовать все мирные средства.

Во второй половине дня появились сведения, что объединенный Комитет отпора террору города Нью-Йорк арендовал просторный «Метрополь-Холл» на Восьмой авеню для проведения массового митинга в четверг вечером. Сразу после этого секретарь мэра доложил о приходе делегации этого комитета.

Прибывшие явно нервничали, но, судя по их виду, были полны решимости. Мэр и другие участники совещания с любопытством разглядывали депутатов. Ни одной сомнительной личности среди них на первый взгляд не было. Представитель группы — высокий мужчина лет тридцати пяти, похожий на механика, — представился как Джером К. Фрэнкбернер, ветеран.

— Мы пришли, мистер мэр, пригласить вас для разговора на наш массовый митинг завтра вечером. «Метрополь-Холл» содержит двадцать тысяч мест, мы обеспечили трансляцию по радио и телевидению, так что весь город сможет принять участие. Это демократично и по-американски. Мы хотим, мистер мэр, услышать от вас, какие вы принимаете меры, чтобы остановить Кота, и каковы ваши планы на будущее. Если этот разговор будет откровенным и содержательным, мы гарантируем, что в пятницу утром группы КОТ прекратят действовать. Вы придете?

— Я попросил бы вас подождать здесь, джентльмены, — сказал мэр и вышел с остальными официальными лицами в соседний кабинет.

— Джек, не делай этого!

— Почему, Барни?

— Разве мы можем сказать им что-нибудь, чего не говорили уже сотни раз? Давай запретим этот митинг. Если будут неприятности, надавим на их лидеров.

— Не знаю, Барни, — сказал один из советников мэра и влиятельных лиц в партии. — Это же не какие-нибудь подонки. Эти люди — наши голоса на выборах. Лучше с ними не ссориться.

Мнения разделились: одни соглашались с комиссаром, другие — с советником мэра.

— Вы не сказали ни слова, инспектор Квин, — внезапно спохватился мэр. — Каково ваше мнение?

— Насколько я понимаю, — ответил инспектор, — Коту будет нелегко держаться в стороне от этого митинга.

— Ценная мысль, инспектор, — улыбнулся мэр. — Могу добавить, что я был избран этими людьми и должен оставаться с ними.

Он открыл дверь и заявил:

— Я приду, джентльмены.

* * *

События вечера 22 сентября начинались в атмосфере серьезности и ответственности. К семи вечера «Метрополь-Холл» был заполнен, а толпа жаждущих попасть внутрь исчислялась тысячами. Но повсюду царил образцовый порядок, и многим полицейским было практически нечего делать. Предприимчивые торговцы предлагали расчески с кошачьей головой и картонные значки с буквами «КОТ», совали черные и рыжие кошачьи маски с хищным выражением, явно заимствованные из запаса принадлежностей для Хеллоуина[76]. Однако сувениры не очень-то раскупали, и полиция прогоняла торговцев. Детей в толпе почти не было, все говорило о серьезности мероприятия. Люди в зале либо молчали, либо разговаривали шепотом. Те, кто собрался на улицах вокруг «Метрополь-Холла», тоже вели себя спокойно, — по мнению ветеранов полиции, даже слишком спокойно. Казалось, полицейские предпочли бы несколько дюжин пьяных, пару кулачных потасовок и пикет коммунистов. Но пьяных не было видно, все вели себя на редкость благовоспитанно, а если среди них и были коммунисты, то они никак себя не проявили.

Однако скопление транспорта и непрекращающиеся автомобильные гудки вынудили власти вызвать конную полицию и радиофицированные патрульные машины.

Петля стражей порядка бесшумно захлестнула весь район к пяти вечера. Между Пятьдесят первой и Пятьдесят седьмой улицами к югу и северу и между Седьмой и Девятой авеню к востоку и западу плотные ряды полицейских заполнили каждый перекресток. Автотранспорт пустили в объезд. Пешеходов пропускали внутрь оцепления, но никому не разрешали уходить, не назвав себя и не ответив на ряд вопросов.

По всему району циркулировали сотни детективов в штатском.

Сотни других находились в «Метрополь-Холле». Среди них был Эллери Квин.

На помосте восседал центральный комитет объединенной команды отпора террору города Нью-Йорка. Ни одно лицо из этой группы не обладало яркой индивидуальностью — на всех застыло напряженно-застенчивое выражение свойственное присяжным в зале суда. Мэр и несколько чиновников занимали почетные места, «что означает, — заметил мэр сидящему позади него доктору Казалису, — места, где за нами смогут наблюдать». Трибуну оратора окружали американские флаги. Перед ней теснились микрофоны радио и предназначенные для обращений публики. Телевизионщики были наготове.

Митинг открыл в девять вечера председательствующий на нем Джером К. Фрэнкбернер, одетый в военный мундир с орденами и медалями. Лицо его выглядело мрачно, но голос звучал спокойно.

— Это голос Нью-Йорка, — начал Фрэнкбернер. — Мои имя и адрес не имеют значения. Я говорю от имени сотен городских комитетов, которые организованы для защиты наших семей от угрозы, нависшей над городом. Мы все — законопослушные американцы, многие из нас сражались на войне. Мы не преследуем никаких личных или своекорыстных целей. Вы не найдете среди нас мошенников, гангстеров или коммунистов. Мы — демократы, республиканцы, независимые, либералы, социалисты. Мы — протестанты, католики, евреи. Мы — белые и негры. Мы — бизнесмены, служащие, рабочие, интеллигенция. Мы — старые и молодые. Мы — Нью-Йорк.

Я не собираюсь произносить речь. Мы собрались здесь не для этого. Я хочу всего лишь задать несколько вопросов от имени всех жителей Нью-Йорка.

Мистер мэр, какой-то псих убивает людей направо и налево. Прошло четыре месяца с тех пор, как Кот вышел на охоту, и он по-прежнему на свободе. Допустим, вы не можете его поймать. Но какая защита нам обеспечена? Я ничего не имею против нашей полиции. Они так же усердно трудятся, как и мы все. Но жители Нью-Йорка спрашивают вас: какие меры принимает наша полиция?

В зале стал подниматься ропот, напоминающий отдаленный раскат грома, на который отозвался такой же ропот снаружи. В здании и на окружающих улицах полицейские нервно стиснули в руках дубинки и сомкнули ряды, а на трибуне мэр и комиссар слегка побледнели.

— Мы все — до последнего мужчины и женщины — против того, чтобы брать на себя исполнение закона, — продолжал Фрэнкбернер, и в его голосе послышались звенящие нотки. — Но мы спрашиваем вас, мистер мэр, что нам остается делать? Этим вечером моя жена или мать может почувствовать, как шелковый шнур затягивается на ее шее, а полиция подоспеет тогда, когда останется только договариваться о похоронах.

Мистер мэр, мы пригласили вас сюда и просим рассказать нам, как вы и полицейские власти намереваетесь обеспечить нам защиту, которую мы пока не ощущаем.

Леди и джентльмены, слово предоставляется мэру Нью-Йорка.

* * *

Мэр говорил долго, спокойным и дружелюбным голосом, вовсю используя свое обаяние и глубокое знание психологии ньюйоркцев. Он описал всю историю полицейского управления города, его рост, гигантскую организацию, которая включает восемнадцать тысяч мужчин и женщин, охраняющих закон и порядок. Мэр представил обнадеживающую статистику раскрытых убийств. Он углубился в юридические и социальные аспекты самосуда и линчевания, являющих собой угрозу всем демократическим институтам и служащих, несмотря на все разговоры о высоких целях, торжеству беззакония и удовлетворению низменных инстинктов подонков общества. Мэр указал на то, что насилие порождает насилие, которое приводит к военному вмешательству, трибуналам и подавлению гражданских свобод — верной дороге к фашизму и тоталитаризму.

— И все это из-за того, — добавил он, — что мы пока не в состоянии найти одного маньяка-убийцу в городе, где живет семь с половиной миллионов человек.

Но речь мэра, несмотря на все ее благоразумие, не смогла пробудить в публике тех откликов, по которым ветераны митингов и собраний определяют успех или неудачу своих выступлений. Люди просто молча слушали — кто сидя, кто стоя. Они представляли собой единый организм, подчиненный одной цели, ожидающий главного слова, которое послужит толчком для того, чтобы дать волю своим чувствам.

Мэр знал это — его голос зазвучал напряженно.

Чиновники также это понимали — они перешептывались с деланной беспечностью, помня о телекамерах.

Наконец мэр попросил комиссара полиции дать отчет об уже принятых и планируемых специальных мерах для ареста Кота.

Когда комиссар приблизился к трибуне, Эллери поднялся со своего места среди слушателей и пошел по центральному проходу к местам прессы, попутно изучая лица сидящих, и заметил Джимми Маккелла.

Джимми изогнулся на стуле, глядя на девушку, сидящую через три ряда позади него. Девушка, это была Селеста Филлипс, смотрела на комиссара, который начал говорить.

Эллери не мог сказать, что именно заставило его держаться поблизости. Возможно, какое-то предчувствие, а может быть, просто знакомые лица.

Он присел на корточки в проходе возле ряда Селесты.

Ему было не по себе. В атмосфере «Метрополь-Холла» присутствовало нечто, вызывающее у него тревогу. Эллери видел, что остальные также испытывают беспокойство — что-то вроде массовой самоинтоксикации. Люди словно дышали собственным ядом.

Внезапно он понял, что это за яд.

Страх — вот что сковывало собравшихся в зале, вот то, чем они дышали.

Терпение, спокойствие, пассивность были всего лишь сдерживаемым страхом.

Люди не слушали голос человека на трибуне — они прислушивались к внутреннему голосу страха.

— КОТ!

Это прозвучало, когда комиссар сделал паузу, переворачивая страницы своих заметок. Он посмотрел в зал.

Мэр и доктор Казалис приподнялись с мест. Двадцать тысяч голов разом повернулись. Это был истошный женский вопль. Группа мужчин начала пробираться, размахивая руками, расталкивая слушателей, стоящих позади.

— Заставьте эту женщину замол... — сердито начал комиссар.

— КОТ!

По залу прокатился гул. С места, вытянув шею, поднялся мужчина. За ним последовала женщина. Потом пара и целая группа.

— Леди и джентльмены, пожалуйста, сядьте! Это просто истери...

— КОТ!

— Прошу вас! — Мэр присоединился к комиссару на трибуне.

Люди бежали по боковым проходам. В конце зала в проходах началась давка.

— КОТ!

Сверху донесся сдавленный мужской голос:

— Займите ваши места! Полиция! Полицейские тут же появились среди публики. Потасовка у задней стены распространилась на центральный проход.

— КОТ!

Теперь визжала дюжина женщин.

— ОН ЗДЕСЬ!

Эти слова ударили публику, точно камень зеркало. Трещины побежали во все стороны. Мужчины пробирались через ряды, работая кулаками. Полиция исчезла. Крики слышались повсюду. «Метрополь-Холл» шумел, как водопад, заглушающий любые членораздельные звуки.

На помосте мэр, Фрэнкбернер и комиссар кричали в микрофоны, отпихивая друг друга. Их голоса терялись в общем реве.

В проходах продолжалась свалка. Публика с боем рвалась к дверям.

На балконе треснули перила, и мужчина свалился в партер. Люди бежали с балкона по лестницам. Некоторые падали и исчезали. У запасных выходов завязались драки.

Внезапно масса народу вырвалась на улицы, смешавшись с оцепеневшими от ужаса тысячами людей, стоящих снаружи, и превратив пространство вокруг «Метрополь-Холла» в гигантский кипящий котел. Его содержимое выплеснулось на полицейские кордоны, захлестывая людей, лошадей, автомобили, и хлынуло в город по всем направлениям, к Бродвею и Девятой авеню, сметая все на своем пути.

Когда началась паника, Эллери прокричал имя Джимми Маккелла и указал ему на окаменевшую от страха Селесту, пытаясь пробиться сквозь стену человеческой плоти, отбрасывающую его назад. Ему удалось вскочить на сиденье, откуда он видел, как Джимми прорвался через три ряда к испуганной девушке и схватил ее за руку. После этого обоих поглотила толпа, и Эллери потерял их из виду.

Теперь он изо всех сил старался не свалиться с сиденья на пол.

Спустя долгое время Эллери нашел отца, помогающего мэру и комиссару руководить спасательной операцией. Они едва успели обменяться несколькими словами. Оба были без шляп, в изорванной одежде, покрыты синяками и кровоточащими ссадинами, у пиджака инспектора не хватало одного рукава. Нет, он не видел ни Маккелла, ни Селесту, ни доктора Казалиса. Его глаза скользнули по аккуратному неподвижному ряду трупов. Потом инспектора позвали, и Эллери вернулся в зал оказывать помощь пострадавшим. Он присоединился к импровизированной армии спасения, состоящей из полицейских, пожарных, врачей, сотрудников Красного Креста, добровольцев с улиц. Сирены продолжали выть, заглушая стоны раненых.

О других ужасах поведали репортеры. Толпа разбила несколько витрин магазинов на улицах между Восьмой авеню и Бродвеем. Хулиганы и воры мгновенно приступили к грабежам. Посторонние, пытавшиеся вмешаться, были избиты, лавочники подверглись нападениям, некоторые получили ножевые ранения. Ситуация угрожала окончательно выйти из-под контроля, когда на Бродвей хлынула публика из театров, что усилило хаос. Отели заперли все двери. Но полиция двинула в толпу патрульные машины, а конные полицейские постепенно задержали зачинщиков беспорядков. Однако сотни магазинов вплоть до Сорок второй улицы были разграблены, витрины разбиты. Больницы были переполнены пострадавшими, и их укладывали в коридорах; пункты Красного Креста по оказанию первой помощи организовали по всему району Таймс-сквер. Машины «Скорой помощи» сновали взад-вперед, развозя раненых даже в госпиталь Фордема далеко на севере. «Линди», «Тутс Шор», «Джек Демпси», другие рестораны района обслуживали спасателей кофе и сандвичами.

Без четверти пять утра адвокат Эвартс Джоунс передал следующее заявление для прессы:

Я уполномочен Джеромом К. Фрэнкбернером, председателем сегодняшнего злополучного собрания, и центральным комитетом так называемого КОТ города Нью-Йорка сообщить, что все подобные организации будут немедленно распущены, а деятельность гражданских патрулей — прекращена.

Мистер Фрэнкбернер и комитет от имени всех граждан, объединившихся в это опрометчиво созданное, хотя и задуманное с добрыми намерениями народное движение, выражают глубокую скорбь и величайшее сожаление о том, что произошло в «Метрополь-Холле» вчера вечером».

В ответ на требования репортеров сделать личное заявление Фрэнкбернер покачал головой:

— Я слишком устал, чтобы говорить. Да и что тут можно сказать? Мы все были не правы, а мэр — прав.

На рассвете «кошачьи беспорядки» были подавлены, а четыре страшных дня вписали свой кровавый абзац в анналы истории пострадавших в результате паники.

Позднее мэр без комментариев сообщил прессе итоги ночных волнений.



Погибли:

Женщины — 19

Мужчины — 14

Дети — 6

Всего — 39



Серьезно ранены:

Женщины — 68

Мужчины — 34

Дети — 13

Всего — 115



Получили легкие раны, ушибы и другие незначительные травмы:

Женщины —189

Мужчины — 152

Дети — 10

Всего — 351



Арестованы по обвинению в грабежах, незаконных сборищах, призывах к насилию и т. д.:

127 человек.