Но он привык быть честным с собой; себе он мог признаться, что не понимает их мира, не понимает их самих — и, может быть, не хочет понимать. Он уважал их за трудолюбие, но то, что они называли своим искусством, казалось ему все же чем-то неестественным, устаревшим и безнадежно далеким от реальности.

Такие животные, как лошади, не были распространены на Тангаре — на них ездил верхом только народ герулов, и, как говорят, отунги.

«Пыльная позолоченная коробка, и на сцене раскрашенные фигуры в нелепых нарядах машут ногами и руками… Какой в этом смысл? Да ровным счетом никакого. Как писали раньше в газетах, балет — пережиток прошлого… Это не то, без чего нельзя прожить».

Сделаем паузу, чтобы напомнить читателю, что ортунги под предводительством своего короля Ортога были мятежным племенем дризриаков, их преследовал и разгромил Аброгастес. Не следует путать ортунгов с отунгами, главным племенем народа вандалов. Народ вандалов состоял из пяти племен и связанных с ними кланов — даризи, хааконсы, базунги, вольфанги и отунги. К сожалению, заострение внимания на таких подробностях может показаться ненужным. Надеемся, читатель не сочтет это оскорбительным для себя. В наши намерения вовсе не входит испытывать его терпение, и замечания сделаны потому, что путаница с названиями племен встречается даже в имперских архивах.

Покинув зал, Опалин поднялся по лестнице на четвертый этаж и внезапно почувствовал, что он больше не один. Кто-то следил за ним, ничем себя не обнаруживая. Иван вспомнил бесшумную походку Вольского, и сыщику стало немного не по себе.

Длинный низкий гудок донесся с портовой башни неподалеку от корабля.

«Может быть, он и в самом деле сумасшедший? Убил Виноградова, когда тот стал ему дерзить, а потом убил Головню, потому что первое убийство сошло с рук… Сколько уже встречалось подобных случаев…»

Люди запрокинули головы, глядя на башню. Даже на нижнем ярусе грузчики смотрели вверх, хотя они находились почти на самом дне почерневшего бетонного колодца, на десятки ярдов ниже днища корабля.

— Первое предупреждение, — заметил Юлиан.

Он приоткрыл дверь в репетиционный зал. Скрипнули петли, изнутри смотрела кромешная тьма. Опалин протянул руку, пытаясь нащупать на стене выключатель — и именно этот момент выбрал некто, чтобы на него наброситься. От удара Иван полетел на пол зала, но тотчас же вывернулся всем телом и откатился в сторону. Нападавший попытался ударить его ногой, но промахнулся, а затем одной рукой прихватил его за одежду. Все это происходило в темноте — дверь зала, в которую влетел падающий Опалин, по инерции распахнулась, стукнулась о стену и стала затворяться. Из коридора в зал проникал слабый свет, полоска которого становилась все уже, но, как Иван ни изворачивался, ему не удавалось рассмотреть лицо своего врага, а тот, держа его одной рукой за ворот пальто, другой стал беспорядочно наносить удары.

Они видели через решетку, как внизу, на нижнем ярусе, медленно и аккуратно задраили крышку погрузочного люка.

Само собой, Опалин не остался в долгу и что есть силы отбивался. После одного удара, пришедшегося, судя по всему, в лицо, противник сдавленно взвыл и ослабил хватку. Вырвавшись окончательно, Опалин стал молотить его кулаками, но враг — такой же высокий, как он сам, и физически явно крепкий мужчина — оказался ловчее и врезал ему ниже пояса. Иван согнулся пополам, а противник схватил его за отвороты пальто и приложил о стену. Всхлипнуло треснувшее зеркало, во все стороны полетели осколки. Опалин упал, получил удар ногой по ребрам, откатился в сторону и кое-как поднялся. Правой рукой он нащупывал в кармане пистолет, но противник уловил в темноте его движение и пошел ва-банк. Сорвав телефонную трубку с висящего на стене аппарата, он закрутил провод вокруг шеи Опалина и стал его душить.

— Тебе пора на корабль, — предупредил Юлиан, недовольно оглядываясь.

Иван захрипел. Пистолет застрял в кармане и не желал выходить наружу. Противник давил сыщика все сильнее, перед глазами у Опалина завертелись красные круги. Левой рукой он нащупал острый осколок зеркала, торчащий из рамы, надломил его и на пределе сил стал наугад тыкать им во врага, как ножом, стараясь вонзать острие как можно глубже.

— В чем дело? — спросил Отто.

Опалин порезал руку, в которой держал осколок, но провод, которым его душили, неожиданно ослабел. Из тьмы до него донесся хриплый вопль, потом кто-то, спотыкаясь, побежал к двери. Заскрежетали петли, а Иван, которому не хватало дыхания, стал растирать шею. По левой ладони у него текла кровь, но он был жив и чувствовал ни с чем не сравнимое облегчение.

— Офицер! — подозвал Юлиан.

Отдышавшись, он достал пистолет и вышел в коридор, но время было уже упущено. По каплям крови на полу, которые оставил бежавший противник, Опалин добрался до второго этажа и увидел распахнутое окно. Кто-то выпрыгнул из него наружу, не утруждая себя служебным входом.

Иван постоял у окна, держа в руке пистолет. Холод, веявший в лицо, окончательно привел его в себя. Он убрал оружие, привел в порядок верхнюю одежду и отправился к Колышкину, который сидел на своем посту и даже не дремал. Завидев избитого Опалина с окровавленной рукой, вахтер вытаращил глаза.

— Да, господин?

— Погрузка не завершена, — указал Юлиан.

— Мне нужен телефон, — сказал Иван.

Офицер смущенно просмотрел список грузов и пометки на нем, которые он делал в течение целого дня.

Он позвонил на Петровку и доложил, что работника МУРа только что пытались убить в Большом театре, а затем сел и, кое-как перевязав руку платком, стал ждать приезда оперативной бригады.

— Осталось погрузить овец, коз и свиней, — наконец сказал он, подняв глаза, — но это будет сделано очень быстро.

— У вас неполный список, — возразил Юлиан. — Найдите старшего ответственного за погрузку.

Офицер поспешил прочь, ибо уже прозвучал первый предупредительный сигнал.

Глава 22. Алиби

После первого сигнала суматоха в погрузочной зоне постепенно прекращалась. Через второй люк входили и выходили только несколько человек, остальные грузчики, закончив работу, стояли и сидели неподалеку, возле своих тележек и машин. Они всегда медлили, чтобы увидеть вылет корабля. С большого расстояния тоже можно было разглядеть цветные яркие вспышки на взлетной площадке. Горожане из Лисля иногда приходили к порту, чтобы посмотреть на отлет обычных кораблей. Но отправление такого корабля, имперского звездолета, пусть даже грузового, был редкостным зрелищем.

— Боюсь, о цели нашего полета на Тангару догадываются больше людей, чем я предполагал, — сказал Юлиан.

— Почему ты так думаешь?

И это талант! И это гений! Скотина, да и только! Мариус Петипа, «Мемуары»
— Потому что есть два списка грузов, — объяснил Юлиан, — обнародованный список находится у портового офицера, в нем указаны продукты, машины, лошади, боеприпасы и прочий груз, обычный для кораблей, отлетающих в Веницию, чтобы доставить туда разведывательные экспедиции. Но есть еще и второй список.

— Что касается убийства Шарова, кажется, я понял, в чем там дело, — сказал Опалин Твердовскому на следующее утро. — Будем проверять.

— И что же указано в нем? — удивленно спросил Отто.

— Товары для торговли, подарки и все тому подобное, — ответил Юлиан. — Чтобы помочь тебе наладить отношения с варварами.

— Я сам варвар, — ответил Отто.

Николай Леонтьевич насупился. Он не любил уклончивых фраз — при том что сам, если того требовали обстоятельства, мог без труда напустить туману. От подчиненных он прежде всего требовал четкости и честности — даже если последняя означала признание своего поражения.

— Но теперь ты получил звание имперского офицера, — напомнил Юлиан.

— Но мне-то ты можешь сказать? — спросил Твердовский ворчливо.

— Лучше, чтобы первое время они об этом не знали, — решил Отто.

— У Шарова был лучший друг Кабатник, он же его заместитель, — объяснил Опалин. — Кабатник его и убил — за то, что Шаров спьяну изнасиловал его дочь. Убийца вовсе не дурак и сумел соорудить себе неплохое алиби, так что потребуется некоторое время, чтобы его разрушить.

— А! — только и сказал Николай Леонтьевич.

— Тебе понадобятся подарки, чтобы заинтересовать их и получить хороший прием.

В кабинете повисло молчание. Товарищ Сталин на портрете тоже не проронил ни слова, свирепо топорща усы.

— Нет, — покачал головой Отто.

— Конечно, Шаров — это важно, — наконец заговорил Твердовский, — но сейчас меня больше заботит проклятый театр. Ваня, ты можешь мне объяснить, зачем ты вчера туда поперся?

Позади него грузчики загоняли стадо овец в люк на втором уровне. Следом вели четыре пары коз.

— Была одна мысль, хотел ее проверить.

Из люка показался матрос, он жестами подгонял грузчиков.

Николай Леонтьевич поглядел в его мгновенно посуровевшее лицо, понял, что из подчиненного больше ничего не вытянешь, и, не удержавшись, буркнул:

Юлиан раздраженно наблюдал за этой сценой.

— Хорошая, получается, мысль, раз тебя из-за нее чуть не убили…

— Я не посланник и не купец, — продолжал Отто.

— Чуть не считается, — коротко ответил Опалин.

— Тогда кто же ты?

— Что известно о том, кто на тебя напал?

— Вождь вольфангов, — заявил Отто, — которого подняли на щитах.

— Здоровый крепкий мужик, примерно с меня ростом. Судя по отпечатку ноги на снегу, куда он спрыгнул, — сорок третий размер.

— Тебя не примут без подарков, — настаивал Юлиан.

— Пальчики есть?

— Подарки понадобятся только после того, как меня примут.

— Десятки. Это же репетиционный зал. Еще он трубку хватал, когда меня душил проводом, но там смазанные получились.

— Ты не знаешь варваров, — вздохнул Юлиан.

— Думаешь, это Вольский был?

— Нет, друг, это ты их не знаешь, — возразил Отто.

— А что тут думать? Сейчас вернусь в театр и посмотрю, в каком виде он явится на класс. Не явится — поеду к нему домой.

В этот момент прозвучал второй сигнал. На уровне пассажирского люка стоял офицер, поглядывая на Юлиана.

— Что, синяков ему понаставил? — усмехнулся Твердовский.

— Нас предали, — пробормотал Юлиан. — Нам не дали погрузить товары, необходимые для успеха нашей поездки! Похоже, Иаак или кто-нибудь еще из придворных задержал их или приказал не грузить.

— Если они кажутся тебе такими нужными, прихвати их с собой, когда отправишься следом, — успокоил его Отто.

— Не только. Я еще по морде ему заехал и осколком зеркала его ткнул несколько раз. Никуда он от меня не денется.

— Но тебе надо обязательно дождаться меня в Вениции.

— Ну, смотри, — многозначительно промолвил Николай Леонтьевич. — Кроме Вольского, других версий у тебя нет?

— Нет, — покачал головой Отто.

— Версий? Да все вертится вокруг него. Павел Виноградов повздорил с ним — и исчез. С Головней он будто бы не ссорился, но тот хотел осовременить балет, а Вольский этого не любит.

— Тогда все пропало, — мрачно произнес Юлиан.

— Мне не нужны эти товары, — убеждал его Отто.

— Все, Ваня, довольно, — замахал руками Твердовский, внезапно поняв, что с него достаточно и балета, и театральных разборок, и вообще людей искусства. — Иди и действуй, как сочтешь нужным.

— Но ведь ты понимаешь, что в конце концов они всегда пригодятся!

Вернувшись к себе в кабинет, где его ждали коллеги, Опалин объявил, что Петрович остается на месте, а Казачинский и Завалинка едут с ним в театр.

— Может быть, — заметил Отто, пожав плечами.

— Принца будем брать? — деловито спросил Антон.

— Знать бы, кто нас предал, — размышлял Юлиан. — Должно быть, это сделал Иаак, — зло добавил он.

— По обстоятельствам, — коротко ответил Опалин.

— Иаак поддерживает нас, — напомнил Отто.

Со вчерашнего дня он не звонил Маше и сейчас поймал себя на мысли, что ему не хочется с ней разговаривать. Он не сомневался, что встретит с ее стороны град упреков, если арестует Вольского, и ему было неприятно думать, что она наверняка сочтет его действия личной местью ее бывшему любовнику.

— Это только кажется, — вздохнул Юлиан.

Однако первое столкновение в театре произошло у Опалина не с Машей, а с Людвигом Карловичем Бельгардом, который казался крайне взволнованным всем происшедшим. Сказать ему по сути дела было нечего, и он довольно неуклюже попытался атаковать оперов.

— Пора идти на корабль, — окликнул их офицер. — Третий сигнал может быть подан в любую минуту.

— По-моему, вы нас ненавидите! — проговорил он срывающимся голосом. — За что? За то, что мы танцуем? Мы честно зарабатываем свой хлеб. Не верите, зайдите в любой класс, сами увидите, каких усилий стоит вся эта красота, сколько пота мы проливаем… и сколько слез, когда травмы сводят наши усилия на нет…

— Где старший офицер погрузки? — закричал Юлиан.

— Никто вас не ненавидит, — буркнул Опалин, насупившись. Глаза у Бельгарда засверкали.

Мимо пробежал ремонтный рабочий, таща на плече свернутый кабель. Теперь связь с кораблем велась только с портовой башни, а не через причал.

— Нет, вы — вы что-то имеете против нас… Вы ведь никогда не были в балете, верно? Целый мир прошел мимо вас, а вы даже не заметили. Мир, полный красоты… и поэзии… в котором сошлось все самое прекрасное, что только может быть на свете. Музыка, танец…

— Пора идти на корабль, господин, — нетерпеливо повторил матрос.

— Жаль только, слов не хватает, — не удержался Казачинский.

— Без этого груза мы пропали, — уныло повторил Юлиан.

— Слова! Их и в вашем мире хватает с избытком… Откуда вы приходите тревожить нас… и мучить. Вы даже не понимаете, что вы пытаетесь разрушить!..

— Я пытаюсь понять, кто убил двух человек и вчера пытался убить меня, — сухо сказал Опалин. Совершенно бесполезный, как он только что понял, разговор с упрямым стариком начал его раздражать. — Если ваш мир так хорош и так совершенен, почему в нем происходят такие вещи?

— Нет, — возразил Отто.

Бельгард не стал отвечать. Вместо этого он сказал:

— Скорее! — крикнул матрос.

— Я знаю, отчего мы вам не по душе. Искусство выводит вас из себя. Вы чувствуете, что оно выше вас, что вы ничего не можете с ним поделать. Его нельзя засадить в клетку, нельзя подчинить. Оно просто есть. И оттого, что оно вам неподвластно, вы сходите с ума.

— Прощай, друг, — во вздохом произнес Юлиан, пожимая руку Отто.

— Ловко жонглируете словами, — одобрил Опалин. — Но вы только зря тратите время. Вы старый болтун, и больше ничего. Без вашего знакомства с Чайковским и этим… как его… Петипа вы вообще ничего не стоите.

— Не думай об этих ненужных вещах, — утешил его Отто. — Там, куда я лечу, они не стоят ни гроша.

— Вы… — начал Бельгард, окаменев от негодования.

— Тогда что ценится там, куда ты летишь? — полюбопытствовал Юлиан.

— Да, да, — оборвал его Иван, который уже не мог остановиться, — вы все болтаете об искусстве, строите из себя не пойми кого, но на самом деле вы лицемеры и лжецы! Вы только притворяетесь, что жить без искусства не можете, а послушаешь пять минут ваши разговоры, не вот эти вот беседы на публику, а то, как вы между собой общаетесь, и волосы на голове дыбом становятся…

— Сталь, — усмехнулся Отто.

Бельгард растерялся. Старик, судя по всему, не привык, чтобы с ним так разговаривали. У него задрожали губы, и Опалину на мгновение стало стыдно, но он вспомнил, как чиркал спичками над трупом Павлика Виноградова, белого, как мел, и опомнился.

— Мой бедный, простодушный, добрый друг! — покачал головой Юлиан.

— Тебе хочется задобрить союзников?

— С дороги, — сказал он сквозь зубы и двинулся к канцелярии. Юра и Антон проследовали за ним, но внезапно он понял, что их присутствие стесняет его.

— Да, — кивнул Юлиан. — Так обычно поступают в Империи.

— Я думал, что в Империи всегда помнят про цивилитас, — заметил Отто.

— Вот что… Идите-ка разузнайте, в театре ли товарищ Вольский… Если да, то приведите его сюда, а если нет, караульте у служебного входа, когда он появится, и тоже сразу же доставьте ко мне. Ясно?

— И при этом покупают дружбу с варварами.

— А если он окажет сопротивление? — спросил Антон.

— Купить можно только рабов, — возразил Отто. Внезапно с нижнего яруса послышался шум, рев техники, топот ног и бесчисленные крики одобрения мужчин.

— Вас двое, он один… Справитесь. — Однако на всякий случай он добавил: — Оружие не применять.

Юлиан оглянулся. К нему спешил старший офицер, позади него шел тот, которого Юлиан отправил на поиски.

— Я Лисис — старший ответственный за груз корабля «Наркона».

Он обменялся приветствиями с Юлианом.

Они ушли, и Опалин перешагнул порог канцелярии, гадая, что его там ждет. Маша сидела на своем месте перед пишущей машинкой и, держа в одной руке маленькое зеркало, со знанием дела пудрилась лебяжьей пуховкой.

Юлиан приветствовал его первым, ибо по правилам субординации, к которым он относился со всем уважением, офицер был старшим по званию.

Завидев Опалина с синяком на скуле и перебинтованной левой рукой, она опустила зеркало, и глаза у нее стали на пол-лица.

Не теряя времени, тот начал командовать грузчиками, снующими через открытый люк на втором уровне. Они носили грузы разного размера и веса. Упаковка не давала понять, что это были за грузы, тем более, что их уложили в коробки, — как мы позднее увидим, это свидетельствовало о необычности грузов — их не упаковали небрежно, как поступили бы с гвоздями, проволокой или медными чушками, а заботливо предохраняли от повреждений, как будто эти грузы были более ценными, чем изумруды, слоновая кость и золото.

— Так это правда! Это тебя пытались убить в театре? Я звонила тебе, но твоя глупая соседка — Зинка, кажется? — сказала, что она ничего не знает и дома тебя нет…

— Вот груз по второму списку, — спокойно объяснил Лисис.

У Опалина был заготовлен десяток фраз разной степени язвительности, но он понял, что Маша и в самом деле беспокоилась за него, и слова замерли у него на губах. Он молча отодвинул стул и сел у ее стола. Маша убрала пудреницу, пуховку и зеркало и села, сложив руки, как примерная ученица.

— Его прибытие задержалось, — заметил Юлиан.

— Я вчера чуть не погиб, — проговорил он наконец со смешком. — Из-за телефона. И почему-то мне кажется, что Алексей Валерьевич был к этому причастен.

— Нет, — возразил Лисис. — По инструкции одной высокопоставленной особы, этот груз следовало доставить в последние минуты в интересах безопасности, чтобы уже никто не мог помешать его погрузке и повредить содержимое упаковок.

— Ты с ума сошел, — сказала Маша после паузы.

— Эта высокопоставленная особа оказалась очень мудрой, — произнес Юлиан. — Я был неправ, когда подозревал его, — повернулся он к Отто.

Опалин вкратце рассказал, что произошло с ним вчера, но, как только он упомянул, что человек, с которым он боролся в темноте, лягнул его, Маша упрямо затрясла головой.

— Хорошо бы знать, кто отдал распоряжение, — задумчиво сказал Отто.

— Это не Алексей! Как ты не понимаешь? Если бы он ударил тебя ногой, ты бы даже подняться не смог… Получил бы тяжелейшую травму или вообще умер бы на месте…

Грузы быстро проносили мимо них.

Она говорила так уверенно, что Опалин заколебался.

— Список проверен, — заявил Лисис.

— Как вчерашний вечер? — спросил он, меняя тему. — Я хотел освободиться пораньше, чтобы мы сходили вместе в кино, но подвернулся важный свидетель…

— Разумеется, ведь у нас нет времени проверить его подробнее, — усмехнулся Юлиан.

— Надоело мне кино, — проговорила Маша с неожиданным ожесточением. — Терпеть его не могу.

На мгновение он показался чем-то озабоченным.

— Почему?

— Груз доставлен полностью, — продолжал уверять офицер. — Сегодня утром я был на складе — печати на коробках целы, груз охраняли стражники.

— Почему? Ну… — Она вздохнула. — Ладно, расскажу. Я… я по глупости ввязалась в историю… — Опалин насторожился. — Есть одна подружка, которая… словом, у нее роман, но она боится потерять мужа. В общем, она говорит ему, что идет со мной в кино, но… фильм смотрю я одна, а она тем временем развлекается.

— Хорошо, — ответил Юлиан.

— И зачем тебе такая подруга? — спросил Иван, буравя ее недоверчивым взглядом.

Значит, необходимость в проверке отпадала.

— Зачем? Она устроила так, что ее муж дает мне работу. Он ученый, ну, я и печатаю разные статьи, заметки… А это деньги.

— Поосторожнее! — крикнул офицер, когда грузчики взялись за тюк с тканями. Плотная мешковина, покрывающая тюк, не позволяла увидеть, какое богатство кроется внутри. А там были гобелены и бархат, свертки золотистого шелка, — ткани, предназначенные для удовлетворения тщеславия вождей.

— Я вчера видел тебя в машине, — признался Опалин.

— Вот. Это мы с ней ездили после маникюра… То есть ей делали маникюр, а я так, за компанию была. Потом, значит, она на свидание, а я в «Палас».

Остальные грузчики несли на плечах то, что несмотря на множество оберток, казалось слитками металла. Многие слитки были железными, но среди них были спрятаны золотые, из которых можно было сделать кольца, тонкие браслеты для запястий и предплечий.

— А мне ты сказала, что занята, — напомнил злопамятный Иван.

Четверо грузчиков сгибались под тяжестью одного огромного бивня талазианского тородонта.

— Ты бы стал обо мне плохо думать, — нашлась Маша. На самом деле она бы предпочла обойтись без признаний, но вчера заметила Опалина в трамвае и испугалась, что он может понять все не так и бросить ее.

Пронесли коробки с медными блюдами, мешки с золотыми и серебряными монетами. В ящиках скрывалась россыпь безделушек — брошей, медальонов с портретом императора, на которых он был представлен бородатым и грозным человеком.

— Как зовут твою подружку? — спросил Иван.

— Скорее, скорее! — подгоняли грузчиков матросы.

Грузчики протащили в люк тюки мехов и кож, среди которых были даже шкуры золотистого викота, свернутые шелковистым мехом внутрь, чтобы хорошенько спрятать от постороннего глаза это богатство.

— Мила, она раньше пела тут в хоре.

Поспешно грузили редкие пряности и приправы, много другой изысканной пищи.

Вот так номер, мелькнуло у него в голове. Уж не та ли это Мила, которая крутила роман с Казачинским? И что, он снова с ней встречается?

— Я чувствую запах аскаланского перца! — восторженно воскликнул один из мужчин.

— Ты точно знаешь? — удивился другой.

Опалин не был ханжой и знал, что жизнь всегда немного шире рамок, в которые ее пытаются втиснуть; но ему было крайне не по душе, что сразу два человека из его ближайшего окружения оказались так или иначе замешанными в пошлейшем адюльтере. С его точки зрения, и Казачинский, и тем более Маша были достойны большего. Собравшись с мыслями, он осторожно спросил:

— Конечно, однажды я видел его на рынке на Ракисе-II, — ответил ему первый.

Это был экзотический товар, несомненно, малоизвестный на Тангаре. Аромат перца пробивался через поры деревянного ящика, в котором он хранился.

— Послушай… А ты не можешь… ну… как-нибудь дать понять этой Миле, что тебе надоело ее покрывать?

Кроме него, здесь было множество других пряностей — в плотно запечатанных ящиках с различных планет: мускатный орех, имбирь, кардамон, майоран, цедра фруктов, кориандр, чабрец, масло калота, миндальная эссенция, розмарин, мята, сиба, душистый чеснок, горчица, побеги и листья гвоздики, порошок карри, смешанные травы, гроздья хинена, соус из теля, стебли басбаса, шалфей, паприка, отвар листьев арла, семена перистовидного фенниса и ваниль.

— Но тогда она сделает так, что мне больше не будут ничего давать, — ответила Маша.

— Но это еще не весь груз, верно? — спросил Юлиан.

Вместо ответа офицер поднял руку, подавая знак незримому подчиненному.

— Ты можешь найти подработку где-нибудь еще.

— Давай! — послышался голос за штабелем ящиков. Взревели машины. — Сюда, сюда!

Внезапно раздался крик восторга грузчиков, стивидоров, подручных, водителей, рабочих пристани. Они топали ногами и хлопали в ладоши.

Подобный звук донесся из коридора, ведущего к ярусу, минутой раньше.

— Сюда, — указал молодой белобрысый офицер.

— Да? И где же? — Она задорно прищурилась. — Ты в курсе, что машинисток год от года становится все больше? Это, знаешь, со стороны кажется легко — найти подработку, а как доходит до дела, все предпочитают связываться только со знакомыми.

Мужчины вокруг него вновь закричали от удовольствия — крики раздавались повсюду, со всего яруса. Мужчины забирались на штабеля ящиков, чтобы лучше видеть, вставали на сиденья и капоты машин, толпились вокруг того, что привлекло их внимание.

— Сюда, сюда, — громко и нетерпеливо произнес другой голос.

— Зачем тебе тратить свое время на все это и ломать ногти о клавиши? — не утерпел Опалин. — Я понимаю, что деньги… Ну если тебе надо, возьми у меня.

К люку неуверенно двигалась группа плотно укутанных фигур. Каждую из них почти полностью скрывало плотное, непрозрачное белое покрывало, наброшенное на голову и перевязанное на шее так, что покрывало образовывало капюшон. Чуть ниже в ткани были прорезаны два отверстия, через которые были просунуты обнаженные красивые руки. Покрывало падало мешковатыми складками до округлых икр. Можно было разглядеть нижнюю часть икр, тонкие щиколотки и маленькие ступни — все эти части тела, подобно рукам, были полностью обнаженными. На левой щиколотке каждой фигуры блестел легкий, плоский, узкий, но прочный стальной браслет. После выгрузки у причала из какого-то транспорта и первого рева восторга со всех сторон фигуры с радостью подчинились приказу знакомого голоса. Они шли цепочкой: идущая впереди протягивала правую руку назад и за нее цеплялась вторая фигура, и так далее. Иногда идущие цепочкой не держались за руки, а клали их на плечи друг другу.

— Не хочу, — отрезала Маша. — Потому что однажды ты решишь, что ты меня купил, да, так всегда бывает. А я не желаю, чтобы меня попрекали. Захочу купить «Красную Москву» за тридцать рублей — ну и напечатаю сколько надо этих глупых статей и куплю. Или «Манон», но они еще дороже…

Теперь закутанным в покрывало фигурам позволили разжать руки и согнали их в кучу у решетчатого подхода ко второму люку, в нескольких футах от Юлиана и Отто.

Опалин собирался ответить, что ни к чему покупать духи за тридцать рублей, когда есть одеколон за три-четыре рубля, — и думал он так вовсе не из-за пристрастия к экономии, а из типично мужской нечувствительности к некоторым нюансам. Если ты пахнешь дорогими духами, ты ощущаешь себя королевой; дешевая водичка, какой бы прекрасной она ни была, отнюдь не прибавляет уверенности в себе. К счастью, сказать он ничего не успел (и таким образом избежал неминуемой ссоры), потому что порог канцелярии переступило новое лицо.

— Почему они не в цепях? — строго осведомился Юлиан.

Под левым глазом вышеозначенного лица красовался внушительных размеров фингал, в углу рта — свежая ссадина, и вдобавок их обладатель выглядел так, словно не спал всю ночь. Одет он был, как тогда нередко одевались для класса, — в рубашку, трико и очень короткие штаны, которые удовлетворяли тогдашним требованиям о балетных приличиях. За спиной вновь прибывшего маячили фигуры Казачинского и Завалинки, которые явно задались целью отрезать ему все пути к отступлению.

— Они не пытаются бежать, — возразил офицер.

Вольский с вызовом встретил взгляд Опалина и спросил:

Вокруг раздался смех.

— Ну, что еще я натворил?

— Простите, господин, — потупился офицер.

Это может показаться непостижимым, но он улыбался.

— При перевозке такого груза я требую выполнения всех мер предосторожности, — произнес Юлиан.

— Кто вас так отделал, Алексей Валерьевич? — спросил Опалин.

— Да, господин.

— Кто бы ни отделал, — ровным тоном ответил премьер, — жаловаться вам на него я не собираюсь.

— Я говорю не о веревках, — уточнил Юлиан. — Необходимо надевать на них цепи — на шею, на запястья, на щиколотки, ошейники должны быть прочными, хорошо запертыми, из переплетенных пластин.

— Где вы были вчера после одиннадцати вечера? — задал Иван следующий вопрос.

— Это мое личное дело.

— Да, господин.

Фигуры под непрозрачными покрывалами беспокойно зашевелились.

— Во сколько вы вчера покинули театр?

С портовой башни раздался третий сигнал.

— Не помню. Еще до начала «Кармен». Часов в пять, в шесть.

— Начинается отсчет, — предупредил офицер.

— Вахтер видел, как вы выходили?

— Вы должны немедленно подняться на борт, — добавил другой.

— Спросите у него.

— Они правы, господин, — примирительно сказал Лисис.

— Снимите рубашку.

— Зачем?

Офицер у верхнего люка беспокойно вертелся на последней ступени трапа.

— Вчера в театре кто-то пытался меня убить, и я ранил этого человека куском зеркала.

— Значит, это вы разнесли репетиционный зал, — вздохнул Вольский, — а у нас их и так не хватает…

— Я бы посмотрел на них, — подозрительно и резко заметил Юлиан.

Он бросил быстрый взгляд на Машу и стал расстегивать пуговицы рубашки, но, хотя он не проронил ни слова, по его двусмысленной усмешке можно было подумать, что он раздевается ради нее.

На мускулистом торсе премьера не обнаружилось ни единой раны, зато на правой руке, пониже локтя, все присутствующие в канцелярии без труда заметили глубокие царапины, судя по их виду, оставленные женскими ногтями. По крайней мере, именно такое у всех создалось впечатление.

— На это нет времени, господин, — возразил старший офицер.

— Одевайтесь, — буркнул Опалин. — Может быть, вы все-таки расскажете, где вы были и что делали вчера после одиннадцати?

— И не подумаю, — ответил Вольский спокойно.

— Так отложите вылет! — приказал Юлиан.

В следующее мгновение Антон едва не впечатался в косяк, потому что в дверь мимо него вихрем влетела Ирина Седова. Она была в темно-синем закрытом платье с брошкой на груди, ее волосы были по-балетному расчесаны на прямой пробор и убраны в узел на затылке. Глаза балерины сверкали, палец, украшенный тяжелым кольцом с сапфиром в обрамлении бриллиантов, угрожающе нацелился в сторону Опалина.

Его приказ был исполнен поспешно, почти со страхом.

Мужчины на ярусе радостно закричали.

— Вы — не помню, как вас там зовут, — не смейте трогать Алексея!

— Они без ошейников! — негодующе произнес Юлиан.

— Но у них скованы ноги, — возразил старший офицер.

— Ему всего лишь задали вопрос, где он был вчера после одиннадцати вечера, — заметил Опалин, на которого угроза балерины не произвела никакого впечатления.

Бесформенные фигуры, после того, как с них сняли покрывала, превратились в легко одетых красивых женщин. Они были облачены в белые, короткие юбки, скорее, просто куски ткани, обмотанные вокруг бедер, и плотные белые лифы. У каждой женщины была обнажена полоса тела между юбкой и лифом.

Ирина обернулась к Вольскому.

— На них слишком много одежды, — заметил Юлиан.

— И ты им не сказал? — вырвалось у нее. Премьер поглядел на нее и ничего не ответил.

— Эти рабыни приготовлены для подарков, — ответил офицер.

Юлиан осмотрел одну из женщин, затем подошел к другой и сорвал короткую юбку с ее левого бедра.

С видом человека, которого вынуждают признать неприятную для него правду, балерина повернулась к Опалину.

Одна из рабынь, блондинка, протестующе вздохнула, хотя не ее бедро подверглось такому внезапному насильственному осмотру.

— Он был у меня, у меня, ясно вам? Если кто-то чего-то не говорит, это не значит, что он в чем-то виноват… Это просто значит, что человек порядочный, что он не хочет… не хочет распространяться о своей личной жизни…

Юлиан изумленно оглядел женщину, затем повернулся к офицеру.

Антон покосился на Казачинского и понял, что его товарищ так же мало поверил в заявление Седовой, как он сам. Но что казалось совершенно непостижимым, так это то, что Опалин, которому случалось выводить на чистую воду куда более прожженных лжецов, чем взвинченная балерина, сделал вид, что верит ей.

— Эта даже не заклеймена!

— И вы готовы подтвердить ваше заявление письменно? — осведомился он.

— Клейма нет ни у одной из них, — ответил офицер. — Одна особа, чье имя не следует называть здесь, решила, что будет лучше оставить на усмотрение будущих хозяев этих рабынь, как их клеймить и клеймить ли их вообще.

— Конечно! — не колеблясь ни секунды, ответила Ирина.

Опалин поднялся с места. Он даже спиной чувствовал, что Маша смотрит на него с осуждением, хотя он вовсе не собирался — ввиду всех открывшихся обстоятельств — арестовывать премьера. «И что такого они все в нем нашли? — с неудовольствием подумал Иван. — Ну, внешность, конечно, и на сцене он выглядит куда лучше, чем в жизни… Но как можно настолько терять голову?»

— Понятно, — протянул Юлиан.

— Что ж, я очень рад, что все выяснилось, — скучным официальным тоном промолвил он.

Вольский повернулся, поглядел на Антона, и, хотя тот вовсе не собирался уступать ему дорогу, как-то само собой получилось, что молодой опер оказался в стороне, а Алексей вышел из канцелярии, высоко неся голову. Следом за ним кабинет покинула Ирина Седова.

— Это было вовсе не обязательно, — негромко заметил он, когда они были уже у лестницы.

— Они предназначены для подарка, — еще раз повторил офицер.

— Нет, это было обязательно, — горячо возразила Ирина. — Я поговорю с Геннадием, пусть этого подлеца уволят, пусть его выгонят из органов, посадят! Он же только и делает, что цепляется к тебе!

— Но они рабыни и ничем не отличаются от других рабынь, — возразил Юлиан.

Вольский остановился.

— Верно.

— Вот уж с кем точно не стоит обо мне говорить, так это с твоим маршалом… — заметил он с ледяным смешком.

— Обычное клеймо подойдет им, как и всем прочим.

— Леша…

— Да, — кивнул офицер.

Забывшись, она положила руку ему на плечо. Вольский ничего не сказал, он только повел плечом так, словно стряхивал какую-то грязь. Кровь бросилась молодой женщине в лицо. Седова опустила руку.

— Даже самые красивые рабыни должны носить простое клеймо, чтобы они помнили — они всего лишь рабыни!

— Ненавижу, когда мне делают одолжения, — заметил Алексей. — Особенно такие, о которых я не просил.

— Да, вы правы, — согласился офицер.

Одна из рабынь сердито напряглась, и это не ускользнуло от внимания Юлиана.

— Что, мне надо было стоять и смотреть, как тебя арестуют?

— Пора на борт! — позвал офицер, ждущий у люка.