— Это бы не имело смысла, — утешил ее я. — На Земле слишком мало господ.

— На Горе не ощущается их недостатка, — заметила она.

— Да, — улыбнулся я.

Она задрожала в моих руках.

— Я признаюсь тебе, что подхожу ошейнику, — прошептала она.

— Это правда, — согласился я.

— Я жажду, чтобы меня научили тому, что он значит, — сказала она.

— Тебя научат, — ободрил я ее.

— Научи меня понимать мой ошейник, — молила она. — Сделай меня рабыней, какой я жажду быть.

— Научу.

— Линда теперь готова служить своему господину, — проговорила она. — Господин, что случилось? — Она вдруг забеспокоилась.

Я посмотрел на нее, горячую рабыню на поводке в моих руках.

— Я возьму тебя под именем Беверли, — сказал я.

— Это было мое имя на Земле, очень давно, когда я была свободна, — сказала она.

— Теперь я даю тебе это имя, чтобы пользоваться тобой как рабыней.

— Да, господин.

— Ты когда-то была родом с Земли, не так ли?

— Да, господин.

— Ты и сейчас родом с Земли?

— Нет, господин.

Откуда ты теперь родом?

— С Гора, господин.

— Когда-то ты была свободной женщиной, не так ли? — я продолжал задавать вопросы.

— Да, господин.

— Ты теперь свободна?

— Нет, господин, — произнесла она и добавила: — Пожалуйста, господин!

— Что ты теперь? — спросил я.

— Теперь я ничто, просто горианская девушка-рабыня! — заплакала она и еще раз добавила: — Пожалуйста, господин!

— Как твое имя?

— Беверли, — ответила она. — Мое имя Беверли. Это имя, которым мой господин пожелал назвать меня.

— Это милое имя, — заметил я.

— Да, господин. Спасибо тебе, господин. Пожалуйста, господин! — взмолилась она.

— Ты, кажется, сексуально возбуждена, Беверли, — заметил я.

— Да, мой господин, — призналась она. — Пожалуйста, пожалуйста!

— Говори, рабыня, — приказал я.

— Беверли умоляет разрешить ей послужить своему господину, — произнесла она.

Тогда я взял ее, и в эти минуты, в беспомощных судорогах, рыдая, она радостно выкрикивала, подтверждая свою подчиненность мне:

— Теперь я ничто, только горианская девушка-рабыня! Я — ничто, простая горианская девушка-рабыня! И я твоя, мой господин! Я — твоя! Я — твоя!

* * *

Девушка, управлявшая поводком рабыни, которой я только что наслаждался, вернувшись, убрала руку с покорного, лежащего на булыжниках тела. Она лизнула и понюхала свои пальцы.

— Я вижу, ты заработала свой тарск, — заметила она.

— Да, госпожа, — счастливо ответила девушка.

Та, что управляла поводком монетной девушки, нагнулась, чтобы отвязать его от кольца для рабов.

— Пожалуйста, госпожа, — умоляюще проговорила рабыня, которой я только что наслаждался, с трудом вставая на колени и опуская голову к ногам девушки, — не отвязывай пока мой поводок!

— Уже поздно, — проговорила та, что была, очевидно, надсмотрщицей и воспитательницей новой девушки-рабыни.

— Но удовольствия господина не должны ничем прерываться, — заявила стоящая на коленях рабыня. — Так мне сказали в доме!

Стоя на коленях, она повернулась и с мольбой посмотрела на меня. Я вытащил еще один тарск. Тогда девушка подошла ко мне ближе и встала на колени, чтобы я мог из своего лежачего положения дотянуться до коробки для монет, висящей на цепи у нее на шее. Я положил в коробку еще один тарск. Стоящая на коленях девушка повернулась и умоляюще посмотрела на ту, под чьим руководством она была.

— Очень хорошо, — сказала девушка, посмотрев на коленопреклоненную рабыню. — Я подожду на улице.

Потом она взглянула на меня и сказала:

— Когда ты закончишь с ней, пришли ее ко мне.

— Хорошо, — ответил я.

Беверли стояла на коленях рядом со мной, счастливая, и я откинулся назад и лег на спину, на тунику, на камни улицы. Я почувствовал, как ее маленькие руки с любовью, робко касаются моих плеч и груди.

— Я не знала, что ты можешь быть таким, — сказала она. — Я никогда не видела тебя таким раньше.

— Женщина по-другому смотрит на мужчину, когда она рабыня, — высказался я.

— Да, господин. — Она улыбнулась. — Что ты должен думать обо мне? — печально спросила она.

— Я не понимаю, — проговорил я.

— Как я вела себя, как поступала, — объяснила она.

— Я не-понимаю.

— Как ты можешь уважать меня? — спросила она.

— Я не уважаю тебя.

— Ты не уважаешь меня? — не поверила она.

— Нет, — повторил я, — конечно нет, ведь ты рабыня.

— Да, господин. — Она улыбнулась и нежно поцеловала меня в правое плечо.

Затем она опустилась на колени рядом со мной. Ее колени были разведены в позе угождающей рабыни.

— Ты мало думаешь о рабынях, не так ли? — спросила она.

— Да, — согласился я.

— И значит, ты мало думаешь обо мне?

— Это так.

— Я хорошая?

— Да.

— А, если бы я не была хорошей?

— Тогда я не бросил бы еще одну монетку в твою коробку, — ответил я.

— А если бы я не оказалась хорошей в первый раз, после того как ты положил первую монетку в коробку?

— Я бы побил тебя.

— Ты мог бы побить меня? — не поверила она.

— Да.

— Я рада, что ты нашел меня приятной.

Я улыбнулся.

— К тому же, — продолжала Беверли, — ты бы имел право на возмещение убытков, хотя я сама не могла бы возместить их тебе, поскольку коробка заперта. Ты бы мог получить свои деньги позже, у моего хозяина.

— Я знаю, — согласился я.

— Но тогда я снова была бы побита, — проговорила она, — и без сомнения, кнутом.

— Да, — подтвердил я.

Удовлетворение от монетной девушки в своем роде гарантировано, или можно получить свои деньги назад. Ничего удивительного, что девушки в таких условиях стремятся изо всех сил доставить удовольствие.

— Я положил вторую монетку, не так ли, в твою коробку? — спросил я.

— Да, господин.

— Принимайся за дело.

— Да, господин, — ответила она и, нагнувшись вперед, легла на меня.

Я почувствовал ее сладкие губы, и маленькие зубы, и язык на моем теле. Несколько мгновений спустя я приказал ей лечь на спину.

* * *

Она лежала рядом со мной. Затем я подтянул ее за цепь поближе к себе и бросил еще одну монетку в маленький металлический ящик. Она поцеловала меня.

— Еще раз, господин? — спросила она.

Я взял ее за руки и бросил под себя.

— Знаешь ли ты название этой улицы? — спросил я.

— Улица Извивающейся Рабыни, — ответила она.

— Извивайся, рабыня!

— Да, господин.

* * *

Прошел еще один час. Она лежала рядом со мной, мягко прижимаясь всем телом, целуя мою руку, плечо и грудь покорно, нежно.

— Очень хорошо, — сказал я.

— О да, господин, — выдохнула она. — Да, да, господин!

Затем она снова была подо мной, и я посмотрел в ее глаза.

— Да, господин, — проговорила она. — Да, да, да, господин!

Я приготовился снова овладеть ею, когда внезапно увидел страх в ее глазах.

— О нет, господин! — закричала она. — Нет! Нет!

— В чем дело? — спросил я.

— Монета! — воскликнула она в отчаянии. — Монета. Ты не заплатил!

Я улыбнулся.

— Я монетная девушка, — отчаянно закричала она. — Мной нельзя владеть без монеты!

— О! — протянул я.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, заплати монету!

— Ты умоляешь об этом?

— Да, господин, — проговорила она. — Да, господин!

— Очень хорошо, — сказал я и положил следующую монетку в коробку для денег.

— Спасибо тебе, господин, — выдохнула она, протягивая мне губы. — Теперь возьми меня, возьми меня, возьми меня!

— Очень хорошо.

* * *

— Скоро рассвет, — заметил я.

— Да, господин, — прошептала она тихо, испуганно.

— Мы должны подумать о твоем возвращении к хозяину, — проговорил я.

— О, пожалуйста, господин, не сейчас, — взмолилась она. — Позволь мне побыть с тобою еще хотя бы совсем немного.

— Хорошо, — согласился я, — может быть, секундочку.

— Я никогда не захочу покинуть тебя, — призналась она и схватилась за меня.

— Кому ты принадлежишь? — спросил я.

— Не знаю, — проговорила она, — без сомнения, какому-то содержателю монетных девушек. Меня отдали ему при дележке добычи, захваченной во владениях Поликрата.

— Как он выглядит, твой хозяин?

— Я не знаю, — сказала она. — Я ни разу в жизни не видела его.

— Какой он человек? — спросил я.

— Он грубый и жестокий, неуступчивый и безжалостный, — призналась она. — Он держит меня как рабыню.

— Ты боишься его?

— Я ужасно боюсь его, — сказала она. — Я принадлежу ему.

— Возможно, он не такой уж плохой человек, — заметил я.

— Он содержит меня закованную в подвале, в темноте, — проговорила она. — Он кидает мне куски пищи, которые я, будучи на цепи, должна или найти, или испытывать муки голода.

— Возможно, он просто хочет приучить тебя к тому, что ты рабыня, — предположил я.

— Он уже очень хорошо научил меня этому, — согласилась она.

— По словам, он не производит такого уж плохого впечатления, — сказал я. — Если бы ты принадлежала мне, может быть, я обращался бы с тобой так же, по крайней мере первое время.

— Пока бы я не поняла как следует, кому я принадлежу? — спросила она.

— Да.

— А что, если девушка не способна выучить урок?

— Ее всегда можно скормить слинам, — объяснил я.

— Она выучит урок, и хорошо выучит, — проговорила девушка.

— Конечно.

— Но он ни разу не позвал меня к своей кушетке, чтобы обидеть, или приласкать, или приказать мне доставить ему удовольствие.

— Понимаю, — ответил я.

— Если бы ты владел мною, — поинтересовалась она, — ты бы использовал меня к этому времени, не так ли?

— Да, — подтвердил я, — если бы я владел тобой, несомненно, к этому времени я бы заставил тебя доставлять мне удовольствия.

— Возможно, он не находит меня привлекательной, — предположила она. — Возможно, у него много женщин. Возможно, он не видит во мне ничего любопытного, что можно было бы использовать.

— Возможно, — согласился я.

Она лежала, прижавшись ко мне, головой на моем бедре и дрожала.

— Я боюсь быть рабыней, — прошептала она.

— У тебя есть для этого основания, — ответил я.

— Меня могут купить, или продать, или просто отдать, — продолжала она. — Меня даже могут убить по малейшей прихоти хозяина.

— Да.

— Господин, — обратилась она ко мне.

— Да?

— Господа не уважают своих рабынь, не так ли? — спросила она.

— Конечно нет, — ответил я.

— Но не могут ли они иногда испытывать другие чувства по отношению к ним? — Ее голос был тихим и испуганным.

Я понял, что она боится, что ее могут ударить.

— Да, могут, — ответил я.

— Какие чувства? — В вопросе слышалась робость, мольба.

— Раздражение, — начал я, — желание, вожделение.

— Но нет ли еще каких-то чувств, которые хозяин мог бы иногда испытывать по отношению к своей рабыне? — снова спросила она.

— Какие чувства ты имеешь в виду? — уточнил я.

— Пожалуйста, господин, — всхлипнула она, — не заставляй меня говорить!

— Хорошо, — согласился я.

Я почувствовал ее слезы и ее волосы у себя на бедре. Несомненно, трудно, подумал я, быть девушкой-рабыней. Они такие беспомощные.

— Уже светло, — заметил я.

— Я слышу колокольчик, — прошептала она.

— Это не колокольчик монетной девушки, — объяснил я. — Это колокольчик торговца молоком боска. Он обходит округу, поднимаясь по улице.

— Не отсылай меня от себя, — попросила она.

— Но ведь тебя, рабыня, могут увидеть, раздетую, привязанную за поводок, лежащую на улице? — спросил я.

— У рабынь нет гордости, — ответила она.

— На колени, — скомандовал я.

— Да, господин, — ответила она, вставая на колени.

Я поднялся и посмотрел на нее, стоящую на коленях на камнях в сером свете горианского рассвета.

— Используй меня еще хоть разок, — умоляла она, — прежде чем отошлешь прочь.

Я смотрел на нее.

— Укороти мой поводок, — попросила она. — Свяжи мне руки спереди. Привяжи меня плотно к кольцу.

— Торговец молоком боска приближается, — заметил я.

— Мне все равно, — сказала она. — Возьми меня у него на глазах.

Довольно грубо я подтянул ее за кожаный ошейник к кольцу. Там я развязал и снова завязал поводок, значительно укоротив его. Она стояла на коленях у стены. Тугая привязь была натянута между тяжелым металлическим кольцом и крепким кольцом на ее ошейнике сзади. Поводок держал ее голову поднятой вверх и был длиной около восемнадцати дюймов. Девушка вытянула руки в мою сторону, скрестив запястья. Свободным концом поводка я крепко связал их вместе у нее спереди. Потом я снова посмотрел на нее.

— Ты теперь связана почти так же, — проговорил я, — как та девушка на дороге, недалеко от лавки Филебаса в Аре.

— Да, — счастливо выговорила она.

— Я принес ей глоток воды, — вспомнил я. — Я установил плату за эту услугу — она должна была отдаться мне.

Это произошло очень давно, когда я был шелковым рабом во владении леди Флоренс из Вонда. Позже я сам захватил в плен свою госпожу и продал ее в рабство. Она теперь принадлежала Майлзу из Вонда, который помог нам в нашей борьбе против пиратов. Она была частью добычи, как и многие другие рабыни, взятой во владениях Поликрата. Моя бывшая госпожа была теперь не чем иным, как послушной и радостной рабыней для любви у гордого уроженца Вонда.

— Ты был зверем, мой господин, — сказала она.

— Да, — согласился я.

Я посмотрел сверху вниз на ту, что была когда-то мисс Беверли Хендерсон из Нью-Йорка. Она была хороша, обнаженная и связанная, на привязи у кольца для рабов.

— Ты обвинила меня в том, что я изнасиловал ее, — сказал я. — Ты была в ярости.

Тогда мимо проносили паланкин Онеандра, торговца солью и кожей из Ара. В двойной шеренге красавиц, привязанных к концу паланкина и выставленных напоказ в коротких туниках, с закованными в наручники за спиной руками, находилась девушка, стоящая сейчас передо мной на коленях. В тот раз паланкин остановился, поскольку Онеандр решил провести часть дня с другим человеком, тоже в паланкине, с выставленными напоказ рабынями. Когда я оторвался от девушки у кольца, я увидел среди этих рабынь ее, ту, что когда-то была мисс Хендерсон. Это было впервые, когда я увидел ее в качестве рабыни. Я никогда не забывал первое впечатление от этого. Это был один из самых волнующих моментов в моей жизни.

— Да, — подтвердила она. — Я была в ярости.

— Я только заставлял ее заплатить за глоток воды, — объяснил я.

— Но заставил ее платить как рабыню, — заметила она.

— Конечно, — согласился я. — Она и была рабыня. Как и ты, — добавил я.

— Ты знаешь, почему я была в ярости? — поинтересовалась она.

— Ты почувствовала жалость и негодование, видя, как обижают одну из твоих сестер по рабству? — предположил я.

— Нет, — опровергла меня она. — Я была в ярости, что это она, а не я была принуждена тобой с такой легкомысленной дерзостью обслуживать тебя у кольца.

Я улыбнулся.

— Я хотела быть у кольца вместо нее, — заявила она.

— Понимаю, — произнес я.

— И вот сейчас я у такого же кольца перед тобой.

— И хорошо привязана к нему, — добавил я.

— Да, господин.

— Та девушка, — начал я, — на самом деле не была изнасилована у кольца. Она просто расплачивалась за глоток воды. — Я посмотрел на нее: — Скорее это ты будешь изнасилована у кольца.

— Да, мой господин! — сказала она.

Я присел рядом с ней. Я слышал невдалеке звон колокольчика.

— Торговец молоком боска приближается, — сообщил я ей.

— Возьми меня, возьми меня! — взмолилась она.

— Ты бесстыжая? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Я — рабыня. Возьми меня!

Я посмотрел на нее. Она ответила диким взглядом. Тогда я положил крошечную монету в один тарск в коробку, свисающую с ее шеи. Она, напрягаясь из-за поводка и ошейника, попыталась прижаться ко мне. Я взял ее за лодыжки, правую лодыжку — левой рукой, а левую — правой, и посадил ее. Потом я подтянул девушку к себе и завел ее связанные руки вверх и за голову. Затем раздвинул ее лодыжки.

— Да, господин! — крикнула она.

Совсем близко я слышал колокольчик и скрип узких деревянных колес тележки торговца молоком боска. Вскоре он остановился где-то за нами, справа от меня.

— Да, господин! Да, господин! — всхлипывала девушка.

Когда я закончил с ней, я встал. Она лежала у моих ног, на камнях, на боку, глубоко дыша. Она повернулась, чтобы посмотреть на торговца молоком боска, а затем снова легла на бок, правой щекой на камни, глядя сквозь полуопущенные ресницы на просыпающуюся улицу.

— Она темпераментная, — заметил торговец.

— Да, — согласился я.

И он, звеня в колокольчик, нагнулся к постромкам, привязанным к двум деревянным ручкам, взял их и покатил за собой свою двухколесную тележку вверх по улице.

— Как ты овладел мной! — произнесла девушка. — Несомненно, в тебе ничего не осталось от слабака с Земли.

Я освободил ее руки и отвязал поводок от кольца.

— Не оскорбляй мужчин Земли, — сказал я. — Когда-нибудь некоторые из них, устав от угнетения, могут предъявить права на свое мужское начало.

— Это противоречит закону, — заметила она.

Я пожал плечами.

— Антибиологический закон может быть отменен, — сказал я. — Политические формы могут быть заменены.

— Мужчины на Земле потеряли свое мужское начало, — проговорила она.

— Возможно, — ответил я.

— Потребовалась бы революция, — добавила она.

— Возможно, — повторил я. — Не знаю.

Затем я резко приказал:

— На колени!

Она быстро выполнила приказ.

— В позицию угождающей рабыни! — приказал я.

Она приняла позу угождающей рабыни, откинувшись на пятки, колени широко расставлены, с прямой спиной, руки на бедрах, с поднятой головой. Женщина очень красива в такой позе, гордая, возбуждающая, покорно выставленная на показ.

— Таких революций не потребуется на Горе, господин, — проговорила она.

— Да, — согласился с ней я.

Затем я медленно, осторожно повернул на ней ошейник, поскольку он был высокий, толстый и плотно прилегавший. Массивное кольцо на ошейнике оказалась спереди, на ее горле. С него свисал длинный поводок. Я сложил поводок петлями. Она настороженно смотрела на петли. Такие петли хорошо служат в качестве кнута.

— Целовала ли ты когда-нибудь кнут? — спросил я ее.

— Не считая тренировок и рук аукциониста, когда меня продавали?

— Да.

Она не поднимала глаз.

— Отвечай!

— Меня однажды отдали на ночь во владениях Поликрата тому, кто, как мы думали в то время, был курьером Рагнара Воскджара, — прошептала она. — Он заставил меня целовать его кнут.

— Посмотри сюда, рабыня, — приказал я ей.

— Да, господин.

— Тот человек во владениях Поликрата, — начал я.

— Да, господин.

— Ты отдалась ему?

— Не заставляй меня отвечать тебе на такой вопрос, пожалуйста, — попросила она.

— Посмотри мне в глаза, — велел я ей.

— Да, господин, — с отчаянием произнесла она.

— Говори.

— Да, господин, — ответила она. — Я отдалась ему.

— Полностью, — спросил я, — как униженная рабыня, которой ты являешься?

— Да, — призналась она. — Я отдалась ему полностью и как униженная рабыня, каковой и являюсь.

— Ты отдалась ему более полно и более по-рабски, чем мне?

— Нет, господин. — В ее глазах стояли слезы. — Вы двое — самые могущественные из господ, которые пользовались мной.

— Понимаю, — сказал я.

— Да, господин, — проговорила она.

— Как он выглядел? — спросил я.

— Я не знаю, господин, — ответила она. — В зале для празднования у Поликрата на нем была маска. Позже, в комнатах, когда он пользовался мной, мне завязали глаза.

— Понятно.

— Именно он первый полностью научил меня, что значит быть женщиной-рабыней.

— Ты благодарна ему?

— Да, господин, — подтвердила она.

— Целуй кнут, — приказал я.

Она взяла сложенный кольцами поводок маленькими руками и, опустив голову, покрыла его поцелуями. Потом она подняла на меня глаза, в которых были с тезы.

— Теперь, мой господин, — сказала она, — я поцеловала и твой кнут тоже.

— Может быть, когда-нибудь ты снова станешь собственностью того господина с празднеств Поликрата, — проговорил я.

— Нет, господин, — возразила она, — несомненно, у него есть высокородные и красивые горианские девушки, чтобы служить ему. Я только жалкая земная девушка-рабыня. Думаю, он уже забыл меня. Я была для него всего лишь новинкой и удовольствием на одну ночь.

— Понимаю, — откликнулся я.