– Господи, что с твоей рукой? – ахает третья.

– Случайно разбил кружку и порезался, – коротко отвечаю я.

Девочки принимаются сочувственно охать.

– Ладно, мне пора, – говорю я, надеясь, что это прозвучало не слишком грубо. В груди медленно поднимается волна паники, дыхание учащается. Но так просто меня не отпустят.

– Подожди, подожди! Я только хочу, чтобы ты знал, как сильно изменил мою жизнь. Я очень, очень тебя люблю! Ты помог мне пройти через многое. Спасибо тебе.

Я моргаю, чувствуя, как усталость наваливается свинцовым грузом.

– Как ты можешь меня любить, если совсем не знаешь? – вдруг спрашиваю я.

Девочки замолкают.

– Мы… мы тебя знаем, – запинаясь, произносит одна, а остальные ей вторят. – Мы любим тебя!

– Но это не настоящая любовь, – возражаю я.

– Настоящая! – Девочки срываются на крик.

Говорят: они рабы. Нет, люди. Они рабы. Нет, они живут с нами под одной крышей. Сенека. Нравственные письма к Луцилию
– Как вы можете любить кого-то, с кем даже ни разу не разговаривали? Вы не знаете меня в реальной жизни.

Марта проверяет воду: едва теплая. Амара уже разделась и, лежа в ванной, внимательно разглядывает свои ноги, чтобы избавиться от каждого случайного волоска, ведь кожа должна быть безупречно гладкой. Домашняя ванна не сравнится с горячими Венериными термами, но Амаре больше ничего не остается, чтобы освежиться к приходу любовника.

– Но сейчас-то мы разговариваем. Это и есть реальная жизнь.

Намывшись вдоволь, Амара сбрызгивает ладони жасминовой эссенцией и натирает ей все тело. По комнате разливается неимоверно сладкий аромат, но Амара знает, что он станет слабее к вечеру, когда явится Руфус, который так любит тонкий запах жасмина.

– А до этого? Я же был для вас только фотографией на экране.

Девочки молчат.

— Ты точно купила его любимый сыр? — спрашивает Амара, щедро смазывая эссенцией плечи.

– Я рад, что помог тебе, – бросаю я и ухожу, прежде чем они успеют что-то сказать или схватить меня, прежде чем они начнут звонить друзьям, прежде чем опомнятся и побегут за мной, чтобы выразить свою «любовь».

– Мы знаем тебя, Джимми! – кричат они мне вслед. – И любим тебя!

— Да, — отвечает Марта, не поднимая глаз.

И пусть они не имеют в виду ничего дурного, от их слов у меня мороз по коже. Я в ужасе от того, как искренне они верят в свою «любовь». Господи, что я наделал? Когда я наконец добираюсь до дома и без сил опускаюсь на пол в прихожей, меня накрывает паническая атака. Я не могу дышать, меня трясет, мне кажется, что я сейчас умру, а если не умру, меня кто-нибудь убьет, и как я спасу себя? Как я смогу себя защитить?

— А что с рагу? Бобы не передержала?

– Джимми!

— Нет.

Может, пусть лучше какая-нибудь безумная фанатка прикончит меня во сне, и все это прекратится, и я…

– Джимми, посмотри на меня.

— В тот раз он был недоволен.

Господи, пожалуйста, пожалуйста, я просто хочу быть счастлив, разве я о многом прошу?

– Джимми, у тебя приступ паники. Посмотри на меня.

Марта молчит. Ей приходится делить кухонные обязанности с привратником Ювентусом, но ни один из них в готовке не силен. Обычно Амара посылает Марту или Ювентуса в харчевню на углу и просит разогреть купленные блюда дома. Амара протягивает руку за полупрозрачной шелковой туникой, которую всегда надевает, чтобы усладить Руфуса, когда тот приходит один. Марта подает тунику госпоже и помогает ей задрапировать ткань так, как нужно. Наряд вышел очень откровенным. Как бы Амаре хотелось, чтобы вместо Марты рядом оказалась Виктория или Бероника. Амара спросила бы у них, как она выглядит, и получила бы честный ответ.

Захлебнувшись очередным судорожным вдохом, я пытаюсь сосредоточиться. Передо мной сидит Роуэн.

– Дыши со мной, – говорит он спокойным ровным голосом. – Вдох…

Амара одета, и Марта поправляет ей прическу. Последний штрих сурьмы вокруг глаз, и Амара наконец проходит в столовую, где станет дожидаться патрона. Она никогда не ест в столовой без Руфуса: эта зала слишком уж просторна. Марта зажгла масляные лампы, прикрепленные к верхушкам длинных бронзовых колонн, и теперь в их свете видны фрески. По стенам распластаны несчастные смертные любовницы Юпитера — на некоторых почти нет одежды. Неподалеку от дверного проема Ио превращается в корову, а Леда обнимает лебедя над ложем, на котором возлежит Амара. Ей здесь всегда не по себе. Эти сюжеты пробуждают слишком яркие воспоминания о лупанарии, хоть роспись и выполнена с большим вкусом.

Он втягивает воздух через нос, и я стараюсь повторить – но у меня не получается, спазм стискивает горло, я тону. Кажется, меня сейчас вырвет.

В доме тихо. Здесь нет никого, кроме Амары и двух рабов, что принадлежат ее любовнику. Ювентус, должно быть, сидит в каморке у дверей, а Марта разогревает на кухне бобовое рагу. В февральском воздухе становится все прохладнее, и, чтобы не озябнуть, Амара набросила на плечи шаль. От тревожного ожидания у девушки бешено бьется сердце. Она мечтает впиться зубами в кусок хлеба, чтобы наполнить желудок и приняться за вино. Руфус может прийти еще не скоро. Амара сверлит взглядом атриум, темнеющий в дверном проеме, и мысленно поторапливает любовника — так она голодна.

– Выдох… – не сдается Роуэн.

Я дрожу, воздух толчками вырывается из груди. Не могу. Не получается. Все не так. Все плохо.

У Амары урчит живот. Решено. Уж лучше толстая любовница, чем омерзительная. Взяв с блюда кусок хлеба, она набивает им рот. Не считая сладкой лепешки в гостях у Друзиллы, она ест впервые за день. Во время их прошлой встречи Руфус пытался обхватить талию Амары ладонями, но его пальцы не сомкнулись на спине любовницы. Он всегда брал Амару за талию, восхищаясь ее стройностью, и Амара никогда не придавала этому значения, не думала, что Руфус проверяет, не растолстела ли она.

– Вдох.

Я пытаюсь, честно, пытаюсь, но не выходит, легкие отказываются принимать кислород.

— По крайней мере, никто не сможет упрекнуть меня в том, что я морю тебя голодом, пташка, — усмехнулся Руфус, опустив руки.

– Выдох.

Роуэн твердит эти слова, как мантру, снова и снова, размеренно, монотонно. Я уже сбился со счета и не знаю, сколько времени проходит, прежде чем ко мне возвращается способность дышать. В конце концов я встаю с пола, чтобы, опираясь на Роуэна, доплестись до дивана в гостиной. Роуэн приносит мне полотенце – я весь мокрый от дождя и пота – и стакан воды. Руки дрожат так, что половину я проливаю на пол.

Сперва Амара сгорала от стыда. Затем негодовала. Чего он ждал? Что Амара останется такой же тощей, как во времена борделя, когда могла позволить себе поесть лишь раз в день? Но Амара проглотила обиду. «Руфус не желает мне зла», — убеждала она себя. Ей повезло иметь такого преданного патрона. И быть может, в его словах не было укора. Быть может, он сказал это между прочим. Или даже по-доброму пошутил. Но все-таки ради предосторожности Амара решила есть поменьше.

– Мы больше не живем в реальном мире, – шепчу я.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает Роуэн.

До Амары долетает шум открывающейся двери и приглушенные мужские голоса. Она тут же отбрасывает хлеб, скидывает шаль и подтягивает ноги, чтобы принять как можно более соблазнительную позу. В темноте возникает чей-то силуэт. Разглядеть из освещенной столовой, кто идет по сумрачному атриуму, непросто, но Амара знает, что это не Руфус — слишком худой, слишком легко ступает. Амара выпрямляется, и у нее внутри все обрывается от разочарования, когда в комнату входит Филос.

Боже милостивый, хочу. Очень хочу.

— Господин просит передать свои извинения: он не сможет прийти сегодня.

– Нет.

Филос стоит в дверях на почтительном расстоянии от Амары. В отличие от Ювентуса, который никогда не откажет себе в удовольствии рассмотреть любовницу господина, когда та в прозрачной тунике, Филос смотрит Амаре прямо в глаза.

Четверг

— Ему нужно поужинать с Гельвием.

— О-о, — откликается Амара, потянувшись за шалью, чтобы прикрыться. — И это истинная причина?

В прошлой жизни, когда Амара еще принадлежала Феликсу, Филос сам рассказывал ей, что у Руфуса есть вторая любовница. Тогда Филос уверял Амару, что интрижка с рабыней ничего не значит для его господина, и оказался прав.

— Клянусь, — отвечает Филос. — Он очень огорчился, что не сможет увидеться с тобой.

Амара облегченно выдыхает. Филос отступает назад, собираясь уйти.

Я не боюсь. Я рождена для этого. Жанна д’Арк
— Не хочешь чего-нибудь съесть? — выпаливает Амара, не желая оставаться одной.

АНГЕЛ РАХИМИ

Сегодня я увижу «Ковчег».

— Здесь? — изумленно спрашивает Филос.

Я услышала их песни, когда мне было тринадцать. Пасмурным ноябрьским вечером я валялась в кровати и просматривала бесконечные ролики на ютьюбе. И совершенно случайно наткнулась на них.

Они пристально смотрят друг на друга; у Амары от смущения начинают гореть щеки. Филос вновь заговаривает приглушенным голосом:

Их первое видео тогда набрало всего несколько тысяч просмотров. А они были моими ровесниками, парнями тринадцати и четырнадцати лет. Волосы Джимми напоминали коричневую мочалку, Роуэн еще носил дурацкие очки без оправы, а Листер – слишком короткие джинсы.

— Ты знаешь, что я не могу. Какой раб станет есть еду своего господина в его же столовой?

Музыкальный взрыв в семейном гараже.

«С его же любовницей», — мог бы добавить он, но не стал.

Они исполняли кавер на песню «Blue» группы Eiffel 65’s – в своем, более рокерском стиле, причем Джимми играл сразу на двух синтезаторах.

Через пару недель видео завирусилось.

— Ты прав, — отвечает Амара. — Прости.

Мне нравится думать, что я была с ними с самого начала. Что я рядом вот уже пять лет. И когда я вижу в твиттере фотографии с концертов в Маниле, Джакарте, Токио и Сиднее, я чувствую себя частью этого. Я одна из немногих, кто прошел с «Ковчегом» весь путь.

И неважно, что они про меня не знают.

В воздухе повисает неловкое молчание; Амара не двигается с места, Филос замер в дверях. Амаре кажется, что Филос так же одинок, как и она, несмотря на все его призывы к соблюдению пристойности.

Суть фанатства не только в том, по чему ты фанатеешь. Нет, предмет поклонения, конечно, имеет огромное значение, но им всё не ограничивается. Мое увлечение «Ковчегом» – нечто большее, чем крики в сети о том, как я люблю наших мальчиков. Фандом подарил мне людей, с которыми я последние пять лет обсуждала то, что меня волнует. Помог обрести виртуальных друзей, которые стали ближе любых знакомых из реального мира. Благодаря «Ковчегу» я присоединилась к сообществу, созданному теми, кто жаждет любви и надежды – и хочет хоть на время убежать от своей жизни. Став фанаткой «Ковчега», я наконец поняла, зачем просыпаюсь по утрам. Теперь мне есть чего ждать – и есть о чем мечтать перед сном.

Но многие относятся к этому со снисхождением или даже пренебрежением. Особенно взрослые. Они считают нас глупыми девчонками. Конечно, ведь на слуху обычно те, кто в своем увлечении заходит слишком далеко, но по ним судят остальных. Взрослые считают, что мы любим «Ковчег» потому, что наши мальчики хорошо выглядят; что мы слушаем их песни потому, что они поют о знакомых и понятных мне вещах. Они полагают, что фандом «Ковчега» состоит исключительно из девочек традиционной ориентации, которые только и знают, что истошно визжать и грезить о том, как бы выскочить замуж за музыканта.

— Если желаешь выпить в саду, — медленно выговаривает Филос, будто бы прощупывая почву, — я мог бы ненадолго задержаться и рассказать тебе, как у господина прошел день. Думаю, эконом может себе это позволить.

Они и половины не понимают. Да и откуда? Взрослые вообще невысокого мнения о подростках.

Но, несмотря на всю жестокость этого мира, мы выбираем «Ковчег». Мы выбираем надежду, свет, радость, дружбу и веру – пусть наши жизни не идеальны, пусть в них мало веселого и интересного, пусть мы сами не представляем собой ничего особенного, в отличие от парней из «Ковчега». Да, может быть, оценки у меня так себе, друзей почти нет, а через несколько дней я вернусь к своему невзрачному существованию и пойду учиться в университет средней руки, чтобы потом найти непримечательную работу, – но это чувство навсегда останется со мной.

Страсть. Страсть, которая помогает жить.

Амаре неясно, в шутку или всерьез Филос произнес последнюю фразу. Раньше они общались очень непринужденно. Амара до сих пор помнит, что он сказал ей, когда однажды вечером забрал из борделя и повел к господину. «А ведь рабом быть непросто, да? Когда ты молод, тебя имеют, когда ты стар, тебя имеют с двойной силой».

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

Когда Листер выходит из комнаты в свитере, будто сделанном из пластика, Роуэн встречает его появление тяжелым вздохом.

Воспоминание о том, как бранился Филос, заставляет Амару улыбнуться.

– Я ничего не имею против гранжа, но ты похож на мешок с мусором, – говорит он.

– Хотя тебе идет, – добавляю я. – В смысле, если кто и может хорошо выглядеть в мусорном мешке, так это ты.

— Прекрасно, — произносит она, взяв два винных бокала и знаком попросив Филоса захватить кувшин.

Во взгляде, который бросает на меня Роуэн, ясно читается: «Не поощряй его!»

Амара проходит через сад, Филос следует за ней. Портрет Дидоны скрывает тень. Они садятся на каменную скамью. Их разделяют бокалы и кувшин, а еще довольно большой промежуток, оставленный Филосом, который старается занимать как можно меньше места. Филос, как Амара и предполагала, отказывается от вина.

На часах десять утра, и вот уже тридцать минут наша квартира напоминает магазин одежды, в котором случился небольшой взрыв. Это обычная часть подготовки к шоу. Куча дизайнеров отправляют разнообразные наряды Таше и ее команде стилистов, те доставляют их нам, а мы выбираем. Разумеется, не без помощи упомянутых стилистов. Сейчас мы трое – я, Роуэн и Таша – сидим на спинке дивана и смотрим на Листера, который кружится по гостиной, как девочка в праздничном платье.

Наконец он кладет руки на бедра и резко выгибается вперед. А джинсы у него, надо заметить, очень тесные. Роуэн закрывает глаза рукой, заслоняясь от пикантного зрелища.

— Так что же Руфус с Гельвием обсуждают сегодня? — спрашивает она.

– Так что, да или нет? – игриво спрашивает Листер.

— Празднества, — отвечает Филос. — Руфус предложил устроить после кампании представление в театре. Гельвий не прочь сэкономить, но ему совсем не хочется, чтобы его имя забылось.

– Нет, – решительно отвечает Роуэн.

– Да. – Я поднимаю большой палец вверх.

В этом году Гельвий участвует в выборах на должность эдила Помпеев и почти не сомневается в своей победе. Должность эта не только управляющая, но и символическая, и избранным эдилам полагается тратить собственные деньги на бесплатные развлечения для народа. Руфус подумывает заявиться на выборы в следующем году и хочет заранее найти единомышленников.

– Нет, милый, – качает головой Таша. Из-за американского акцента ее голос звучит как-то по-матерински. – Ты в самом деле выглядишь отвратительно. Где куртка-бомбер, которую я тебе дала? Та, что из коллекции весна-лето от «Ветементс».

Листер закатывает глаза.

— Разве они оба не могут присвоить себе лавры? — удивляется Амара.

– Я просто подумал, что неплохо было бы что-нибудь поменять.

– Это последний концерт вашего тура. Ты не можешь выглядеть так, будто мы тебя на помойке нашли.

— Я уверен, что все к этому и идет, — отвечает Филос. Протянув руку к кустарнику, растущему у скамьи, он срывает и растирает пальцами его ароматный стебелек. Тимьян. Вдохнув этот запах, Амара тут же переносится в детство и видит отца, который из трав, горячей воды и меда готовит лекарство от кашля. «Хорошо для пищеварения. И от меланхолии помогает». Филос рвет стебелек на мелкие кусочки, бросая их на землю.

– Да ладно тебе, Таш, я никогда так не выгляжу, – подмигивает ей Листер. Таша в ответ бросает в него ботинком. Листер со смехом уклоняется и скрывается в комнате. Роуэн тоже уходит переодеваться.

– Джимми, а ты что выбрал? – спрашивает меня стилист из команды Таши.

— Как успехи с арфой? — спрашивает он.

Я в ответ растерянно пожимаю плечами. С подбором одежды у меня всегда проблемы – слишком уж ее много. Мне все нравится, правда все. И порванные джинсы, и худи с яркими слоганами, и рубашки под горло, и ботинки-милитари, и «Вансы», и серьги, и мягкие футболки из хлопка. Иногда выбор наряда для концерта увлекает меня больше, чем сам концерт.

– Как насчет этого? – Таша зарывается в сумку с одеждой и вытаскивает черную толстовку-худи с монохромной фотографией Джейка Джилленхола из «Донни Дарко»[15]. На одном рукаве крупными белыми буквами напечатано слово «ПРАВДА», на другом – «ЛОЖЬ».

— Друзилла считает, что мне нужно попросить арфу у Руфуса, и тогда я смогу заниматься дома, — отвечает Амара. — Но мне не верится, что однажды я научусь хорошо играть. — Она отпивает из бокала, чувствуя, как вино наполняет ее теплом. — А после урока я видела Примуса. Он учил буквы в саду.

– Выглядит неплохо, – киваю я.

— О! — восклицает Филос. — Помнится, я в детстве тоже этим занимался. В родительском доме.

– И к ней рваные черные джинсы? – предлагает Таша.

– Определенно.

Вечереет, но еще достаточно светло, и Амара видит, что эти воспоминания вызывают у Филоса улыбку. Он наконец оставил стебель тимьяна в покое.

Внезапно в гостиной появляется Роуэн в одних боксерах.

– Таша, а тебе прислали тунику, которую я присмотрел?

— Ты когда-то был свободным? — спрашивает Амара. Удивление ее так велико, что она задала личный вопрос. Она была совершенно уверена, что Филос родился рабом.

– Да, загляни в сумку возле двери. К ней подойдет джемпер с «Металликой».

– Точно, вот она. Как думаешь, лучше с леггинсами или с джинсами?

— Нет, я всегда был рабом, — отвечает он. — Но образованным.

– С леггинсами, – решительно отвечает Таша.

– Заметано.

Амара всматривается в Филоса: ей хочется узнать больше, не проявляя излишнего любопытства. Филос вновь расплывается в улыбке. Амара понимает, что ему приятна ее заинтересованность; его серые глаза светятся озорством. Теперь он больше походит на Филоса из воспоминаний Амары о времени, когда они были настоящими друзьями.

Возвращается Листер: страшный пластиковый свитер канул в Лету, зато теперь за его спиной развевается что-то подозрительно похожее на плащ. Таша сердито скрещивает руки на груди:

– Я такого не заказывала!

— Муза, скажи мне о том многоопытном муже, — Филос переходит на греческий, — который долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою, многих людей города посетил и обычаи видел, много духом страдал на морях.

Листер, явно довольный собой, принимается бегать по комнате, напевая главную тему из «Бэтмена». Таша швыряет в него вторым ботинком – и снова промахивается. Листер картинно взвизгивает и легко уклоняется от снаряда, а затем бежит ко мне, чтобы накрыть плащом. Я не могу перестать смеяться – мы словно в тесной палатке, а Листер улыбается, и эта улыбка, непривычно мягкая, на миг переносит меня в прошлое, когда все это было нам в новинку, когда мы были еще детьми и искренне наслаждались происходящим. Но потом он сдергивает плащ, наваждение проходит, и все возвращается на круги своя.

— Ты учил Гомера наизусть? — изумляется Амара.

– Вот уйду от вас, начну выступать соло и буду носить плащи, какие захочу! – заявляет Листер.

– Флаг тебе в руки! – машет рукой Таша. – А до тех пор спрячь этот кошмар от меня подальше.

— Кое-что из Гомера, — поправляет ее Филос. — Честно признаться, это чуть ли не единственный отрывок, который я помню. Я едва заучил пару сотен стихов «Одиссеи», но тут дети господина запретили мне их читать.

Дверь комнаты Роуэна открывается, и он выходит в концертном костюме – черной тунике с черными леггинсами. В таком виде он похож на святого со старинных полотен. Правда, ни одного святого, насколько я помню, не изображали с именинным тортом в руках.

Пока я таращусь на утыканный свечками торт, Листер приглушает свет в гостиной, и все вдруг начинают петь «С днем рожденья тебя».

— За что они с тобой так? — спрашивает Амара.

Меня.

Погодите-ка.

— У меня больно хорошо получалось, — отвечает Филос. Амара ждет, что он скажет что-нибудь еще, но ему явно не по себе, словно он понимает, что и так сообщил слишком много.

В смысле?

Какое сегодня число?

— Прости, мне не… — Филос умолкает на полуслове. — Пойду попрошу Марту приберечь ужин. Руфус сказал, что зайдет к тебе, как только сможет. Может быть, завтра. Доброй ночи.

Роуэн подносит мне торт, и пение стихает.

– Ты опять забыл, да? – понимающе улыбается он.

Филос встает и спешно уходит из сада, растворяясь в темноте атриума. Амара с тяжелым чувством смотрит ему вслед. Она не может понять, от чего ей так больно: от голода или от одиночества. Разумнее было бы попросить Марту вынести в сад немного рагу, ведь Амаре ни к чему оставаться без ужина только потому, что Руфус не пришел, но ей не хочется окликать Филоса. Несколько месяцев назад ее положение было ниже, чем у любого из домашних рабов. Теперь им всем приходится прислуживать ей. Нетрудно вообразить, что другие рабы болтают за спиной Амары о госпоже — публичной девке.

– Да я вечно забываю, какое сегодня число, – бормочу я, смущенный всеобщим вниманием. Листер тоже широко улыбается; плащ он намотал на манер шарфа.

– Загадывай желание, Джим-Джем, – тихо говорит Роуэн.

Я смотрю на свечи и загадываю то же, что и всегда: быть счастливым. А потом разом задуваю. Все хлопают и радостно кричат.

Амаре больно думать, что Филос относится к ней с тем же презрением. Она знает, что скоро он уйдет в свою комнату — вернее, клетушку — крохотное, не больше кладовки, темное помещение под лестницей. Места там даже меньше, чем в каморке Амары в лупанарии. Но зато Филосу не приходится никого ублажать. Амара наливает себе еще вина. Она знает, что здесь Филос чувствует себя куда более одиноким, чем в доме Руфуса, где у него наверняка полно друзей — такая вторая «семья» в господском доме появляется у каждого раба. Вероятно, Филос возмущен, что ему пришлось променять все это на полупустой дом Амары. Еще труднее представить, что творится в головах у двух других рабов. Привратник Ювентус всю ночь, сгорбившись, просидит в своей конуре, из которой не может выйти даже для того, чтобы поспать. Марта ляжет в тесной комнатке наверху. В воображении Амары возникает чулан в доме Феликса: Руфус начал снимать эту комнатку за несколько месяцев до выкупа, чтобы спасти Амару от еженощных страданий в лупанарии.

– Сколько у нас времени, Таш? – спрашивает Роуэн, водружая торт на барную стойку.

«Парис, наверное, до сих пор там спит», — думает Амара, вспомнив съежившегося на полу соседа. Она почти не обращала на него внимания. Юный раб, принадлежащий Феликсу, и полусвободная проститутка вряд ли могли подружиться. Вообще-то большую часть времени в чулане Парис и Амара перебранивались, но теперь Амара вспоминает о парнишке с чувством, напоминающим симпатию.

– Полчаса, не больше.

– Успеем.

Листер включает музыку, и я узнаю одну из наших любимых групп, The Killers. В старые добрые времена мы слушали их в музыкальном классе и дома, закрывшись втроем в чьей-нибудь комнате.

— Проклятая идиотка, — бормочет Амара, не стесняясь ругаться в одиночестве. Она отпивает из стакана. Вино обжигает. Амара скучает не по Парису. Образы подруг из «Волчьего логова» так ярки в ее памяти, что кажутся более реальными, чем сад, в котором она сидит. Амара знает, что в этот час они готовятся к наплыву посетителей, перебрасываясь шутками, чтобы рассеять мрак. Интересно, осталась ли у Бероники баночка золотой краски для глаз, удалось ли ей сегодня улучить хоть минутку наедине со своим любовником Галлом, подтрунивает ли над ней по-прежнему Виктория? Амара крепче сжимает ножку бокала. Виктория. Их с Амарой связывает не только любовь, но и кровавый долг — священные узы по меркам богов и людей. Если бы не Виктория, Амара бы погибла. Рискнув всем ради Амары, Виктория убила человека и спасла подруге жизнь. Но Амара так и не отблагодарила Викторию. Напротив, став любовницей богача, она оставила подругу чахнуть в лупанарии.

Я чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Листер принимается скакать и подпевать, плащ задорно хлопает у него за спиной. Он носится по гостиной, пытаясь расшевелить стилистов, даже Сесили призывает танцевать, но безуспешно – она слишком занята, что-то печатая в телефоне. Наконец Листер подходит ко мне, берет за руки и тащит через всю комнату к дивану. Мы прыгаем на нем, как на батуте, и я вспоминаю батут в саду у Роуэна. Наверное, он до сих пор там стоит.

По телу Амары разливается чувство вины, жгучее, словно напиток в бокале. Она переводит взгляд на портрет Дидоны: теперь на стене угадываются лишь его темные очертания. Но и они становятся неясными, когда глаза Амары наполняют слезы.

– Иди к нам, Ро! – зовет Листер. Он задыхается от прыжков, а я смеюсь над выражением лица Роуэна – эта выразительно поднятая бровь уже стала его фишкой. Тем не менее он покорно бежит к нам и запрыгивает на диван, чтобы меня обнять, отчего я чуть не падаю и смеюсь еще громче.

— Доброй ночи, подруга, — обращается она к стене. Осушив бокал, Амара встает и уходит. Наутро Марта уберет все, что осталось на скамье.

Музыка грохочет, начинается припев, и мы поем вместе с The Killers. Мы до сих пор помним слова, хотя в последний раз слышали их очень давно – то ли несколько месяцев, то ли несколько лет назад. Да я наши собственные песни быстрее забываю.

Отис Клайн

– Ну что, каково тебе быть девятнадцатилетним? – спрашивает Роуэн, перекрикивая музыку.



Чужие грехи

– Чувствуешь холодное дыхание смерти? – подмигивает Листер.

Нет. Кажется, я чувствую себя счастливым. Пусть и ненадолго.

Вокруг красные стены. Феликс сидит спиной к Амаре, но рано или поздно обернется. Амара открывает рот, чтобы закричать, но не может издать ни звука. Хочет убежать, но ее ноги наливаются свинцом. Амара просто не может переставлять их достаточно быстро. Вот он стоит рядом с Амарой; в руках у него нож, которым он орудовал на Сатурналиях, в ту ночь, когда умерла Дидона. Амара знает, что он возьмет ее силой и что она не сможет этому помешать. Феликс нацеливает клинок на глаз Амары.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Может, мое желание сбылось?

— Я скучал.

Многие спрашивали, как создавались романы «Воин Марса», «Изгои Марса» и «Опасная планета», и выражали удивление, почему образ доктора Моргана появлялся в каждом из этих романов.

Проснувшись, Амара судорожно ловит воздух. Лицо ее залито слезами. Она не сразу вспоминает, где находится. Затем она забирается с головой под одеяло, борясь с желанием разрыдаться, впиваясь ногтями в ладони, стискивая кулаки. Охваченная ужасом, Амара все же понимает, что уродливые опухшие глаза ей ни к чему.

АНГЕЛ РАХИМИ

– Он неплохо смотрелся в первом романе, ничего не скажу, – укорял меня один из читателей, – но на третий раз уже поднадоел. Надеюсь, больше он не появится.

— Это пройдет, — шепчет она, задыхаясь в темноте и сдерживая слезы. — Пройдет.

Когда Блисс уехала, все пошло наперекосяк. Мы с Джульеттой отдалились, и теперь я уже не могу винить в этом Мака.

Иные считали, что образ этот вполне уместен во всей серии романов и что ему даже мало отводилось места и мне следовало бы уделить ему больше внимания в сюжете.

Теперь, когда Амаре ничто не угрожает, ночные кошмары мучают ее чаще, чем когда ей приходилось выносить ужасные страдания наяву.

Нет, я не вижу ничего плохого в том, чтобы дать друг другу немного пространства, но меня смущает то, что мы заполняем его неловким молчанием.

Как автор, я согласен с обоими критическими высказываниями. Образ доктора Моргана можно было бы и совсем исключить, а можно было бы усилить и заставить его играть самую важную роль. И я не преминул бы воспользоваться одной из этих альтернатив при написании второго романа, «Изгои Марса», если бы при работе над данной серией руководствовался только своими соображениями.

Под одеялом душно. Откинув его, Амара через силу вылезает из кровати. Становится на холодную плитку. Потягивается, чтобы прогнать страх, как будто его можно стряхнуть с кончиков пальцев. Спальня у Амары небольшая: в ней помещается лишь кровать и бельевой сундук, но здесь ей спокойно. Через окно, выходящее в таблинум[3], проникает только естественный свет. В нем мягко поблескивают ветви цветущей яблони, которыми расписаны стены. В альковах расставлены масляные лампы. Руфус говорит, что по ночам эти светильники напоминают звезды, виднеющиеся сквозь верхушки деревьев.

И хотя Блисс ясно выразила свое мнение о Маке, это не помешало Джульетте пойти с ним в супермаркет. Да, она ушла пятнадцать минут назад, пока я красилась в комнате. И даже меня не предупредила.

Но дело в том, что если имя «Доктор Морган» и является вымышленным, но таковое нельзя сказать о самом персонаже. По обычному стечению случайных обстоятельств я встретился с ним однажды в горах во время охоты на оленей. День стоял пасмурный, и я заблудился. По глупости я забыл прихватить с собою компас и теперь, чтобы сориентироваться, взобрался на самую высокую вершину.

Воспоминание о любовнике утешает Амару. Она подносит руку к сердцу. Руфус защитит ее от Феликса — как и всегда.

Обнаружив, что дома никого нет, я расплакалась. Нет, не закатила истерику, а просто расплакалась, как маленький обиженный ребенок. Я и сама понимаю, насколько это нелепо. В конце концов, что такого страшного сделала Джульетта? Подумаешь, ушла без меня в магазин. Неужели я настолько прилипчивая?..

Надо сказать, что горы эти не столь уж и громадные. А поскольку я вам раскрыл уже один долго скрываемый секрет, то признаюсь и еще в одном обмане. Если вы перечитывали начальные главы предыдущих книг, то обратили внимание, что, судя по моим описаниям, создается впечатление, будто бы доктор Морган пребывает в каких-то высоких горах, хотя я ни разу и не указывал их высоту. Они достаточно высоки для моих занятий спортом и для уединения доктора Моргана, но не стоит переоценивать их размеры.

Вытерев слезы, я иду на кухню и открываю тамблер, чтобы посмотреть последние дискуссии. Люди продолжают сходить с ума по поводу Джимми, Роуэна и Блисс и строят теории одна грандиознее другой. Например, что фотографию спящих вместе Роуэна и Джимми и фото Роуэна с Блисс слили в сеть пиарщики группы, чтобы внимание к «Ковчегу» не ослабло после окончания тура. Кто-то предполагает, что все снимки выложили сами Джимми и Роуэн, и это завуалированный крик о помощи: они любят друг друга и хотят рассказать об этом всему миру, но Роуэна заставляют изображать отношения с девушкой.

Амара одевается: звать на помощь Марту ей совсем не хочется. Она достает из сундука свой любимый наряд — белую тунику, подарок Плиния. Ткань кое-где потерлась, но у Амары нет платья красивее. Адмирал римского флота Плиний был бы патроном Амары, не перепиши он все права на Руфуса. Плиний даровал Амаре свободу и свое имя — Гая Плиния Амара, вольноотпущенная. Кажется, ей никогда не надоест повторять эти четыре слова, особенно последнее. Застегивая белую тунику на плече, Амара шепчет свой новый титул, как заклинание. Она надеется, что однажды снова встретится с адмиралом, чтобы поблагодарить его за все, что он сделал.

Из последних сил добравшись до вершины, я вдруг поскользнулся. С оружием и снаряжением я ударился о нечто похожее по звуку на стекло, и грохнулся на твердую, как бетон, почву. Правая нога подвернулась, и я потерял сознание.

Многие соглашаются со мной, что Роуэн и Блисс встречаются, а Джоуэн – лишь плод фантазии фанатов.

Отперев дверь, Амара выходит в соседнюю комнату. Там, сидя на табурете, ее уже ждет Марта. Она выглядит усталой. При виде госпожи она тут же вскакивает.

Когда я пришел в себя, то решил, что нахожусь в госпитале, поскольку надо мною хлопотали двое в белых халатах.

Люди разобщены и подавлены. Должно быть, именно так вчера чувствовала себя Джульетта. Я же на удивление легко смирилась с тем, что на самом деле нет никакого Джоуэна – и любви между Джимми и Роуэном. Наверное, в глубине души я давно знала, что это ложь.

— Тебе ни к чему вставать так рано, — смущенно говорит Амара. — Прошу тебя, отдыхай, пока я не позову.

Мужчину помоложе я счел студентом. Ну а другой, насколько я понял, был доктором. Гигантского, но пропорционального сложения, он обладал поразительной внешностью. Я еще ни у кого не видел столь высокого лба с такими выпирающими надбровными дугами, что кустистые брови, срастающиеся над орлиным носом, почти полностью прикрывали маленькие, блестящие, как бусинки, глаза. В постриженной клинышком бороде пробивались седые пряди, указывая на средний возраст этого человека.

•

— Господин сказал, что я должна служить тебе, — отвечает Марта, подходя к туалетному столику и жестом приглашая Амару сесть, чтобы заняться прической.

Закончив бинтовать мою пострадавшую, немилосердно ноющую ногу, он отпустил помощника, назвал меня по имени и представился сам. Я по-прежнему не вправе называть его настоящее имя, поэтому продолжаю представлять его «Доктором Морганом».

– Я смотрю, у кого-то хорошее настроение, – раздается у меня за спиной.

В полной тишине Марта приводит волосы Амары в порядок, расправляя гребешком помявшиеся за ночь локоны.

– Что это за госпиталь? – спросил я. – И как вы нашли меня?

Я в эту секунду мою тарелку из-под хлопьев и чуть не падаю с сердечным приступом – настолько была уверена, что дома никого нет. Бабушка Джульетты стоит на пороге кухни с чашкой в руках. Она присаживается к столу и подносит чашку к губам, не сводя с меня пытливого взгляда.

— А дома, в Масаде, ты тоже была служанкой? — вдруг спрашивает Амара.

– Вы не в госпитале, – отозвался он бухающим басом, – а по-прежнему в горах, в моем уединенном месте. Мои люди как раз ремонтируют застекленную крышу, сквозь которую вы провалились.

– Очень хорошее, – отвечаю я, что довольно-таки забавно, если вспомнить, что десять минут назад я рыдала взахлеб.

Марта так резко останавливает руку с гребнем в волосах госпожи, что Амара морщится от боли.

Почти месяц исцелялся я в этой секретной, прекрасно замаскированной обсерватории. Когда он узнал, что я писатель (а имя мое он выяснил путем элементарного заглядывания в мой бумажник), он попросил разрешения порасспрашивать меня под гипнозом, обещая все объяснить по окончании эксперимента и заверяя, что мне нет нужды беспокоиться относительно заданных вопросов.

— Кто тебе сказал?

– Радуешься из-за сегодняшнего концерта?

Не многое человеческие существа способны внушать доверие при первом же знакомстве. Доктор Морган принадлежал именно к такому типу людей. Я согласился. А впоследствии узнал, что если бы доктор Морган сразу не внушил бы мне доверия, то с легкостью добился бы моего согласия обманным путем. Хотя без моего полного к нему расположения, честно им заработанного, он не взялся бы за такую задачу.

— Наверное, ты сама, — отвечает Амара, не желая признаваться, что узнала это от Филоса.

– С ума схожу.

— Нет, я не была служанкой. Я была замужем, — глухо произносит Марта и вновь принимается за дело.

– Я должен попросить у вас прошения, – сказал он после окончания эксперимента. – Хоть вы и производите впечатление человека честного и надежного, я все же должен был убедиться, что в вашем характере отсутствуют те слабости, в силу которых вы могли бы разгласить секреты, которые ни в коем случае огласке не подлежат. У меня имеется некий материал, который идеально подошел бы для ваших сюжетов, но жизненно важно, чтобы некоторую часть полученных фактов вы сохранили при себе, не доводя до сведения публики. Всегда найдутся читатели, заподозрившие на основании этих материалов, что изложенное вами – не просто плод воображения. И эти читатели постараются выудить из вас те факты, разглашать которые никак нельзя.

Дороти снова отпивает из чашки.

Амару поражает мысль, что у Марты, быть может, есть дети и что она, вероятно, разбередила еще одну глубокую рану в душе служанки, чьих малышей похитили или убили.

Он пригладил бороду.

– Можно тебя кое о чем спросить?

— Прости, — говорит Амара. — Трудно быть вдали от дома. И от семьи.

– Разумеется, я мог бы, с вашего согласия, подстраховаться, заставив вас под гипнозом забыть то, что раскрывать нежелательно. Но это рискованная процедура, не дающая стопроцентной гарантии да еще и чреватая побочными нежелательными эффектами.

Я хватаю посудное полотенце.

— На все воля Божья, — отвечает Марта. — Не мне об этом судить.

– Тут уж вам судить, – сказал я.

– Да, конечно.

«И не тебе тоже», — заканчивает она про себя.

В последующие дни я узнал о занятиях доктора Моргана парапсихологией и телепатией. Я и сам кое-что почитывал из этой области, поэтому имел общие теоретические представления о том, что обмен мыслями, идеями и образами без какого-либо физического посредника не имеет ограничений ни в пространстве, ни во времени.

– Джу и Мак… Они вместе?

Доктор Морган уже не первый год занимался телепатией в свободное время, применяя ее на практике. Но, скрывшись в этом уединенном месте, он изменил поставленную перед собою задачу.

Оу.

Амара решает отступить. Пускай Марта хранит свои тайны. Ведь у нее в конечном счете больше ничего нет. Амара закрывает глаза, воображая, будто волосы ей укладывает Виктория, будто пальцы, что касаются ее головы, принадлежат тому, кто ее любит. В лупанарии Виктория всегда будила подруг утренней песней, какой бы темной ни была ночь накануне. Одно лишь воспоминание о нежном голосе Виктории заставляет Амару улыбнуться. Марта молча доводит прическу Амары до идеала и протягивает госпоже зеркало, чтобы та накрасила глаза. Когда с этим покончено, госпожа и служанка отправляются в разные стороны и обе, как кажется Амаре, выдыхают с облегчением.

– Мне удалось улучшить теорию, – пояснил он. – Я решил, что необходимо построить аппарат, который мог бы улавливать мысленные волны и усиливать их. Но и в данном случае моя затея не имела бы смысла, если бы прибор не был в состоянии улавливать волны, излучаемые другим таким прибором, построенным другим человеком для передачи и усиления их.

– Ну… Такое дело… – Что я должна ответить? – Они могли бы, но… Они только на этой неделе впервые увиделись вживую, так что все непросто.

Амара выходит в сад. На скамье пусто, кувшин и бокалы убраны. Над головой раскинулось бледно-голубое небо нового дня с едва взошедшим солнцем. Амара чувствует запах свежести, который еще витает в воздухе. В фонтане с мраморной Венерой, облокотившейся на край бассейна, чуть слышно журчит вода. Амару захлестывает волна счастья. Быть свободной — значит наслаждаться тем, что тебя окружает.

– Понимаю… – Дороти задумчиво кивает и ставит чашку на стол. – Понимаю.

Я уже давно был поклонником жанра фантастики и не раз подумывал о работе в ней. Я всегда гордился своим воображением, но даже и представить себе не мог, слушая рассказ доктора Моргана о том, что человек, построивший такой мысленный проектор, обитает на Марсе. Хоть я и с нежностью относился к рассказам Эдгара Раиса Берроуза о похождениях Джона Картера, я прекрасно сознавал, что, в силу известных нам фактов, существование прекрасной цивилизации на этой планете почти невозможно. Об этом я и заявил, оперируя цифрами и фактами.

Амара наклоняется, чтобы осмотреть кустик тимьяна, который вчера оборвал Филос, и выяснить, не растут ли здесь другие целебные травы. Она живет здесь уже несколько месяцев, но не обращала на них внимания.

Какое-то время она молчит, а я комкаю несчастное полотенце, не зная, куда себя деть.

— К чему это преклонение перед цветами? Посмотри, ты вогнала их в краску!

– Разумеется, пока мы не высадимся на Марсе, окончательно убедиться в этом мы не сможем. Но известные факты говорят за то, что Марс Берроуза не существует, – закончил я.

– Она столько говорила об особенном друге из интернета, но теперь я не уверена, о ком именно шла речь: о нем или о тебе. – Дороти грустно улыбается. – Я просто хочу разобраться…

Услышав знакомый голос, Амара от неожиданности вскакивает на ноги.

Доктор Морган кивнул.

Все мы хотим.

— Руфус!

– Совершенно верно, – сказал он. – Такой цивилизации на Марсе не существует.

– А что она говорила об этом друге?

Патрон рассматривает Амару, стоя у входа в сад. Она бросается ему в объятия.

И поведал мне о своем чувстве потрясенного неверия, посетившего его в момент, когда аппарат принял мысленное послание человека, который представился существом людского рода, марсианским ученым и психологом Лал Ваком. Но и Лал Вак был не менее изумлен, когда доктор Морган представился тоже существом людского рода и ученым с Земли. Лал Вак был полностью уверен, что на Земле нет человеческой цивилизации. И в доказательство приводил цифры и факты.

– Что наконец-то у нее появился кто-то, с кем ей нравится общаться. – Дороти пожимает плечами. – Джу нелегко пришлось в последнее время, но она не любит обсуждать свои проблемы. И у нее никогда не было близких друзей. Поэтому я обрадовалась, когда в ее жизни появился такой человек, пусть и в интернете. Интернет-дружба ведь тоже считается?

— Прости, что огорчил тебя вчера, дорогая, — произносит Руфус, с силой прижимая Амару к груди. — Пришел, как только смог.

Секрет же заключался вот в чем. Оба, и доктор Морган и Лал Вак, не ошибались. И в самом деле, ни один человек не мог обитать на планете, о которой известно, что она необитаема, – но это в том случае, если бы оба ученых существовали в едином пространстве и времени. Но описываемая Лал Ваком Земля имела образ, соответствующий третьей планете солнечной системы несколько миллионов лет тому назад.

Нелегко пришлось? О чем она? Мне нестерпимо хочется спросить, но я боюсь показаться грубой.

– Я, как и вы, – сказал доктор Морган, – прочитал немало таинственных и фантастических историй. Некоторые из них действительно произвели на меня жутковатое впечатление. Но все это ничто по сравнению с жутью общения с человеком, который умер много миллионов лет назад и от цивилизации которого и следа не осталось.

Амара неотрывно смотрит на Руфуса обожающими глазами. Она так боится потерять расположение покровителя, что ей кажется, будто она и вправду его любит.

– Конечно, считается! – восклицаю я вместо этого.

— Я очень рада, что ты здесь, — говорит она, подставляя губы для поцелуя. — Вот только не знаю, смогу ли простить Гельвия за то, что он тебя задержал.

– Хорошо. – Дороти вдруг качает головой. – Вы только посмотрите на меня, пристаю к друзьям внучки, лезу в ее личную жизнь…

Вот так все и началось. Доктор Морган предоставил мне несколько толстенных, отпечатанных на машинке рукописей, переплетенных по отдельности, и я в хронологическом порядке прочитал повествования о Гарри Торне[1], о племяннике Моргана, Джерри[2], и о Роберте Грендоне.[3] Так я узнал, что Лал Вак был современником одного венерианца по имени Ворн Вангал и что в то время на Венере тоже существовала цивилизация.

Руфус с тяжелым вздохом опускается на скамью.

– Да все нормально.

С помощью Лал Вака доктор Морган успешно осуществил обмен личностями между двумя марсианами и двумя землянами, чьи физические и умственные кондиции настолько совпадали, что позволяли осуществить подобный обмен. С помощью определенных методов, которые я пока не могу предать огласке, доктор Морган оставался в контакте со своими эмиссарами на Марсе, с которыми предполагалось сотрудничество. Но первый из людей прервал контакт, и выяснилось, что выбор его оказался катастрофической ошибкой. Таким образом на Марс отправился Гарри Торн, чтобы обменяться сознанием с марсианином, чье тело занимала личность Френка Бонда, земного уголовника.

– Просто Джульетта ничем со мной не делится, а я сейчас как никогда хочу быть рядом.

— Надо же быть таким спесивцем! — говорит он, положив руку на колено Амары, усевшейся рядом. — Ты никогда не угадаешь, что он задумал. В конце мая он хочет устроить Таврийские игры[4], чтобы умилостивить подземных богов.

– Понимаю, – киваю я.

Он Ворна Вангала доктор Морган узнал об устройстве и работе пространственно-временного аппарата, приводимого в движение телекинезом. Посредством этого-то аппарата и отправился во плоти на Марс племянник Моргана, Джерри. Но что-то случилось при возвращении. Доктор Морган пытался вернуть аппарат на Землю пустым, в свое собственное время, чтобы и впоследствии переносить землян на Венеру, но аппарат пропал.

В смысле – сейчас?

— Но зачем? — тревожно спрашивает Амара.

– Можно было бы построить и другой, – рассказывал мне доктор Морган, после того как я закончил чтение приключений его племянника, – но Ворн Вангал и я решили, что проще пользоваться системой обмена личностей, если имеется землянин или пара подходящая. – Он указал на две оставшиеся мне для чтения рукописи. – А в них повествуется о том, что произошло с теми двумя, кого я отправил на Венеру: с Робертом Грендоном и Боргеном Таккором.

Дороти тяжело вздыхает, не замечая моего замешательства.

— Помнишь, как нас потряхивало в январе? Гельвий уверен, что грядет очередное сильное землетрясение.