Ночь упала холодная, ветер завивал песок пляжа и гребни волн. Несколько шхун вышли в море. Такой ветер не пригоняет бурю. В воздухе тонко разлетались песчинки, уносимые ветром до самых городских улиц. В церкви шла служба. Туда направлялись женщины, кутаясь в шали, мужчины группами спускались по склону холма. А ветер летал между всеми этими людьми… Колокола празднично звонили. Лавки закрывались, нижний город пустел.

– Гнусная ложь! – вскричал Смит. – Ты сам их убил! Это оговор! Неужели вы все не понимаете этого?

После обеда старый Франсиско вышел из дому. Он шел поболтать на церковный двор, рассказать историю, послушать другую. Гума зажег трубку, он собирался позднее подойти на пристань, взглянуть, разгрузили ли уже судно, узнать, не найдется ли какой работенки на завтра. Ливия мыла посуду, живот уже очень мешал ей, лицо ее как-то посерело, последний румянец сбежал со щек. Она каждый день теперь ходила на прием к доктору Родриго. Ее мучила тошнота, и вообще она плохо себя чувствовала. Гума незаметно наблюдал за ней. Она входила и выходила, мыла оловянные тарелки, большие грубые кружки. Собака, черненькая шавка, недавно подобранная на улице, хрустела рыбьими костями в кухне на глиняном полу. Пустая чашка отдыхала на краю стола. Гума услышал, как Руфино поднялся со стула у открытого окна соседнего дома. Наверно, кончили обедать. Он говорил с Эсмералдой. Гуме казалось, что это здесь, в комнате, они говорят, так явственно можно было расслышать каждое слово.

– Почему вы решили, что убийца – Смит? – спросил полковник Бертон.

— Пойду поговорю с полковником Тиноко насчет этих мешков, что промокли. Будет скандал, вот увидишь.

Эсмералда говорила очень громко:

– Я должен внести одно уточнение в свое заявление, – сказал Тарзан. – Их убил Кэмпбелл. Фамилия этого человека не Смит, а Кэмпбелл. Настоящее имя человека, которого убили прошлой ночью, не Питерсон, а Зубанев!

— Можно я схожу взглянуть на праздник? Церковь, говорят, так разукрашена! А потом, это в честь моей святой…

— Иди, но возвращайся пораньше, я сегодня завалюсь рано.

– Говорю вам, это подлая ложь! – закричал Смит. – У тебя нет против меня никаких улик! Ты ничего не сможешь доказать!

Зачем она так громко говорит? Наверно, чтоб и он ее услышал, подумал Гума. Да вовсе и не пойдет она в церковь, обманывает… Из окна видна была церковь, так ярко освещенная, словно большой океанский пароход… А если и пойдет, так, верно, с Ливией, которая конечно же, захочет помолиться за будущего сына. Колокола звонят, созывая людей на праздник. Ветер порывисто влетает в окно. Гума высовывает голову, вглядываясь в свинцовое небо. Красивый вечер! Однако ночь, что последует за ним, не обещает ничего хорошего. Луна убывает, тончайшим желтым серпом висит она на небе… Из-за стены послышался голос Руфино!

Тарзан выпрямился в полный рост, возвышаясь надо всеми. Люди притихли, даже Смит.

— Ты здесь, братишка?

— Здесь.

– Лейтенанта Бертона убил очень сильный человек, левша, у которого отсутствует средний палец на правой руке, – произнес Тарзан. – Рана, оказавшаяся смертельной для Бертона, могла быть нанесена только в том случае, если нож держали в левой руке. На его горле остались отпечатки большого, указательного, безымянного пальца и мизинца.

— Иду ругаться к старому Тиноко.

Как вы, наверное, заметили, у Смита Или, вернее, Кэмпбелла на правой руке нет среднего пальца. Я также обратил внимание на то, что, когда попросил мужчин показать свои ножи, Кэмпбелл был единственным, кто передал мне оружие левой рукой. Ножевая рана в груди Зубанева была нанесена ножом, который держали в левой руке.

— Ты не виноват.

— Но старик упрям, как черепаха: ей отрежешь голову, а она шевелится, жить хочет.

— Ты ему объясни.

— Я на него раза два как цыкну, так он своих не узнает…

За стеной Эсмералда прощалась:

— Я скорехонько назад буду…

Голос Руфино донесся глуше:

— Обожди-ка, мулатка, дай я разнюхаю, сильно ль ты загривок надушила.

Гума почувствовал какую-то дурноту. Он не хотел больше никаких встреч и видеть-то ее не хотел, но эти, глухим голосом сказанные слова обожгли его, словно Руфино только что украл у него что-то. А ведь на деле он украл у Руфино… Шаги Эсмералды удалялись. Руфино снова заговорил громко:

— Моя мулатка в церковь пошла… — И крикнул ей вслед, внезапно вспомнив: — Черт тебя дери, да что ж ты Ливию не зовешь?

— Она сказала, что пойдет с Гумой. — И шаги замерли вниз по склону.

Теперь слышалось, как Руфино, оставшись один, расхаживает по комнате. Гума снова взглянул в небо. Ветер крепчал, редкие звезды вынырнули из-под туч. «Будет буря», — подумал он, Ливия кончила мыть посуду, спросила:

— Хочешь пойти взглянуть на праздник?

Она была бледна, очень бледна. Платье спереди было короче, приподнятое огромным животом. Она была, наверно, смешна. Но Гума ничего этого не замечал. Он знал только, что у нее в животе сын от него, что она поэтому больна, а он ее предал. Он слышал, как Руфино ушел, издали что-то приветливо крикнув на прощанье. Ливия стояла подле, ожидая ответа на свой вопрос.

— Иди переоденься.

Она прошла в комнату, но сразу же вышла, потому что в дверь постучали.

— Кто там?

— Свои.

Однако голос был чужой, они не помнили, чтоб когда-либо слышали его. Ливия подняла на Гуму глаза — в них был испуг. Он встал.

— Ты боишься?

— Кто б это мог быть?

Стук возобновился.

— Да есть тут кто-нибудь? Это что: кладбище или затонувший корабль?

Пришелец был моряк, это ясно. Гума открыл дверь. В темноте улицы блеснул огонек трубки, и за огоньком смутно виднелась какая-то большая фигура в плаще.

– Но мотивы этих убийств?! – вырвалось у Романова.

— Где Франсиско? Где этого чумного гоняет? Что он еще не помер, это я знаю, такого барахла и в раю не надобно…

— Его нет дома.

– Полковник Бертон найдет их у Кэмпбелла под рубашкой! Это бумаги, которые вез с собой лейтенант Бертон, когда его сбил самолет-преследователь, в котором летели Кэмпбелл и Зубанев. Я знаю, что Питерсон, или, вернее, Зубанев, находился в том самолете. Второй человек хромал, когда отходил от самолета. Этот человек – Кэмпбелл, который называет себя Смитом.

Ливия испуганно смотрела из-за спины Гумы. Фигура в плаще двинулась, будто намереваясь войти. И так оно и было. Голова просунулась в дверь, осматривая помещение. Кажется, только сейчас пришелец заметил Гуму.

— А ты кто такой?

– Но почему Смит, или Кэмпбелл, или как его там зовут, хотел убить Бертона и Питерсона? – спросил Джон Рамсгейт.

— Гума.

— Черт дери, да что за Гума? Думаешь, я обязан знать?

– Ему и Зубаневу были нужны бумаги, находившиеся у Бертона, – объяснил Тарзан. – Никто больше о документах не знал. Кэмпбелл понимал, что если он выкрадет бумаги и оставит Бертона в живых, то лейтенант немедленно начнет энергичное расследование среди участников сафари. Он должен был убить Бертона. Зубанева он убил, чтобы не делиться с ним деньгами, которые надеялся выручить за эти бумаги, уже проданные ими заочно итальянским властям. Эти документы, – Тарзан внезапно рванул рубашку на груди Кэмпбелла, – находятся здесь!

Гума начинал раздражаться:

Полицейские поволокли за собой Джозефа Кэмпбелла, он же Джо-дворняга,

— А вы-то кто?

– Как вы узнали, что Зубанев находился в том итальянском самолете? – спросил Рамсгейт с любопытством.

В ответ фигура сделала еще шаг и ступила на порог. Гума вытянул руку и загородил вход:

– Я нашел его перчатку в задней части кабины, – ответил человек-обезьяна.

— Что вам надо?

Рамсгейт в замешательстве покачал головой.

Фигура оттолкнула руку Гумы и так и пришпилила его к стене — так что один из самых сильных людей на пристани не мог и пошевелиться. Фигура обладала, казалось, силой двадцати самых сильных людей на пристани.

– И все же я не понимаю, – произнес он. Тарзан улыбнулся.

Ливия вышла вперед.

– Это от того, что вы – цивилизованный человек, – сказал он. – Лев Нума или леопард Шита поняли бы. Когда я нашел эту перчатку, то понюхал ее. Поэтому я носил с собой в памяти запах Зубанева. И по запаху Питерсона понял, что он на самом деле Зубанев. Следовательно, Смит не кто иной, как Кэмпбелл. А теперь…

— Чего вы хотите, сеньор?

Тарзан замолчал, обводя людей взглядом.

Пришелец отпустил Гуму и вошел в комнату, слабо освещенную керосиновой лампой. Теперь Гума ясно видел что перед ним старик с длинными седыми усами, гигантского роста. Плащ его слегка распахнулся, и Ливия заметила, как сверкнул за поясом кинжал. Старик жадно осматривал дом в красноватом свете коптилки, удлиняющем тени:

– Я возвращаюсь домой, – сказал он. – До свидания, друзья мои. Было приятно снова встретиться с соплеменниками, но зов джунглей сильнее. До свидания…

— Значит, этот болван Франсиско живет здесь, так ведь? А ты кто такая? — Он тыкал пальцем в сторону Ливии.

И Тарзан из племени обезьян возвратился в джунгли…

Она намеревалась ответить, но Гума встал между нею и гостем.

— Сначала скажите нам, кто вы!

— Ты сын Франсиско? До меня не доходило, что у него есть сын.

— Я его племянник, сын Фредерико. — Гума уже раскаивался, что ответил.

Старик взглянул на него с испугом, почти с ужасом.

— Фредерико?

Взглянул на Ливию, потом снова на Гуму.

— Это твоя жена?